You can win, if you want

Воскресное утро Гарри Поттера, семнадцатилетнего юноши, началось как обычно, с грохочущих ударов дядиного кулака о дверь его спальни около шести утра и утробного рыка: – Вставай, дрянной мальчишка! Гарри с трудом подавил стон и желание укрыться одеялом с головой. Вся его жизнь была бесконечной борьбой, и в последнее время он как никогда раньше уже был готов сдаться. В доме Дурслей, своих дяди и тёти – он был всю жизнь чужим человеком. Рождённый вне законного брака, он с детства считался грешником, запятнанным, и его терпели только из благочестия и смирения перед богом. Сирота, он не знал родительской любви, в отличие от своего кузена Дадли, и всё же его учили быть благодарными хотя бы за то, что он имел: глубоко верующие Дурсли взяли его на попечение и таким образом не только спасли от жизни в детском приюте, но и боролись за спасение его бессмертной души. Они приучили его к каждодневному труду (юноша мыл посуду, полы, подстригал газоны около дома) и регулярному посещению церкви по воскресениям. С тех пор, как ему исполнилось три года, и он мог уже сам ходить и что-то говорить, он не пропустил ни одной мессы, всегда читал утреннее и вечернее правило, знал, как правильно вести себя истинному христианину в любой ситуации, однако даже это не делало его достаточно хорошим человеком для самых близких его родственников. Он должен был ежесекундно помнить (стараниями дяди и тёти), что он – плод блудного греха, что он всегда должен молиться ещё усерднее, трудиться ещё больше и – самое главное – постоянно каяться перед богом и церковью за само своё существование. Гарри принимал это как должное почти полных пятнадцать лет и действительно очень старался вывести из себя заразу первородного греха, пока с ним не стали происходить ужасные вещи, которые он не мог объяснить даже самому себе, и о которых, конечно же, боялся сказать кому бы то ни было. Он хотел бы взять хотя бы тайм-аут от бесконечных проповедей, золотого сияния крестов и созерцания статных фигур белобородых пасторов, хотя бы день побыть в одиночестве, но такой роскоши ему бы никогда никто не предоставил. Вставая с постели и натягивая изношенные вещи двоюродного братца, застиранные так, что их цвет почти стёрся до серых оттенков, Гарри попытался утешить себя двумя вещами: по воскресеньям он не готовит завтрак, потому что вся семья будет принимать святые дары, а ещё завтра начнутся летние каникулы, и хотя бы можно будет не корпеть над книжками. Ему предстоял выпускной класс, но Гарри не тешил себя надеждами, что Дурсли дадут ему поступить в хороший институт – максимум в колледж, на садовника или слесаря какого-нибудь. Поэтому нажимать на академические знания он летом не будет – в этом вряд ли есть какой-то толк. Между стрижкой и поливом газона у него, может, выдастся минутка побыть наедине с собой. А ещё этим летом ему исполнится восемнадцать, и Дурсли перестанут быть официально его опекунами. Что делать дальше в жизни, Гарри пока не представлял, но был уверен, что в любом случае найдёт себе занятие – в конце концов, ему часто твердили, что церковная община его не оставит, что на них всегда можно рассчитывать. При этой мысли на его лице появилась кривая и не слишком оптимистичная улыбка, но Поттер быстро её стёр, чтобы не получить лишний раз нарекания от Дурслей. Он спустился в ванную, умылся, почистил зубы и попытался тщетно пригладить непослушные вихры, которые, как говорили дядя с тётей, достались ему от одержимого сатаной отца и показывали, какой непослушный, непримиримый характер достался их непутёвому племяннику. Выйдя к входной двери, обнаружил Дадли, одетого с иголочки в какой-то новый костюм благородного тёмно-синего цвета и тётю Петунию в изящной кружевной шляпке. На их фоне он выглядел действительно последним оборванцем, и эта мысль, похоже, посетила не его одного – тётя тоже смерила его презрительным взглядом. Как будто он был виноват в том, что ради совершения аскезы в целях покаяния ему запрещали карманные деньги и новую одежду, и ему приходилось всё донашивать за братом. Последним из глубин дома показался Вернон Дурсль, огромный, усатый, в своём парадном чёрном костюме и фиолетовом галстуке. – Сегодня очень важный день, мальчишка, – угрожающе обратился дядя к Гарри, нависая над ним не столько из-за роста, сколько из-за своей толщины. – Не смей ничего испортить, ты меня понял? Я не потерплю никаких твоих выкрутасов. – Да, дядя, – покорно пробормотал Гарри, сглатывая горькую слюну вместе с желанием снова криво и печально улыбнуться. Можно подумать, у него был выбор – соглашаться или нет. Если верить Дурслям и пасторам, выбор за него сделали его небогобоязненные родители. – А что за день?.. – Поехали, а то опоздаем. Только после тебя, дорогая, – проигнорировал последний вопрос дядя, открывая дверь и провожая жену и сына до машины. Гарри уныло поплёлся следом, стараясь выглядеть достаточно несчастным, чтобы Дурсли были удовлетворены его раскаянием и желанием спасения, но не слишком, чтобы это не было принято за молчаливый протест и выражение неудовольствия. По приезде в церковь его первым делом, до службы, сгребли за загривок и отправили в исповедальню – полутёмную комнату с решётками, делающими её похожей на тюрьму. Впрочем, так оно и было – это место должно было напоминать тюрьму грехов, в которую заточён каждый человек с рождения. За решёткой маячила фигура пастора, который, по идее, оставался анонимным для исповедующегося, но не для Гарри: с его детства в этой церкви пасторы не менялись, и он хорошо знал голоса и манеры исповедовать каждого из них. Самым строгим был отец Аргус Филч, обожавший наказания и чаще всех докладывающий Дурслям о грехах племянника. Самым добрым был отец Филиус Флитвик, в своём понимании добра, конечно: от него сложно было добиться утешения, но и унижения от него никогда не было. Пастор Флитвик всегда был максимально отстранённым, говорил в основном заезженным цитатами из Писания и исповедь с ним переносилась также легко и отстранённо. Самым опасным в этой церкви был её настоятель – харизматичный и бесконечно мудрый отец Альбус Дамблдор. Он был очень привязан именно к Гарри, всегда замечал его, был с ним добр и приветлив, на исповеди вёл себя как настоящий добрый дедушка – и раньше Гарри искренне делился с ним всем, что болело в душé, но лишь со временем начал понимать, Дамблдор ведёт какую-то очень сложную игру. К этому пастору невозможно было не привязаться, его обожали все члены общины – за его сияющий взгляд поверх очков-половинок, мягкие, обходительные речи и участие в жизни каждого прихожанина. Но однажды Гарри узнал, что именно Дамблдор отдал его на воспитание Дурслям в качестве, как он сказал, послушания для семьи (ведь это благостно перед богом – дать приют сироте), и что ни разу с тех пор не попытался повлиять на их воспитательные методы. Разве что после голодного обморока Поттера на глазах всего прихода «настоятельно рекомендовал смягчить ему аскезу», иными словами, запретил им наказывать племянника голодным постом. Но никогда так и не попытался помочь Гарри по-настоящему, и от этой обиды у Гарри до сих пор на глаза порой наворачивались слёзы. Он любил этого пастора как своего дедушку, он жаждал этой любви, но в ответ получил только множество успокаивающих фраз и ни единого намёка на настоящую помощь. Поттер даже пытался поговорить с ним по душам, умолял забрать его от дяди с тётей, на что и получил ответ, что это крест, его земной труд, который ему обязательно зачтётся на небесах, поэтому сейчас нужно молиться за них и благодарить бога за все выпадающие на его долю трудности. – Итак, сын мой, скажи, в чём ты грешен и в чём раскаиваешься перед всемилосердным богом? – Гарри выдохнул с облегчением: из-за решётки послышался писклявый голос Флитвика. Можно было спокойно, нудно перечислять одни и те же грехи, что и в прошлые недели, и быть свободным минут через пять. «Какой же всемилосердный бог, – мелькнуло в голове у Гарри. – Если столько лет раскаяний не принесли мне своих плодов! Когда уже я буду помилован в очах твоих!» Подумал, и тут же содрогнулся: пришёл на исповедь, а сам ропщу! А ведь если раскаяние по-настоящему сильно в твоей душе, то сам дьявол отступит в страхе, а пока подобные искушения тебя одолевают – ты недостаточно стараешься. Ты сам зовёшь его к себе недостойным поведением перед богом, и господь попускает тебе все эти испытания. Все ответы на свои непростые вопросы и тяжкие сомнения он знал наизусть. – Роптал. Плохо слушался дядю и тётю. Был слишком любопытен. Недостаточно усердствовал в молитве. Отвлекался на молитве, качался с носка на пятку, – почти на автомате стал перечислять Гарри. – Нехотя вставал на службу утром. Смотрел телевизор. Флитвик пропищал какие-то стандартные слова о послушании и о премудрости, что есть страх господень и прочитал отпустительную молитву, после чего юноша, всё такой же подавленный, покинул исповедальню. На душе скребли кошки – он помнил, как летел в эту комнатку раньше, как на крыльях, какое облегчение испытывал каждый раз, выходя, будто бы действительно освобождался от ноши своих грехов. Помнил, какое удовольствие получал от мысли, что сегодняшние молитвы будут услышаны, что бог всегда будет рядом, что всё не зря. Он помнил, что искренне верил это, что чувствовал это всё – а теперь все эти чувства прошлого если и ощущались, то очень редко и словно во сне, сквозь какую-то пелену, а чаще всего вовсе не приходили. Было лишь ощущение смертельной усталости – не болезненной, но изматывающей, а в церкви вместо встречи с богом Гарри просто отыгрывал роль благонравного христианина. И сам себя за это презирал, но уже не мог больше пыжиться и убеждать себя в обратном. И при этом сам не понимал, почему так происходит. Тем временем в исповедальню зашёл Дадли и вышел тоже через несколько минут, неимоверно гордый, сияющий, как начищенная монета. «О чём каяться ему, – кисло подумал Поттер, глядя на это холёное лицо и сидящий по его шарообразной фигуре костюм. – Его родители не оставили ему в наследство блудного греха, который придётся отмаливать всю жизнь...» Развить до конца эту мысль ему не дали – заиграл орган, приглашая к службе. Занимая скамью вместе с родственниками, в окружении других благочестивых и нарядных прихожан, Гарри в очередной раз почувствовал себя неуместно – грязным, грешным, недостойным, словно бы тяжело больным. Из последних сил он попытался сосредоточиться на музыке и словах молитвы, уходя в лёгкий транс. Знакомые до последней буквы слова хоралов, градуалов, оффертория и евхаристии, отработанные до автомата движения давали возможность отвлечься от своих тяжёлых размышлений. Всё шло гладко, пока отец Альбус не взошёл на кафедру проповедовать. – Дорогие мои братья и сестры, сыны и дочери господа нашего Иисуса, – начал он с обманчиво-тёплой улыбкой, которая заставила Гарри поёжиться. У Дамблдора был пронзительный взгляд-рентген, и Поттер неиронично верил, что этот пастор видит всех насквозь. И очень боялся, что его новые постыдные тайны, среди которых отвлечение на молитве – последнее, о чём можно беспокоиться – давно ему известны. Ведь были вещи, которые он не мог, не имел моральных сил рассказать даже в исповедальне... – Как вы все знаете, любовь – это царица всех добродетелей. Мы живём и преодолеваем свои испытания с божьей помощью, чтобы в конце концов достигнуть этой добродетели. Чтобы обрести любовь ко всему миру, как и отец наш небесный, создавший нас не только из праха земного, но и – в первую очередь – из своей любви, по своему образу и подобию. Глаза тёти Петуньи мгновенно увлажнились от умиления (Гарри отчего-то стало противно), другие дамы на их скамье обмахивались веерами или уже тоже вооружались белыми платочками, чтобы промакивать свои благочестивые слёзы, мужчины выпрямлялись, словно пытаясь дотянуться до говорящего. Дядя Вернон выпятил живот так, что пуговица на его пиджаке грозилась лопнуть и отскочить в затылок пожилой женщины, сидевшей перед ним. Гарри Поттер был, кажется, единственным, кто страстно желал сбежать. – И достигаем мы этой божественной любви через любовь к ближнему. Для этого святая церковь способствует созданию малой церкви – семьи, союза двух сердец – мужчины и женщины. И у меня для вас радостная новость, мои дорогие. Этим летом в пору возмужания вступают наши юные прихожане – Дадли Дурсль и Гарри Поттер. Этим летом им предстоит найти себе невесту, а мы, как большая семья, поможем молодым людям подобрать им достойных кандидаток. Возможно, у вас или ваших знакомых-христиан из соседних общин есть порядочные семьи с девушками на выданье. Этим летом, я надеюсь, состоятся две помолвки, а после окончания школы в следующем году – два венчания семейных союзов. И прошу ваших молитв, чтобы господь дал мне дожить до этого дня – я лично держал на руках этих двоих, когда они были совсем крохами, и я хотел бы со спокойной совестью и чистым перед богом сердцем сам соединить их семьи брачным венцом. Под конец речи в длинной седой бороде святого отца скрылась одинокая слезинка, а женщины в церкви уже не скрывали своего экстатического умиления. Тётя Петуния рыдала в голос, обнимая своего сына и приговаривая: «Какой ты у меня уже взрослый, малыш!». Дядя Вернон похлопывал супругу по плечу, сконфуженно бормоча что-то вроде: «Ну-ну... Ну что ты...», а Гарри... Мечтал сейчас же провалиться сквозь землю. Его пронзали тысячи болезненных игл, его тошнило и выкручивало, и он только неимоверным усилием воли удерживал себя от того, чтобы не выскочить вон и бежать, не оглядываясь, чтобы потом упасть без сил. Сегодня его мир, в котором он ещё как-то пытался выжить, окончательно рухнул.