Истинный Виндсмерр

      Повезёт тем избранным, чьи сердца отыщут свою истинную половину сквозь хаос миров и случайностей. Их любовь будет как магический шторм – ослепительная молния страсти, громовые раскаты неистового влечения, ураган эмоций, сметающий все преграды. Но в самом центре этого вихря окажется тихий, тёплый глаз бури – место, где царит абсолютное понимание, где каждое прикосновение говорит больше, чем слова, а взгляды читают самые потаённые мысли.         Они будут казаться противоположностями – огонь и лёд, день и ночь, земля и небо. Но именно в этом контрасте кроется совершенная гармония. Его резкие черты смягчатся её нежностью, а её уязвимость обретёт опору в его силе. Их руки сплетутся, будто они всегда знали, как правильно держаться.         Их связь будет ощущаться физически – лёгкое покалывание кожи, когда они в одной комнате, странные сны, которые внезапно оказываются общими, способность чувствовать настроение друг друга через расстояния. Иногда им будет казаться, что они слышат биение сердец друг друга, даже находясь в разных концах замка.         Это не просто любовь. Это возвращение домой после долгих странствий. Это древняя магия, написанная в звёздах, выгравированная в самой ткани мироздания. Когда две потерянные половинки наконец соединяются, вся Вселенная вздыхает с облегчением – потому что так и должно было быть.  Ведь настоящая любовь – это не выбор, а судьба, против которой бессильны даже самые мощные заклинания.              Драко с привычной нежностью смотрел на свою истинную через столы в Большом зале. Её каштановые кудри красивыми ровными завитками струились по хрупким плечам, иногда подсвечиваясь от лучей яркого солнца. Глаза с привычной искоркой бегали по друзьям, иногда шуточно прищуриваясь от их разговора.        Последние недели подарили долгожданное тепло, и солнце, наконец, утвердилось на небосклоне как полноправный властелин дня. Его лучи стали художниками, щедро рассыпавшими золотистые искры по лицу Гермионы – каждая веснушка казалась крошечным отпечатком солнечного поцелуя. Они темнели, умножались, сливались в причудливые созвездия, придавая её обычно серьёзному выражению озорное очарование.         И да – Драко обожал эти веснушки.         В минуты, когда она, увлечённая книгой, не замечала его взгляда, он мысленно соединял их, как точки на карте сокровищ. Эта – у уголка губ, когда она сдерживала улыбку. Вон та – у переносицы, исчезавшая, когда она хмурилась. Особенно ему нравилась едва заметная, притаившаяся под левой бровью, появлявшаяся только в самые солнечные дни.         Они сводили его с ума сильнее любого зелья.         В такие моменты он понимал – никакое богатство, никакая магия не смогла бы создать ничего прекраснее этих случайных солнечных отметин, которые делали Гермиону... Гермионой. Совершенной в своём несовершенстве. Настоящей. Его.       Опустив взгляд на её губы, у него невольно появилась улыбка на лице. Не прошло и мгновения, как он ощутил на себе её взгляд — тёплый, словно солнечный блик. Подняв глаза, он встретился с её улыбкой — прежней, но теперь сияющей ещё нежнее, потому что эта улыбка была предназначена только для него. В такие моменты хотелось остановить время, чтобы сохранить этот образ в своей памяти до самой смерти. Ему больше ничего не нужно, если она будет смотреть на него так.               Еще на первом курсе между ними пробежала та искра, что обжигает сильнее любого Инсендио — но ни он, ни она не сумели распознать ее природу. Вместо признаний — язвительные шутки. Вместо нежных взглядов — соревновательные взоры исподлобья. Их тяга друг к другу проявлялась в самом странном: в том, как она нарочно толкала его плечом в коридоре, а он, проходя мимо, сбивал книги с ее рук — лишь бы услышать возмущенный возглас.         Но все изменилось незаметно на четвертом курсе после Святочного Бала.        Тонкое напряжение между ними натянулось, как струна, и в один неловкий момент — лопнуло.       Может, это был случайный толчок в переполненном коридоре. Может, слишком долгий взгляд, задержавшийся на секунду дольше положенного. Но в тот миг ее пальцы впились в складки его мантии, а его ладонь обхватила ее запястье — и между ними вспыхнуло то самое прикосновение, которого они так долго избегали.       В тот день они снова вцепились друг в друга, как два яростных клинка, скрестившихся в поединке. Он выводил её из себя — острым словцом, едкой шуткой, нарочито безобидной, но от этого лишь дразнящей сильнее. А она отвечала ему тем же, оттачивая каждую фразу, будто лезвие.       Но ему было мало.       Он хотел разжечь в ней настоящий огонь, хотел, чтобы её глаза вспыхнули гневом, чтобы губы дрогнули от возмущения, чтобы в её голосе прорвалась та самая страсть, которую она так тщательно скрывала. И он добился своего — одним точным, ядовитым замечанием, которое, наконец, сорвало с неё маску холодного равнодушия.       Она ударила первой.         Мощная пощечина, от которой голова Драко резко дернулась вбок. По щеке расползалось алое пятно, но в его глазах не было ни злости, ни даже удивления — только странное, почти торжествующее понимание.         — Наконец-то, — прошептал он, касаясь пальцами распухающей скулы.         И тогда Гермиона поняла: это не конец.                Это только начало.               После того удара что-то между ними переломилось. Теперь, встречаясь взглядами в переполненных коридорах Хогвартса, они не бросали язвительных колкостей, а застывали на мгновение, будто пытаясь разгадать внезапно появившуюся загадку. В их взорах читалось странное смешение непонимания и жутковатого, почти запретного интереса – как будто они случайно прикоснулись к чему-то древнему и опасному, но не могли заставить себя отступить.         Ссоры ушли, оставив после себя напряженную тишину, наполненную невысказанными вопросами. Теперь, когда их плечи нечаянно соприкасались в толпе, они не огрызались, а вежливо извинялись – но это не приносило облегчения. Наоборот, кожа в местах мимолетных касаний словно вспыхивала невидимым пламенем, оставляя после себя тлеющее жжение, которое не утихало еще долгие часы.         Гермиона ловила себя на том, что машинально прикасается к запястью, которое он однажды невольно обхватил, будто пытаясь запечатать в памяти это ощущение. Драко же, проходя мимо, замедлял шаг, чувствуя, как по спине пробегают мурашки – словно невидимые нити между ними натягивались, едва они оказывались рядом.         Они больше не кусались. Не спорили. Но это молчаливое перемирие было куда опаснее – потому что теперь между ними осталась только чистая, неразбавленная эмоция, лишенная привычных масок. И оба понимали: следующий шаг уже нельзя будет отыграть назад.              Их поставили в пару не случайно – слишком уж очевиден был баланс их умов, как две чаши весов, колеблющиеся в идеальной гармонии. Но когда дверь Выручай-комнаты закрылась за ними, оставив их наедине с книгами и невысказанными словами, воздух между ними стал густым, как неразбавленный зельеварный отвар.         Гермиона склонилась над пергаментом, но буквы расплывались перед глазами. Каждый нерв в ее теле был напряжен, словно ожидая разряда. Она чувствовала его взгляд – тяжелый, изучающий – и знала: если поднимет глаза сейчас, что-то необратимое произойдет.         Тишину разорвал скрип его стула.                — Мы должны это обсудить, — голос Драко звучал хрипло, будто он долго молчал.                — Обсудить что? — она все же подняла глаза и тут же пожалела об этом. Его серые глаза горели, как расплавленное серебро.                — Это. — он резко провел рукой по воздуху между ними. — То, что происходит каждый раз, когда мы в одной комнате. Каждый раз, когда проходим мимо друг друга, касаемся друг друга.               Гермиона почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки.                — Я не знаю, о чем ты...                — Врешь, — он встал, приблизился, и с каждым его шагом ее кожа вспыхивала жаром. — Ты чувствуешь это так же, как я.                Она сглотнула. О, как она чувствовала.              — Когда ты рядом, у меня сводит живот, — прошептала она, наконец сдаваясь. — Как будто кто-то затянул там узел. А когда ты проходишь мимо в коридоре...                — ...у тебя холодеют кончики пальцев, — закончил он за нее, и в его голосе прозвучало что-то дикое, торжествующее.                — Да. А еще... — ее голос дрогнул, — я чувствую твое настроение. Даже если не вижу тебя. Когда ты злишься, я начинаю злиться сама. Когда ты... когда ты смотришь на меня, у меня горит лицо.       Драко медленно провел пальцем по краю стола, оставляя за собой след на пыльной поверхности.                — А ты знаешь, что происходит со мной? — его голос стал низким, опасным. — Когда ты рядом, я слышу стук твоего сердца. Буквально. Оно стучит громче моего. А когда ты смеешься... — он сжал кулаки, — у меня перехватывает дыхание. Мне хочется смеяться с тобой в унисон.               Они замолчали, осознавая безумие своих признаний.                — Это... это ненормально, — пробормотала Гермиона, но даже ей самой слова казались фальшивыми.                Драко резко засмеялся – горько, без веселья.                — Ненормально? Грейнджер, это магия чище, чем все, чему нас учили в этих стенах.                Гермиона вскочила, опрокинув стул.                — Нам нельзя... мы не можем...                — Почему? — он тоже поднялся, и теперь они стояли нос к носу, их дыхание смешалось. — Скажи мне одну причину.                Причина, казалось ей, была.              — Я – маглорожденная. Ты – чистокровный. Между нами – пропасть, вырытая веками!              Драко опустил руку на стол и сжал её в кулак.               — А мне наплевать на эту пропасть. Ты думаешь, я не знаю, что говорят в моем доме? Но это... то, что между нами... это сильнее всех их предрассудков.              Она покачала головой, чувствуя, как слезы подступают. Почему-то хотелось рыдать.              — Ты ошибаешься. Это просто... химия, магия, что угодно! Но не...              — Не любовь? — он горько рассмеялся.— Тогда почему, когда ты ранена, у меня кровь стынет в жилах и я хочу умчаться на твоё скорейшее спасение, хотя это всего лишь порез от столового ножа? Почему я вижу твои сны? Почему... — его голос надломился. — Почему каждый раз, когда я пытался ненавидеть тебя, мир становился серым и пустым?              Гермиона закрыла глаза. В них стояли образы – его мать, смотрящая на нее с презрением, его отец... ее родители, которые никогда не поймут.               — Ты говоришь так, будто у нас есть выбор.              — Он есть. — Драко схватил ее за руки. Его пальцы жгли ее кожу. — Мы можем...              — Что? Сражаться против всего чистокровного мира? — она вырвалась. — Ты – наследник древнего рода. Я – …              —Ты – ты, — перебил он. — И если мир требует, чтобы я выбирал между своей кровью и тобой... — его глаза метали молнии. — Тогда я прокляну эту кровь.              В комнате повисла тишина. Где-то за стенами замка пели птицы, смеялись студенты. А здесь, в этой комнате, рушились столетние предрассудки.       Гермиона медленно подняла руку, коснувшись его щеки.              — Ты не понимаешь, что говоришь.              Он накрыл ее руку своей.               — Понимаю. Впервые в жизни я действительно что-то понимаю.