Многое может произойти за закрытыми дверьми || A lot can happen behind closed doors

Шэнь Цинцю снова рисует. Он стал часто делать это в последнее время, теперь, когда его самосовершенствование в уединении окончено и Бинхэ расположился в боковой комнате бамбукового домика, где на самом деле должно быть место старшего ученика. Рисование, очевидно, логичное занятие для главы пика! Особенно такого, как он, главы пика Цинцзин, который в основном считается вершиной творческих искусств. Но он не ожидал, что ему это так понравится. Или что он будет делать это так часто. Рисовать в стиле нынешнего временного периода оказалось намного легче, чем он ожидал, ко всему прочему это даёт ему баллы крутости за действия в характере персонажа! Кто знал, что оригинал был таким заядлым художником? Он находил такой созерцательный способ работать со своей кистью, он то точно знает - ему удалось найти некоторые из тех художеств! (Они были скрыты с глаз, словно грязный секрет, в задней части шкафа, заперты в сундуке-цянькунь, ключ от которого Шэнь Цинцю нашёл слишком уж легко. Признаться, это немного разочаровало в способностях оригинала – ложное дно в полке, серьёзно? Любой бы смог найти это! ) Это привело его к следующей проблеме; у него появились частые приступы головной боли, и он думает, что, возможно, совсем немного, мысли и чувства оригинала просачиваются в него через эту боль. Совсем чуть-чуть! И он был точно уверен в том, что их источник именно оригинальный владелец тела, потому что... Он всё время дёргается. Вы знаете, как когда вы идёте по коридору в общественном месте, который сейчас пуст, а затем вы поворачиваетесь за угол и внезапно практически врезаетесь в кого-то, а ваше сердце мгновенно уходит в пятки? Когда подсознательно вы знали, что есть шанс, что вы кого-то увидите при повороте, но их внезапное появление всё равно пугает вас? Да, это. Он продолжает испытывать подобное с Бинхэ. Он готов выпрыгнуть прямо из своей кожи, когда Бинхэ внезапно выходит из боковой комнаты или кухни, хотя его сознание прекрасно знает, что ученик находится именно там! И он знает, что это не привычка, перенятая из его старого мира, потому что Шэнь Цинцю жил с тремя другими родственниками, и всегда знал, что кто-то обязательно будет за углом. И он знает, что это не привычка из старого мира, потому что параллельно с мини-инфарктами, которые периодами приходят вместе с присутствием Бинхэ в бамбуковом доме, его гложет постоянный дискомфорт. Явное, но неразборчивое ощущение беспокойства, которое возникает при совместном проживании с кем-то. То, что заставляет чувствовать себя как, особенно недовольный и загнанный в угол, уличный кот. И опять же, он вырос с тремя родственниками! Это не могли быть его привычки. Это должно быть чувство проскользнувшее от оригинала, и оно совершенно выходило из-под контроля. Как он мог дать Бинхэ ощущение уверенности в своей принадлежности к секте и предоставить лучшие годы взросления, если само только присутствие ученика в бамбуковом доме заставляло ощущать себя ужасно незащищённым? В некоторые дни он просто не может избежать этого мучительного ощущения ужаса в его груди, когда возвращается в бамбуковый дом в конце дня, прекрасно зная, что скоро кто-то составит ему компанию. Даже если это Бинхэ. Чувство отсутствия личного пространства заставляет мурашки бегать по его коже, а плечи поднимаются к ушам при каждом шаге. Это неудобно, раздражающе. И совершенно не логично, это его дом! И это всего лишь Бинхэ, который сейчас представляет из себя безобидную маленькую белую овечку! Это не какой-то сломанный главный герой, готовый в миг оторвать конечности. Так что это не то, о чем следовало бы… волноваться. Однако это не останавливало его сердце от бешенного стука в панике каждый раз, когда он открывает дверь к, иногда, уже вернувшемуся Бинхэ, что преклоняется за столом как послушный ученик. Ох, и это ещё не говоря о его неустанно растущей неприязни к прикосновениям. Это должно иметь какое-то отношение к нелепому количеству слоёв одежды, которую он носит, и к скромным стандартам того времени - а также, конечно, к собственному неприятию оригинального владельца тела. Он знает, что он никогда прежде не чувствовал себя так некомфортно в присутствии кого-то другого! Конечно, он не был самым общительным человеком в своём старом мире, но он всё ещё помнит, как мог покинуть дом и быть среди кучи людей с относительной легкостью.  Здесь, однако, была совершенно иная история. Его личное пространство, казалось бы, удвоилось, нет, утроилось в размере, и это безумно раздражало. Самые худшие нарушители этого пространства были встречи глав пиков. Конечно они, кто же ещё? Направляться сквозь море учеников, заклинателей и посетителей Цюндин было кошмаром само по себе - ослабленным только тем фактом, что упомянутые горные обитатели расходились, как море перед Моисеем, когда замечали его приближение - но сидеть в закрытой комнате с одиннадцатью другими людьми, большинство из которых всё ещё не принимали его, несмотря на изменения? Ужасно. Впрочем, близость между ним и его братьями и сёстрами по оружию не так уж плоха.  У него есть достаточно пространства для манёвра и, на самом деле, стоило бы приложить усилия, чтобы протянуть руку и физически коснуться кого-либо.  Но всё же!! Слишком близко!! Шэнь Цинцю принял сознательное решение сидеть так близко к двери, как только модно было, но не настолько близко, чтобы совсем ничего не видеть — однажды он попробовал. Он не хочет говорить об этом инциденте. Один только стресс участит пульсацию в его груди. (Он также не хочет думать о том времени, когда он прибыл на встречу глав вершин и увидел главу пика Ниншу, сидящего в его кресле. До этого момента Шэнь Цинцю никогда не проявлял особой территориальности в отношении выделенных мест.  Однако он гордится тем, что так ничего и не сделал Чен Цинсуану за то, что тот сидел не на своём месте, но горькое послевкусие сохранилось до конца встречи. Он уверен, что все могли учуять его угрюмое настроение.) Ещё бы, всего несколько дней назад он чуть было не откусил голову бедному ученику во время уроков боевых искусств, когда тот случайно налетел на него после серии эффектных неудачных прыжков. Ребёнок был так испуган и раскаивался, что Шэнь Цинцю силой заставил себя вовремя опомниться и просто отругал его, вместо того, чтобы сразу содрать с бедняжки кожу, хлеща языком. Но— хватит о таких стрессовых вещах! Шэнь Цинцю рисовал, и когда он рисовал, Бинхэ прекрасно знал, что его не стоит беспокоить. И не стоит никому позволять, а иначе они попадутся под руку умеренно сердитого Шицзуня. (В последнее время его эмоции хоть и могут быть такими же изменчивыми, как у гормонального мальчика, но это не значит, что он не знал, как держать их под контролем!! У него все ещё была репутация, которую нужно поддерживать.) Его студия давала ему ощущение уединения, которого не позволяла ему даже спальня — Бинхэ мог постучать в дверь его спальни, чтобы предупредить обо всём, что требовало внимания, и, хотя он мог сделать то же самое в студии, факт оставался фактом: Шицзунь, прерванный в его драгоценное студийное время, явно не счастливый Шицзунь. На стенах были выгравированные заглушительные талисманы – работа оригинала, которую Шэнь Цинцю очень ценил. Это давало ему состояние душевного спокойствия, позволявшее делать то, что его образ не позволял ему вне этой комнаты — а именно, размышлять вслух сам с собой и напевать песни из своего старого мира, которые он не мог петь нигде. Некоторые песни, тексты которых он всё ещё помнил, с удовольствием слетали с его уст вполголоса. Это должно было быть формой медитации, должно было быть! Учитывая, сколько покоя это принесло ему, это не могло быть ничем иным, как формой медитации. В данный момент он просто позволял чувствам руководить его движениями кисти, напевая мелодию из какого-то мюзикла по мифу, на который наткнулся за несколько недель до своей смерти. Песни были настолько запоминающимися, что он выучил почти их все! Он пытался повторить инструментальные партии с помощью гуцинь и руана, но с переменным успехом. Рисование помогало ему избавиться от мигрени больше всего. С сегодняшнего утра у него никак не проходила убийственная головная боль. Настолько сильная, что он чуть не набросился на бедного Бинхэ во время завтрака, и всё что мог ребёнок – это чувствовать дурное настроение, исходившее от его учителя, и подавлено молчать, пока тот не уйдёт. Ух, этот ребенок… Шэнь Цинцю ещё не до конца подавил в себе чувство вины. Что-то в этом ужасном раболепии раздражало его, чего он не мог объяснить, отчего ему хотелось отшатнуться и огрызнуться. Что-то темное и глубокое в нём показывало свои зубы, желая протянуть руку и встряхнуть Бинхэ за это. Он пришел в ужас от собственных мыслей, а затем заперся в своей студии на весь остаток дня. Даже после смерти — или где бы там ни были оригинал — он всё равно продолжал усложнять жизнь! Вполне естественно, что Бинхэ стал тихим и осторожным, видя плохое настроение Шэнь Цинцю, обычно он бил мальчика по своей прихоти за воображаемые проступки! Ему придётся постараться лучше, чтобы убедить Бинхэ в том, что никакого наказания не последует. Ба. Предполагалось, что он будет рисовать, а не думать о вещах, от которых у него ещё больше разболится голова или испортится настроение! Он не хотел думать о Ло Бинхэ прямо сейчас — неожиданность даже для него самого! — он хотел сосредоточиться на запахе чернил и красок и на своём собственном мягком напеве. Он моргает раз, другой, и наконец сосредотачивается на картине. Бывает, как сейчас, что он отвлекается и рисует целые пейзажи, людей, что-угодно, сам того не осознавая. Это всегда была игра-угадайка того, что он создал, когда позволял своим мыслям блуждать восвояси. Некоторые из его работ были просто изображениями Цинцзин, некоторые— — горящего красного огня, запечатленного на холсте. И, как следствие, гарантированное отклонение ци, которое он отбросил. — Другие случаи не стоят упоминания. На этот раз он нарисовал мальчика, совсем юного, с темной кожей и ещё более темными волосами, и с улыбкой, которая была не совсем правильной. Прямо над уголком его губы родинка, искусно нанесённая, как будто её вручную оставил опытный мастер. Верхняя часть лица мальчика остаётся пустой, словно он родился без глаз. Но даже без них мальчик выглядит совершенно безмятежным и непредвзятым. М-м-м, нет, возможно, правильнее было бы сказать, что он выглядит пассивным? Умиротворённым? Шэнь Цинцю чувствует, как этот взгляд, хотя он и не нарисован, прожигает насквозь. Он тут же хмурится. На самом деле его головная боль ничуть не уменьшилась — вероятно, стала только хуже. В мальчике на картине есть что-то ужасно знакомое, как вертящееся на языке слово, которое он никак не может подобрать. «Не смотри на меня так.» - произносит он вслух, ба, он не планировал этого! Но, не то, чтобы его услышат. «Ты что, не знаешь, кто я?» Хм, нет, это спокойствие. Вот что это такое. Мальчик его успокаивает. Как не логично! Бесполезно, нелепо. Зачем ему рисовать мальчика, пытающегося его успокоить? Он был подонком, злодеем и взрослым мужчиной! Картина ничего не говорит, как и должна, это всего лишь влажные чернила и сухой пергамент. Однако уши Шэнь Цинцю всё равно горят, а глаза опускаются при виде улыбки на лице мальчика. Внезапно он понимает, что глубоко в душе ненавидит эту улыбку, она вызывает лишь отвращение. Такое отвращение, какое может вызвать только явная некомпетентность, приступ раздражения, который вспыхивает каждый раз, когда он видит объективно неправильное заявление в разделе комментариев ПГБД. Как будто он не может поверить, что кто-то может смотреть на него, такого подонка, как он сам, и всё ещё вот так улыбаться. Более того, это неправильно. Эта улыбка. Это— В ней есть что-то неправильное. Чего не может быть. Шэнь Цинцю никогда не ошибается в картинах, созданных в состоянии транса. Но сейчас это так, он смотрит на эту ошибку. Он ненавидит её. Эта ужасная улыбка. Она такая— такая неискренняя. Если ты собираешься улыбаться, то хотя бы сделай это искренне, а? Разве он этого не заслуживает? Длинные, тонкие пальцы опускаются в маленькую деревянную вазочку с красками, стоящую рядом с ним, и поднимаются обратно, капая мокрыми чернилами на столик, а затем на пол, на два последних слоя его мантии, которые он всегда снимает при входе в студию. Он тянется к холсту, чтобы— чтобы что? Стереть эту глупую улыбку с лица мальчика? Придать ей его собственное виденье, вернуть на место, как и должно быть, и к черту кисть? Этот несчастный ребёнок улыбается ему вот так. Эта улыбка слишком прямая, слишком идеальная. Она издевается над ним. В чем дело? Где подвох? Этот мальчик всегда улыбался неидеально, криво, что делало его настоящим, как вкус крови во рту, а теперь он не такой, и это неправильно. Он сам сотрет эту улыбку с лица мальчика, если понадобится, хотя бы для того, чтобы заставить его нацепить на лицо что-нибудь другое— Раздается стук в дверь, негромкий, нерешительный. Только благодаря своему опытному слуху заклинателя он смог уловить его. От этого звука у Шэнь Цинцю ужасно пульсирует голова. В затылке раздается скрежещущий звук, похожий на резкий удар по зубам. Он сжимает челюсти на чистом адреналине, когда к нему возвращается здравый смысл не дающий рычать без слов. Разве он не просил не беспокоить?— Его испачканные чернилами пальцы отдергиваются, словно от выстрела, от чего брызги чернил разлетаются в стороны. Их холодное прикосновение ощущается на лице. Его ногти больно впиваются в мягкую кожу ладони, и Шэнь Цинцю на одном дыхании возвращает себе вид недосягаемого заклинателя, выпрямляя спину. В ушах у него ужасно звенит. «Что.» - спрашивает он, возможно, слишком холодно. «Шицзунь?» - Тихо произносит Бинхэ, и звук этого детского голоса словно выливается ему на голову ведром ледяной воды. Осознание обрушивается на него, и чувство вины возвращается к нему, пробиваясь через слой прежнего раздражения. «Простите, что прерываю, но здесь Юэ-шибо.» Шэнь Цинцю всё ещё смотрит на свою картину, улыбка мальчика пылает под его веками, как огонь. Проходит мгновения, прежде чем он отвечает: «...Хорошо», - и наконец встает. – «Приготовь чаю, Бинхэ. Используй корень имбиря, из коллекции этого учителя, у него ужасно болит голова.» Он обходит табурет, с пальцев всё ещё капают чернила, и поднимает свои одежды со стула. Голова всё ещё болит, а на сердце ощущается странная тяжесть. Он не торопится надевать верхнюю одежду, мстительно завязывая каждую пуговицу и узел. Наверняка у Юэ Цинъюаня хватит терпения дождаться его, после того как он так грубо явился без предупреждения, а?