На пределе

Яростный ветер, словно озлобленный сторож, яростно бился в оконные рамы, заставляя стекла дрожать тонким, нервным звоном. За ночь мороз нарисовал на них причудливые узоры – кристаллические паутины, расползающиеся от углов к центру. Женя проснулся не от привычного скрипа двери, грубого окрика воспитателя или толчка в бок, а от резкого лязга – металлическая спинка его кровати содрогнулась под чьим-то ударом, передавая холодную вибрацию по всему телу. Он резко открыл глаза, и первое, что увидел — заиндевевшее окно, сквозь которое пробивался бледный рассвет, второе — знакомый силуэт, склонившийся над ним. Марк стоял, уже полностью одетый, в своей рубашке с закатанными рукавами, демонстрируя руки. В его пальцах болталась грязная тряпка, пропитанная дешевым одеколон, который он стащил где-то у старших. – Ну же, Поляков, проснись! – голос Марка звенел неестественной веселостью, слишком громкой для этого утра. Женя моргнул, пытаясь стряхнуть остатки сна. В полумраке спальни, где двадцать мальчишек еще мирно посапывали под тонкими одеялами, Марк казался каким-то чужим — слишком живым, слишком ярким. Его светлые волосы торчали в разные стороны, будто он и не ложился спать, а глаза блестели — зеленоватые, холодные, но снова живые. — Тебе нравится? — Марк размахивал тряпкой перед самым его лицом, заставляя Женю морщиться от резкого запаха, — Мне показалось, вчера тебе было грустно без меня. Женя резко приподнялся на локтях, вспоминая, как нашел на своей кровати свою чистую рубашку, пропитанную приятным запахом. И к чему теперь этот клоунский спектакль? Пальцы сами собой сжались в кулаки. Он замахнулся вперед, но Марк, словно предугадав это движение, ловко отпрыгнул назад, задев соседнюю кровать. Пружины жалобно заскрипели, и мальчишка, что спал на ней, сонно застонал, переворачиваясь на другой бок. — Осторожнее, Поляков, ты же не хочешь опять быть с грязной рубашкой! — Марк бросил взгляд на Женю, медленный, оценивающий. В уголках его глаз заплясали знакомые морщинки — признаки надвигающейся насмешки, — Кстати, как тебе моя работа? Хорошо отстирал, да? Женя почувствовал, как по его щекам разливается горячая волна. Он вспомнил, как вчера неожиданно для самого себя прижал чистую ткань к лицу, вдыхая этот странный, но приятный запах. — Бесишь, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Марк уже отошел, смеясь и нарочито громко комментируя что-то, толкая по пути самых младших детей в комнате. Его голос, обычно такой уверенный, сегодня звучал чуть выше, чуть напряженнее обычного. Он швырнул тряпку в ведро для уборки, жестом, полным показного безразличия, и направился к двери. Женя медленно опустился обратно на кровать, сжимая в руках край одеяла. В спальне постепенно просыпались другие воспитанники, наполняя воздух сонным бормотанием и зеванием. Где-то за окном ветер продолжал свою однообразную песню, стуча голыми ветками по крыше. Они снова играли свои роли. Клоуна и угрюмого одиночки. Но теперь Женя знал – за этой маской что-то есть. Он глубоко вздохнул и начал одеваться. Впереди был долгий день, полный привычных ссор и насмешек.Но теперь, где-то в глубине, теплилось странное чувство – будто между строк этой серой жизни появился новый, едва различимый смысл.

***

Столовая встретила Женю привычным хаосом. Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь запотевшие окна, рисовали на полу геометрические узоры, пересекаемые тенями от неровно висящих ламп, и освещали лица детей — одни сонные, другие уже оживленные предстоящим днем. Марк уже занял свое коронное место у окна, окруженный свитой младших воспитанников. Он размахивал руками, изображая какую-то историю, и его голос, обычно такой насмешливый, сегодня звучал с непривычной хрипотцой. Его взгляд то и дело блуждал по помещению в поисках чего-либо. Женя, которого задержала одна из медсестер, оказался в столовой позже всех и подошёл к раздаче, но но почувствовал, как его резко потянул за рукав. — Эй, Поляков, — Марк стоял вплотную, ближе, в руках он держал миску, полную почти нетронутой каши, — Смотри, какой я добрый сегодня — принес тебе еду! — Отвали, — пробормотал, стараясь обойти Марка стороной. — Ну вот, а я только хотел помириться с тобой, — Шевченко театрально вздохнул и вдруг перевернул тарелку прямо на брюки Жени. Горячая манная каша растеклась по коленям, обжигая кожу даже через ткань. Вокруг раздался смех — сначала робкий, потом все громче, наглее. Женя даже не дрогнул. Он посмотрел на Марка, потом на свою испорченную одежду, и сильно ударил его в живот. Тот ахнул, согнулся пополам, но не упал. В столовой воцарилась тишина – даже самые шумные замолчали, затаив дыхание.  — Ну наконец-то! — Марк выпрямился, привычно ухмыляясь,  — А то я уже думал, ты совсем слабенький. Эти слова заставили Женю злиться сильнее и нанести новый удар куда-то в сторону щеки, на что получил то же самое. Все дети во всю наблюдали за происходящим, изредка выкрикивая что-то. Их разняла дежурная воспитательница, стоявшая на входе в столовую и не сумевшая вовремя подбежать к двум юношам. — К директору! Бегом! Они вышли из столовой под свист и смешки, и их шаги странным образом совпадали, как будто они маршировали под одну незримую музыку.

***

Кабинет директора дышал официальностью и холодом. Массивный дубовый стол, покрытый выцветшим зелёным сукном, занимал центр комнаты. На нём аккуратно лежали стопки документов, тяжёлая пепельница с окурком, застывшим в последнем издыхании, и чернильный прибор, покрытый тонким слоем пыли. Директор, Иван Сергеевич, сидел, откинувшись в кожаном кресле. Его морщинистое лицо с глубокими носогубными складками выражало не столько гнев, сколько усталое раздражение. Он смотрел на провинившихся поверх очков, медленно постукивая толстыми пальцами по папке с личными делами. — Ну что, герои, — его голос звучал хрипло, будто он выкурил за утро уже третью пачку "Беломорканала", — опять подрались в столовой. Не надоело? Марк стоял расслабленно, расставив ноги и спрятав руки в карманы темных брюк. На его лице уже проступал синеватый отёк под левым глазом от удара, но привычная ухмылка не сходила с губ. Женя, напротив, был напряжён как струна — его сжатые кулаки дрожали, а взгляд упорно цеплялся за окно, где сквозь снежную пелену тускло мерцали огни города. — Сегодня у нас будет концерт, — директор развернул папку, — Приезжает хор из школы-интерната №12. Все идут, — он сделал паузу, доставая из ящика толстый журнал, — Кроме вас. Марк резко поднял голову, и в его глазах мелькнуло настоящее, не наигранное возмущение: — Иван Сергеевич, да мы же просто...  — Молчать! — ладонь директора с грохотом обрушилась на стол, заставляя подпрыгнуть пепельницу, — Вы будете сидеть в классе музыки до конца концерта. Женя почувствовал, как гнев подкатывает к горлу. Он знал, что этот концерт — единственное мероприятие за последние три месяца серых будней, возможность хотя бы на час забыть о бесконечной рутине, увидеть новые лица, услышать живую музыку вместо радио в коридорах.  За окном снег валил всё гуще, превращая яркий свет в размытые пятна. Директор тяжело вздохнул, закрыл папку и вернул на место журнал, аккуратным почерком написав на нем что-то. — Вперёд, — он махнул рукой в сторону двери, — И чтоб я больше не слышал о вас до вечера. Когда они вышли в коридор, Марк вдруг резко остановился. — Ну что, Поляков, — тихо, но с издёвкой сказал он, — пойдём в нашу тюрьму?  Женя ничего не ответил. Он просто пошёл вперёд, чувствуя, как за спиной Марк замедляет шаг, будто давая ему время передумать, повернуться и уйти. Но брюнет только сжал кулаки ещё сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.  Где-то в глубине души он уже знал — этот день запомнится им обоим. Но не из-за наказания, а из-за того, что произойдёт во время него.

***

Длинный коридор дрожал от топота десятков ног и звонких детских голосов. Все воспитанники строем шли в актовый зал на праздничный концерт, толкаясь и перекрикиваясь. Марк пнул ближайший стул, и тот с грохотом отлетел к стене. — Вот чёрт! — его голос прозвучал неестественно громко в тишине опустевшего класса. Женя молча подошёл к окну, заложив руки за спину. За стеклом, в синеве ранних сумерек, горели редкие фонари, бросая на снег длинные дрожащие тени. Из трубы актового зала валил густой серый дым — видимо, растопили печь перед праздником. — Это все из-за тебя, — пробормотал Женя, следя взглядом за клубами дыма, растворяющимися в морозном воздухе. — Из-за меня? Это ты первый врезал мне! — Марк резко обернулся, его глаза вспыхнули. — А ты первый на меня вылил кашу! Где-то вдали заиграла гармонь — вероятно, начался концерт. Через стену доносились приглушенные звуки детского хора. Между ними повисла тишина, густая и неловкая. Марк вдруг засмеялся — не своим обычным нарочито громким смехом, а каким-то наигранным. — Ладно хоть не при всех отчитали. Женя смотрел в окно, чувствуя, как холодное стекло прохлаждает лоб. За спиной раздался шорох — Марк копошился в карманах своих брюк. — Вот черт, — пробормотал он себе под нос, — не зажигается. Женя обернулся. Блондин сидел на учительском столе, свесив ноги, и старательно тер спичечный коробок о штанину. Его пальцы дрожали от напряжения, а в уголке рта болталась сигерета. — Э-эх, — Марк наконец чиркнул спичкой. Огонек вспыхнул неровно, осветив его лицо снизу — резкие тени сделали цвет его глаз ещё глубже. Дым заклубился в воздухе, смешиваясь с пылью, витающей в солнечных лучах. Марк затянулся, зажмурившись, и заметил чужой взгляд на себе. — Чего уставился? Женя молчал. Он никогда не курил. В детском доме это было привилегией старших, способом показать свою значимость. А он... он всегда был слишком гордым, чтобы просить.  Марк усмехнулся. — А, понял... Хочешь? Он протянул сигарету, и Женя увидел, что кончик ее слегка влажный от слюны. — Не бойся, не укусит, — в голосе Марка прозвучали нотки чего-то неожиданного — почти нежности. Женя медленно шагнул вперед и взял сигарету. Пальцы их едва коснулись, но это мимолетное прикосновение почему-то заставило сердце биться чаще. — Вдыхай не сразу, — прошептал блондин, внезапно серьезный, — а то... Но Женя уже затянулся. Горячий дым ударил в горло, горький и едкий. Он закашлялся, глаза тут же наполнились слезами. Где-то рядом раздался сдавленный смешок. — Я же предупреждал, — Марк хлопал его по спине, и сквозь кашель Женя почувствовал, как чужие пальцы задерживаются на лопатках дольше, чем нужно, — Ну как? Женя вытер глаза, сделал еще одну затяжку — теперь осторожнее. Дым уже не казался таким едким. — Отстой, — пробормотал он, но сигарета так и осталась в его пальцах. Марк рассмеялся — по-настоящему, не своим обычным показным смехом, а каким-то легким, счастливым. — Привыкнешь. И они сидели так, передавая сигарету туда-обратно, а за окном медленно гас последний луч зимнего солнца.

***

Из-за стен доносились аплодисменты, сливаясь в один протяжный гул. Юноши сидели на подоконнике, окутанные сизым дымом. — Они там "Катюшу" пели, — сказал Марк, прислушиваясь к доносящимся звукам. Его голос звучал спокойно, почти задумчиво. Женя молча кивнул, выпуская колечко дыма. Оно медленно расплылось в холодном воздухе. Марк вдруг сполз с подоконника, подошёл к учительскому столу. После недолгих поисков открыл один из шкафов. — Эй, смотри... — в его руках оказалась гитара — старая, с отколотой кнопкой и потрескавшимся лаком, но целая. — Оставь, — буркнул Женя, но без привычной злости.  Марк уже перебирал струны. Звук был глухой, расстроенный, но он все равно фальшиво запел, корча при этом смешные рожи. — Расцветали яблони и груши... Женя не выдержал — фыркнул. Уголки его губ дрогнули против воли. Шевченко бросил музыкальный инструмент на ближайшую парту с преувеличенным вздохом. — Ладно, бездарь я. Они снова замолчали, но теперь тишина между ними была уже не такой напряженной. Где-то вдали хлопнула дверь — концерт, видимо, закончился. — Завтра, — вдруг сказал Марк, глядя в окно, — я на тебя опять кашу вылью.  Женя посмотрел на него и ухмыльнулся. — Попробуй только. За дверью уже слышались приближающиеся шаги. Они быстро разошлись по разным углам, делая вид, что сидят по-отдельности. Но на полу между ними ещё валялся один общий окурок, медленно тлеющий в полумраке опустевшего класса.