На пределе

Ледяной удар разорвал сонное забытье, ворвавшись в сознание, как обжигающий холод сквозь пелену дремоты. Марк вздрогнул всем телом, мышцы резко сократились, еще до того, как мозг успел осознать происходящее — мокрая, ледяная тряпка прилипла к его лицу, словно живая, наполняя ноздри резким, едким запахом хозяйственного мыла. Он инстинктивно поднялся вверх, снимая с себя мокрую ткань, и первое, что увидел — Женю, стоящего у соседней кровати, спокойно застегивающего ту самую рубашку, ту, что Марк сам недавно стирал. — Это месть, — пробормотал брюнет, нарочито медленно поворачиваясь спиной, словно давая тому время рассмотреть каждый жест, каждую деталь. И тут в груди Марка что-то ёкнуло — странно, неожиданно, вопреки всем законам их вражды. Он должен был взорваться, должен был рявкнуть что-то злое, швырнуть в ответ ботинок или хотя бы обозвать его всеми возможными словами, но вместо этого по телу разлилось тепло — не просто тепло, а что-то глупое, щемящее, почти предательское, смешанное с удовольствием. Удовольствием от того, что вчера они разговаривали без привычной грубости, от того, что Женя надел эту рубашку, хотя мог бы выбросить, от того, что сейчас стоял перед ним, явно довольный своей мелкой победой, но без настоящей злости — скорее с каким-то странным вызовом. — Ну и меткость у тебя, Поляков, — выдавил Марк, чувствуя, как губы сами растягиваются в ухмылке, против его воли. Голос звучал хрипло, но без обычной язвительности, которая всегда вкладывалось в их диалоги,— Может, научишь так же? — юноша швырнул мокрую тряпку на пол. Он видел, как напряглись чужие плечи под рубашкой, как сжались пальцы на последней пуговице. Видел, как дрогнул уголок рта — почти незаметно, но для Марка, который годами изучал каждую гримасу брюнета, это было как вспышка молнии. И в этот момент блондин понял страшную вещь: ему нравилось это. Не просто дразнить Женю, а именно... это — странную игру, где они оба притворялись, что ненавидят друг друга, хотя уже давно всё было иначе. Женя так и не ответил. Вот только когда он на пару секунд развернулся, Марк увидел, как тот быстро проводит языком по губам, будто пытаясь сдержать то, что нельзя было допустить, то, что могло разрушить все их тщательно выстроенные баррикады. За окном вставало солнце. Обычный день, обычная вражда. Но что-то всё-таки изменилось — почти неуловимое, как едва уловимый запах розового мыла на воротнике рубашки и как странный комок в горле, который юноша никак не мог проглотить. И Марк, к своему ужасу, понял, что хочет, чтобы этот момент длился дольше. — Меткости? — Женя, резко обернувшись, фыркнул, но голос предательски дрогнул на последнем слоге. Он быстро прикусил губу, будто пытаясь загнать обратно этот нечаянный провал, — Ты бы лучше стирать научился. Рубашка после тебя стала такой ужасной! Ложь. Марк знал это. Он помнил, как несколько дней назад тщательно стирал эту самую рубашку, даже когда остальные вещи полоскал кое-как. Блондин медленно поднялся с кровати, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. В детском доме они привыкли к дракам, грубости, резким словам, но не сегодня. — Ага, конечно, — его голос прозвучал не так громко, как он хотел, — Значит, ты просто так её надел? Меня обрадовать? Тишина в комнате стала невыносимой, даже привычные звуки — храп мальчишек, скрип пружин, шум ветра за окном — куда-то исчезли. Женя замер, будто пойманный на месте преступления. Его пальцы снова потянулись к пуговице рубашки, к тому месту, где ткань расходилась, обнажая ключицу — это был нервный жест, который Марк замечал только в те редкие моменты, когда брюнет терял контроль, когда его обычная холодная уверенность давала трещину. — Заткнись, — прошипел он, но без привычной злости, скорее... смущённо. И тогда Марк сделал то, чего не должен был. Он шагнул вперёд. Ближе. Ещё ближе — так, что между ними осталось лишь несколько сантиметров, и он почувствовал, как взгляд напротив дрогнул, как зрачки расширились, ловя чужое движение, как дыхание стало чуть чаще и прерывистее. — А если я не хочу? — прошептал Марк, намеренно опустив взгляд на чужие губы, — Покусаешь, как в тот день? —  мысли путались, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно по всей комнате, но когда Женя резко вдохнул, а его рука дёрнулась вверх — не для удара, а будто чтобы схватить, удержать, притянуть — Марк понял, что игра закончена. Игра, которой никогда не должно было быть. И тогда, словно спасаясь от нахлынувшего чувства, блондин резко щёлкнул пальцами по лбу Жени. — Вот тебе за мокрую тряпку! — между ними повисло молчание. Марк чувствовал, как по спине бегут мурашки, как в горле стоит ком, мешающий сделать вдох, а Женя стоял, слегка дрожа, его обычно бледное лицо покрылось лёгким румянцем, а глаза были широко раскрыты — в них читались испуг и растерянность. Брюнет резко толкнул Марка и отпрянул назад, и, забыв, что сзади ещё есть кровать, рухнул на неё. Старые пружины жалобно заскрипели под весом. — Что ты... — начал он, но голос предательски дрогнул на последнем слове. Женя быстро прикусил губу, словно пытаясь загнать обратно эту невольную слабину. Его пальцы судорожно вцепились в край одеяла, на котором он сидел. — Ой, кстати. Подожди, — Марк, не дав договорить, медленно отошёл к своей тумбочке. В комнате стояла та особенная тишина, которая бывает только в предрассветные часы, когда большинство ребят ещё спят, а воспитатели не начали утренний обход. Он опустился на корточки перед старенькой тумбочкой, на поверхности которой были выцарапаны инициалы предыдущих обитателей. Деревянная дверца со скрипом поддалась, открыв содержимое — на удивление, аккуратно сложенные вещи, несколько тетрадей и потрёпанные книги. Марк порылся внутри, шурша бумагами, пока его пальцы не наткнулись на знакомый переплёт, — Держи, — блондин вернулся к Жене и протянул ему экземпляр "Мальчика со шпагой". Женя принял книгу. Его пальцы автоматически нашли место на корешке, где кожа уже стёрлась от многочисленных прикосновений. Он перевернул её и замер — на пожелтевшем форзаце детским почерком было выведено: "Марк Шевченко". Буквы слегка растеклись, словно кто-то когда-то писал их дрожащей рукой. — Ты же никому ничего не давал своё, — пробормотал он, проводя подушечкой пальца по надписи. Марк зевнул, нарочито громко, и повалился на кровать брюнета, закинув руки за голову. — Ну так ты не просто кто-то, — он прикрыл глаза, делая вид, что собирается спать, но уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке, — Только смотри, не зачитай до дыр. Она мне ещё нужна. Женя сидел неподвижно, сжимая "Мальчика со шпагой" в руках. Он вдруг осознал, что держит в руках не просто книгу - а кусочек чьей-то души, доверенный ему вопреки всем их ссорам и "войнам". Его пальцы невольно сжали переплёт чуть крепче, как будто боясь, что подарок может исчезнуть. Комната снова погрузилась в тишину, но теперь это была другая тишина —тёплая, наполненная невысказанными словами, которые, возможно, когда-нибудь будут произнесены. В углу комнаты скрипнула кровать. Из-под скомканного одеяла поднялся старший парень — Слава — семнадцатилетний юноша с широкими плечами и грубыми чертами лица, на котором застыло вечное выражение недовольства, его густые брови, будто нависшие тучи, всегда казались готовыми сдвинуться в гневе, а глаза, узкие, острые, привыкли смотреть на мир с вызовом. Он протёр руками слипшиеся веки, зевнул так, что хрустнула челюсть, и уставился на них, будто не веря собственному зрению. — Чё за...? — его голос, хриплый от сна, разорвал утреннюю тишину. Он знал их — Женю и Марка — как вечных соперников. Они ссорились из-за всего: из-за места на редких мероприятиях, из-за взглядов, брошенных не так, даже без причины, в коридорах толкались, на занятиях перебрасывались колкостями, а в столовой могли запросто плюнуть друг другу в тарелку. А теперь Женя сидел на кровати, держа в руках потрёпанную книгу, а Марк лежал рядом с каким-то странным, непривычно мягким выражением лица. Слава приподнялся на локтях, его брови поползли вверх, почти скрываясь под чёлкой. Взгляд скользил от одного к другому, пытаясь разгадать этот немой спектакль. На его лице застыло недоумение — эти двое, которые ещё вчера готовы были убить друг друга, сейчас выглядели... дружно? — Вы... это... мирно? — он произнёс это слово так, будто оно было ему незнакомо, будто язык отказывался выговаривать его, — Без драк? Без криков? Марк резко выпрямился, а лицо его снова стало привычно колючим. — А тебе какое дело?  Женя, к собственному удивлению, не подхватил перепалку, он лишь провёл ладонью по обложке, будто поглаживая кошку, и пробормотал, не поднимая глаз:  — Заткнись, Слава. Ещё рано.  И что было удивительнее всего — Слава замолчал. Он ещё секунду смотрел на них с немым вопросом, потом фыркнул и плюхнулся обратно на подушку, бормоча что-то про "с утра мозги не варят" и "бред какой-то", но уголком глаза он всё равно следил за ними — за тем, как Женя осторожно убирает книгу в тумбочку, как Марк ложится на свою кровать. Из коридора донёсся звук включённого радио. Начиналось обычное утро в детском доме, но для этих двоих что-то изменилось безвозвратно.

***

  После уроков двор превратился в настоящее поле боя. Солнце уже клонилось к горизонту, отбрасывая длинные синие тени от голых деревьев на снег. Младшие воспитанники, воспользовавшись минутным отсутствием воспитателей, с визгом носились по заснеженному пространству, превратив тихий зимний вечер в хаотичное сражение — снежки летели во все стороны, смех и визги разносились эхом между кирпичными стенами. Но Женя не участвовал в этом веселье.  Он сидел на качелях, цепенея от мороза. Металлические цепи под ним звенели от ветра, а сиденье, покрытое ледяной коркой, пробирало холодом даже сквозь толстые брюки. Его пальцы, покрасневшие и одеревеневшие, держались за цепи, будто боясь, что если он разожмёт хватку — его унесёт куда-то, где уже не будет ни людей, ни детского дома дома, ни самого себя. Неожиданно в спину ему врезался снежок. Не обычный рыхлый комок, а плотно слепленный ледяной снаряд, от удара которого по спине пробежала волна боли. Женя обернулся нарочито медленно, чтобы не дать понять, насколько сильно ударил снежный шар. Марк стоял в десяти метрах и уже лепил новый, перебрасывая его с руки на руку. Его пальцы покраснели от холода, но лицо светилось знакомой ухмылкой — той самой, наглой, вызывающей, которая преследовала Женю во сне при высокой температуре. — Ой, я случайно, — крикнул Шевченко, размахивая руками, словно дразня, — Хотел в голову попасть!  Женя встал, чувствуя, как снег забивается за воротник. Он не спеша нагнулся и слепил свой снаряд – плотный, идеально ровный. Они метались по двору, используя каждое укрытие: углы здания, заснеженные кусты, голые деревья. Снежки летели точно и жёстко, иногда попадая в цель с глухим шлепком, иногда разбиваясь о стены. Дыхание у обоих участилось, горячий пар клубился в морозном воздухе, щёки горели от холода. Временами они замирали, выжидая, изучая движения друг друга, как хищники перед прыжком. Женя, увлёкшись погоней, не заметил чего-то, лежавшем на снегу: нога запнулась, и он полетел вперёд, врезаясь лицом в сугроб, из-за чего холод обжёг кожу,  Он отпрянул, отчаянно выплёвывая ледяную крошку, и когда зрение прояснилось, перед ним возникла протянутая рука. — Сдаёшься? — но в голосе Марка не было привычной издёвки. Брюнет грубо оттолкнул протянутую руку и поднялся сам. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, пар от их дыхания смешивался в морозном воздухе, создавая призрачную завесу между ними. — Я тебя ещё выиграю, — пробормотал Женя, и Марк вдруг рассмеялся — резко, искренне, почти по-дружески. — Обязательно. Но не сегодня, — он швырнул последний снежок куда-то за спину Жене — даже не пытаясь попасть — и, развернувшись, зашагал прочь. Его следы чётко отпечатались на нетронутом снегу, оставляя за собой дорожку, которая медленно заполнялась падающими снежинками. Брюнет смотрел ему вслед, ощущая странное сжатие в груди. А снег продолжал падать, мягко засыпая следы, стирая границы между враждой и чем-то более хрупким и опасным. Вдалеке ещё слышались крики младших ребят, но их веселье казалось теперь таким далёким, будто происходило в другом мире.

***

Женя сидел на своей кровати, поджав колени к груди, и медленно перелистывал страницы потрёпанного томика "Мальчика со шпагой".  Книга была старой — такой старой, что корешок давно разошёлся. Где-то за стеной поскрипывали половицы, изредка доносились приглушённые голоса из коридора — дети бегали, а воспитатели пытались заставить их пойти спать, некоторые, постарше, уже шли умываться. Женя прислушался к знакомым звукам: шаги затихли в дальнем конце коридора, и он снова открыл форзац. Под жирной надписью "Марк Шевченко", выведенной с такой силой, что грифель карандаша врезался в бумагу, виднелись другие буквы — бледные, почти стёртые, но всё ещё различимые. "Саша Ковалёв" — детский почерк, аккуратный и неуверенный, будто писавший боялся оставить след своего присутствия. Имя было перечёркнуто несколько раз с такой яростью, что в одном месте бумага порвалась, оставив маленькую дырочку. Резкий хлопок двери заставил Женю вздрогнуть. Он закрыл книгу но вопрос уже засел в голове: кто этот Саша, чьё имя Марк сохранил, но при этом перечеркнул? За спиной раздались шаги. Брюнет обернулся и увидел Славу. Тот стоял, склонив голову набок, его внимательный взгляд скользнул по книге в Жениных руках, затем поднялся к лицу. — Ты у Марка забрал, что ли? — спросил Слава, и в его голосе прозвучало недоверие. Женя покачал головой. — Нет, он сам дал, — он поднял книгу, показывая форзац, — Кто такой Саша Ковалёв? Лицо Славы внезапно изменилось. Его обычно весёлый взгляд стал серьёзным, даже настороженным. Он медленно опустился на соседнюю кровать, пружины скрипнули под его весом. — Он сам дал? — переспросил Слава, и в его голосе Женя уловил что-то необычное. — Невозможно... — юноша несколько раз переспросил, точно ли Женя говорит правду, его пальцы нервно теребили край одеяла. Затем он оглянулся на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и наклонился ближе, понизив голос до шёпота, — Если хочешь знать, кто такой Саша, то спроси у Люсички-певички, но только когда будешь один с ней, — с этим словами он поднялся и вышел из комнаты. Люсичка-певичка... Так в детдоме звали Людмилу Сергеевну, бывшую солистку какого-то провинциального хора, которая теперь работала учительницей музыки. Она была тихой, всегда аккуратно одетой женщиной с седыми волосами, собранными в тугой хвост. Её руки, покрытые тонкой паутиной морщин, умели извлекать из старого пианино в актовом зале удивительно тёплые, печальные мелодии. Она пришла в детский дом давно — настолько давно, что, казалось, стала его частью. Эта женщина знала и помнила всех детей, которых учила последние двадцать лет. Значит, она знала и Сашу. Женя осторожно закрыл книгу и положил её обратно в тумбочку, пока ещё никто из мальчишек не пришел. Завтра он найдёт способ поговорить с Людмилой Сергеевной наедине. Что бы ни скрывалось за этим перечёркнутым именем — он узнает правду. А пока юноша лёг, укрывшись одеялом, где-то в коридоре раздавался громкий смех — наверное, Марк снова над кем-то подшучивал. Но сегодня в этом смехе Жене почудилась какая-то натянутость, словно за привычной маской балагура скрывалось что-то совсем другое. А может Женя просто никогда не замечал этого.