Белые крылья

Солнце заглядывало через высокие стрельчатые окна, расчерчивая пол ритмичными полосами теней. Свет отражался от белоснежных стен и потолков, бликовал на позолоченных рамах и забирался под веки, заставляя болезненно щуриться. Здание, которому больше сотни лет, просто не должно быть таким сияющим. Но в Пилтовере любят блеск — к месту он или нет. Любят ненужную мишуру. Любят причудливые барельефы, резные арки и абсурдно высокие потолки. Любят постройки, сотканные из света и стекла. И широкие мраморные лестницы. Черт бы побрал эти лестницы. Виктор привалился спиной к стене, немного смещая вес с больной ноги. Вперил взгляд в закрытую дверь аудитории. Он пришел рано. Слишком рано. Ни преподавателя. Ни других студентов. И ни одной гребаной скамьи на весь издевательски длинный коридор. В затопивших коридор солнечных лучах лениво парили пылинки. Их вид дарил странное удовлетворение. Всегда приятно обнаружить пятнышко неидеальности на фасаде тошнотворно идеального Пилтовера. Такие мелочи делали тщательно выверенные декорации Академии чуть более шероховатыми. Настоящими. Виктор глубоко вздохнул, прикрывая усталые глаза, под которыми уже успели залечь тени, несмотря на то, что учебный год начался меньше двух недель назад. Пожалуй, он мог позволить себе поспать подольше. Это была та самая ранняя пара, которая появляется в расписании далеко не каждый день, и на которую опаздывают даже преподаватели, что уж говорить о студентах. Но Виктор проснулся еще до будильника. Может быть, всему виной по-летнему яркое сентябрьское солнце, которое по-прежнему нещадно било в окно общежития с шести утра. Может быть, его патологическая пунктуальность. Может быть, тревога и ставшие обычными проблемы со сном. Почти наверняка — все вместе. В коридоре стояла удивительная тишина, если не считать глухих шагов и редких разговоров, долетавших с лестницы. Уже совсем скоро коридоры Академии наводнят сонные студенты со стаканчиками кофе; начнут обсуждать предстоящий день, совместными усилиями спешно доделывать домашки и навязчиво стучать по клавишам своих ноутбуков. Виктору повезет, если к полудню его не настигнет мигрень. Но пока — тишина. Свежий, ясный ум. Идеальная комбинация для того, чтобы, не теряя времени, почитать, повторить материал или заранее сделать задание на завтра. Виктор в очередной раз мысленно чертыхнулся на отсутствующую скамейку. Заниматься всем вышеперечисленным стоя, конечно, можно. Если только ты не Виктор. Чтобы держать учебник, тетрадь, ручку и трость одновременно, ему пригодилась бы третья рука. Поэтому оставалось просто ждать. Крайне непродуктивное занятие. Раз уж деваться некуда, стоило, пожалуй, хоть попытаться получить удовольствие от этого момента. Но пока вместо удовольствия Виктор ощущал только ноющую боль в колене, которая недвусмысленно намекала ему как можно скорее сесть. Глаза под сомкнутыми веками царапал фантомный песок — привычное последствие привычного недосыпа, даже не стоившее его внимания. А еще нестерпимо хотелось размять затекшие ото сна мышцы шеи. Виктор заключил, уж это маленькое удовольствие он себе позволить мог. Он плавно склонил голову набок. Потянул к плечу, растягивая деревянные мышцы, и с трудом сдержал удовлетворенный стон. Простые, мать его, радости жизни, когда твое тело натянуто как струна примерно… всегда? На лицо упал солнечный луч, заставляя непроизвольно поморщиться и зажмуриться еще сильнее, окрашивая внутреннюю сторону век акварельными разводами. Тепло. Медленный выдох. Виктор позволил себе понежиться так, словно еще лежал в постели, а не стоял посреди неприветливого коридора. Только теперь он понял, что, вообще-то, замерз. Воздух на улице казался неестественно прозрачным. Ломким. Такой бывает, кажется, только утром ранней осени, когда солнце еще яркое, а воздух — уже свежий. Еще чуть-чуть — и захрустит морозной коркой на лужах и инеем на еще не опавших листьях, чтобы спустя пару недель превратиться в сырую серую субстанцию, которая отберет всякое желание жить примерно на полгода и расползется ноющей болью по суставам. По крайней мере, так бывало там, откуда он родом. Отвернув лицо от окна, он медленно разлепил ресницы, пару раз моргнул, прогоняя из поля зрения цветастые круги и… снова наткнулся взглядом на солнце. Иного толка. Сияющие глаза. Лучистая улыбка. Предназначенная, по всей видимости, Виктору. Виктору? Он на всякий случай мотнул головой, окидывая взглядом коридор. Никого. Получается, и правда ему? Виктор слегка нахмурился, не понимая, как реагировать. От человека с тростью на улице почти всегда стыдливо отводят взгляд. Или коротко неловко улыбаются — и уже потом отводят. Как будто инвалидность заразна. Как будто его отличает от простых смертных что-то большее, чем бракованные мышцы и кости. Отличает настолько, что другим не ясно, как себя с ним вести. Быть заунитом в Пилтовере — еще более незавидно, чем инвалидом. Заунитам не улыбаются вообще. На них смотрят не с извинением, а презрением — или же не смотрят вовсе. Как на грязь под ногтями. Виктор был и тем, и другим. В глазах большинства это ставило на нем крест. Но улыбка Джейса Талиса не была ни мимолетной, ни извиняющийся, ни презрительной. Она была приветливой. Теплой. Слишком долгой, чтобы оказаться случайной. В своей оранжевой толстовке он и впрямь был как солнце. Не ясно, чего хотелось больше: оттаять под его лучами или, недовольно шипя, прикрыть глаза локтем и ретироваться в ближайшую прохладную аудиторию. — Привет! Не отвлекаю? — бойкий голос нарушил блаженную утреннюю тишину. Сонному и чуть разомлевшему было Виктору он показался неуместно громким. Отвлекаешь? Нет, скорее, озадачиваешь. За прошедшие десять дней учебы Виктор не запомнил в лицо и половины одногруппников — что уж говорить об именах. Но Джейса он запомнил. Такого невозможно не запомнить, даже если тебе, в общем и целом, плевать на то, кто тебя окружает. Эта особая порода людей встречается в любом коллективе. Их просто видно. Они чем-то выделяются из общей массы, но чем конкретно — объяснить невозможно. Чем-то неуловимым в голосе, взгляде, манере держаться. Кто-то называет это харизмой. Энергетикой. Природным магнетизмом. Черт знает чем еще. Быть может, все дело в уверенности в себе. Эти люди словно не боятся занимать собой место. Им даже не приходит в голову извиняться за свое существование. К ним тянутся. Вокруг них с пугающей скоростью образовываются стайки желающих подружиться и получить толику внимания — или хотя бы разделить одно пространство. Душа компании — так, кажется, про таких говорят. Вот почему Виктор был озадачен. Такие, как Джейс Талис, обычно не заговаривают с такими, как Виктор. Даже не замечают. Все еще не до конца веря в искренность намерений одногруппника, Виктор смерил его подозрительным взглядом и бросил первое, что пришло на ум при виде слишком жизнерадостного лица: — Ты всегда такой бодрый в восемь утра? — А ты всегда такой колючий? — парировал Талис. Впрочем, уязвленным он не выглядел. Судя по шальным искоркам в глазах, происходящее его скорее забавляло. — Ты же Виктор, да? Мы еще ни разу не разговаривали. Я Джейс, — крепкое плечо еле заметно дернулось, словно он собирался протянуть ладонь для рукопожатия, но в последний момент передумал и сдержался. От Виктора этот жест не укрылся. Запомнил его имя, значит. А вот жать руку побрезговал. Он сделал мысленную пометку. Неопределенно повел плечами и ничего не ответил. Джейс стащил с плеча рюкзак. Передумал, закинул обратно. Несколько раз сжал и разжал пальцы на лямке. Снова перевел взгляд на Виктора, приоткрыл рот, собираясь сказать что-то еще — но тут же захлопнул. Улыбнулся уголками губ, словно извиняясь. Скользнул глазами по закрытой двери аудитории, виду за окном и вперил их в носки кроссовок. Бедняга будто не знал, куда себя деть. Тишина между ними — застывшее масло, которое впору резать ножом. Виктору было все равно. Он привык, что его считают мебелью. С мебелью не ведут дружеских бесед. Пока Талис нервно теребил многострадальный рюкзак и изображал повышенный интерес к стенным панелям, Виктор украдкой бросил на него взгляд исподлобья, изучая. Джейс Талис выглядел как стереотипный персонаж подростковой драмы. Или комедии — как посмотреть. Виктор мог живо представить его капитаном футбольной команды, подъезжающим к школьным воротам в дорогой машине с откидным верхом и с хорошенькой, но не слишком умной подружкой в обнимку. Встреть Виктор такого на улице, а не в лучшем университете Пилтовера — не заподозрил бы в нем и намека на интеллект. Что он заподозрил бы — так это непомерное самомнение. Противный внутренний голосок недовольно шикнул: судить по внешнему виду — низко. Кому, как не тебе, это знать, Вик. Но фантазия продолжала услужливо подсовывать образы. Например, Виктор с легкостью мог увидеть Джейса Талиса на месте одного из тех хулиганов, что в детстве отбирали его трость, ставили подножки и ломали его самодельные игрушки, отправляя обломки в мутную реку. Но он… просто стоял и приветливо улыбался. И даже пытался завести разговор. Вроде бы искренне. Вскоре со стороны лестницы раздались приглушенные голоса, и из-за угла появились две девушки, спасая Талиса из капкана неловкого молчания. Облегчение, которое он испытал при виде них, ощущалось почти физически. — Серафина, Камилла, доброе утро! — Джейс повернулся к одногруппницам и одарил обеих такой же лучезарной улыбкой, какой пять минут назад удостоился Виктор. Вот только барышни куда охотнее пошли на контакт. Троица начала что-то оживленно обсуждать, но уже через несколько минут их прервали торопливые шаги преподавателя. Звякнули ключи. Мужчина средних лет, которого они видели в первый раз и который, очевидно, должен был стать их семинаристом по общей физике, бросил быстрый взгляд на студентов поверх круглых очков и неодобрительно цокнул языком. — И это все? Не густо. В Академии всего неделю — и уже расслабились. И тогда как по команде в коридор хлынул гул голосов, принося с собой все новые и новые лица. Часы показывали 8:33. По всей видимости, большинство студентов считали выше своего достоинства приходить заранее. Виктор на корню задавил язвительное замечание о том, что недовольный преподаватель, вообще-то, не шибко пунктуальнее своих подопечных. Он с усилием оттолкнулся от стены. Поудобнее перехватил ручку трости и сделал шаг к двери. И наткнулся на взгляд Джейса, который пропускал в аудиторию Камиллу. Виктор ожидал увидеть в нем осуждение. В самом лучшем случае — прохладный нейтралитет. Но ореховые глаза смотрели на него с чем-то подозрительно похожим на любопытство. Виктор закусил губу. Может ли быть, что этот парень и впрямь отнесся к нему… нормально? Стало немного неловко за собственную грубость. В конце концов, просто нормальное отношение — это уже много больше, чем Виктор мог рассчитывать получить в этих стенах. — Не всегда, — бросил он, поравнявшись с Джейсом в дверном проеме. — А? — Талис заторможено моргнул. — Я не всегда колючий, — тихо пояснил Виктор, не глядя на Джейса, и направился к месту в первом ряду. Наверное это было глупо. Наверное Талис уже давно потерял нить их диалога, начатого сугубо из вежливости. Но Виктор почувствовал себя обязанным ответить. Разговор был исчерпан. Джейс присоединился к знакомым на задних партах. Преподаватель выразительно прокашлялся. Виктор весь обратился в слух. *** Чернила ложились на бумагу плотными, нестройными рядами. Резво переворачивались листы тетради. Виктор сосредоточенно переносил на страницы формулу за формулой, не отрывая взгляда от доски. Речь профессора Хеймердингера была беглой, линейная алгебра — непростой. Оставалось удивляться, откуда в пожилом декане было столько энергии. К середине лекции огромная доска оказалась сплошь испещрена мелкими символами. Меловыми многоэтажными зданиями высились нагромождения матриц. От них слегка рябило в глазах. Виктор записывал все. Стискивавшие ручку пальцы уже начинали немилосердно ныть и грозились вот-вот потерять чувствительность, если бы не спасительный стук в дверь. В проеме показалась голова ассистентки профессора. Обменявшись с ней парой фраз, Хеймердингер обернулся к студентам. — Вынужден на три минуты вас покинуть, молодые люди. Никуда не разбредаемся и не шумим. Виктор размял одеревенелые пальцы и лениво осмотрелся по сторонам. Повисшее в воздухе отчаяние было почти осязаемым. По аудитории зашелестели нервные шепотки. Глаза однокурсников прыгали с переполненной формулами доски к тетрадям и обратно: было очевидно, что бедняги не успевали даже записывать, не то что слушать и осмысливать услышанное. У них было ровно три минуты, чтобы поспеть за ходом мысли профессора. Про себя Виктор злорадно усмехнулся: нечего было отвлекаться на разговоры. Взгляд Виктора проскользил по аудитории и зацепился за высокую фигуру несколькими рядами выше, которая заметно выделялась из общей массы. Не красной футболкой — хотя она, безусловно, бросалась в глаза. А удивительной на фоне остальных расслабленностью. Просто неуместно было быть таким расслабленным на лекции по линейной, мать ее, алгебре. Его соседи по парте судорожно переписывали формулы с доски, пытаясь наверстать материал и ухватить ускользавшие сквозь пальцы векторы. Талис же не суетился. Откинулся на спинку стула и улыбался каким-то своим мыслям. Выходит, бездельник, который считает, что пробелы в знаниях сойдут ему с рук за обворожительную улыбку? Или не улыбку, а родительский кошелек? Не успев толком оформиться, теория Виктора дала трещину: сидевший по правую руку от Джейса тощий блондин, чьего имени Виктор пока не удосужился запомнить, пихнул Талиса в плечо и что-то шепнул, указывая в свои записи. Тот развернулся и стал, по всей видимости, помогать незадачливому другу разобраться в теме. Через считанные секунды к ним обратилось еще несколько пар глаз. Вскоре все ближайшие соседи внимали Талису так, будто он объяснял доходчивее преподавателя. Стало быть, не бездельник. Схватил все на лету? Интересно. Парень, который выглядел, как ходячий набор клише, на поверку оказывался не настолько прост. Хлопнула дверь, профессор вернулся и засеменил к кафедре, параллельно возобновляя рассказ про подпространства. Тонкие пальцы вновь решительно сжались на ручке. Виктор не мог позволить себе отвлекаться. *** Виктор точно знал, для чего поступал в Академию. Предполагал ли он, как к нему будут относиться окружающие? Конечно. Но во время подготовки к экзаменам это было последним, что его заботило. На фоне большой мечты чужие полные яда слова превращались в белый шум. У него никогда не было друзей, и он не питал иллюзий, что с поступлением в университет что-то изменится. Пилтовер и его родной город — противоположные полюса планеты, а Виктор застрял где-то в стратосфере, не принадлежа толком ни одному из них. На том полюсе, где правит грубая сила, живой ум и привычка задавать вопросы — скорее недостаток. Интеллект не стоит ничего, если только он не приправлен хитростью, связями и готовностью идти по головам. Ты либо добытчик, либо обуза. Манипулятор либо жертва манипуляций. Охотник либо мишень. На этом же полюсе правят деньги и связи. Здесь в лицо тебе говорят, что внешность не главное, — а сами судят тебя по осанке, фигуре и марке одежды. Говорят, что все люди равны, — а потом интересуются твоей родословной и суют нос в кошелек. Зато интеллект здесь, в отличие от его родины, ценят. Вот только светлый ум Виктора в глазах пилтоверцев навсегда запятнан заунской грязью. Можно подумать, тамошние токсичные газы способны отравить не только легкие, но и сознание, а заодно вызвать коррозию моральных принципов. Виктору было четырнадцать, когда он понял: если кто и может подарить ему лучшую жизнь, так это он сам. Но он старался не только ради себя. Кто-то увидел бы в этом непомерные амбиции, кто-то — детское, совершенно наивное желание сделать мир лучше. Правда лежала где-то посередине. Из-за слабого здоровья Виктору всегда приходилось прикладывать в два раза больше усилий, чтобы делать то, что другим давалось легко и играючи. Начиная детскими играми и заканчивая походом в библиотеку со стопкой книг наперевес. С переездом в Пилтовер планка взлетела еще выше. Мало было просто шагать наравне с другими — нужно было еще и постоянно отстаивать свое право так делать. Несколько лет напряженной работы привели его в Академию — и у него не было права на ошибку. Не было права не справиться, вылететь со стипендии, остаться никем, вернуться домой, поджав хвост. Нужно было не просто соответствовать ожиданиям — а превосходить их, оставляя далеко позади. Не то, чтобы хоть кто-то из окружающих чего-то от него ждал. Кроме самого Виктора. Своего самого строгого критика. Вот почему он не собирался отвлекаться. Но пара секунд ведь ничего не изменит? Ручка на мгновение замерла над клеточками. Короткий взгляд метнулся на задние ряды. Там — все та же красная футболка и горящий взгляд мечтателя. Внутри несмелой искрой зажглось исследовательское любопытство.