Часть 1
16 мая 2025 г., 00:12
— О! А еще тебе нужна указка. Знаешь, такая из красного дерева. Гибкая, но прочная.
Шельма вот уже полчаса наблюдал, как сосед одевается на выход. Рингрим, придерживающийся в одежде правила “черное отлично сочетается с черным, если добавить акцент черным”, не изменил себе, так что вот уже порядка пяти минут застегивал манжеты графитово-черной рубашки серебряными запонками с ониксами.
— Прошу прощения, что?
Градус, с которым Рим приподнял левую бровь, говорил о том, что парень, во-первых, не очень доволен тем, что его отвлекли, а во-вторых, несколько удивлен, что Вил вообще с ним заговорил.
— Я бы предложил, конечно, воспользоваться стеком. Он шикарно подчеркнет образ сурового и мрачного профессора. Знаешь, чтобы стало страшно не выполнить домашнее задание или прогулять пару. Волнительный и пикантный ужас наказания. Суровый профессор отшлепает и все такое. Но… зная тебя, полагаю, от стека ты сразу откажешься. Так что трость или указка. Шикарная. Красного дерева.
На мгновение лицо Шельмы приобрело мечтательное выражение. Такое, словно он в цветах и красках все представил, пережил и сейчас отходит.
— Ух… как представлю...
Мечтательность сменилась озадаченностью, а затем на лице парня появилась искорка лукавства. Шельма склонил голову и хитро посмотрел на соседа.
— А вообще, если уж ты намылился на свиданку, мог бы и поделиться, кто счастливица.
— Я на похороны.
Рингрим натянул удлиненный пиджак и поправил лацканы. Приподнятая недавно бровь вернулась на свое место, а удивление и недовольство сменилось обычной непроницаемой маской равнодушного пофигизма.
— Серьезно? То есть, с такой мордой, с таким флёром загадочности и отчужденности ты предпочел не мамзелек кадрить, а на похороны сходить? Ты жуткий человек, Рим.
— Я не виноват, что жизнь идет своим чередом и что нас покинул профессор Кирэлвис.
— Боги, ты еще и на похороны этого мудака собрался. Ты точно жуткий. Давай, добей меня, скажи, что и речь заготовил.
Рингрим тихо вздохнул и покачал головой. Попробовал даже оправдаться, что идет на похороны не по собственному желанию, а потому что декан навязал эту необходимость, что присутствовать там будет исключительно как представитель факультета, так что действительно обязан прочитать речь.
— Убил, — Шельма завалился на подлокотник кресла, в котором сидел, раскинул лапки и высунул язык, — з’ой, з’ой ‘Им!
Говорить с высунутым языком было неудобно, не помогал даже огромный опыт в передразниваниях, лицедействе и шалостях. Рингрим устало посмотрел на соседа, снова тихо вздохнул, вооружился зонтиком, белыми нарциссами — не иначе поддерживал общее мнение, что Кирэлвис Филиппресли был редкостным гандоном — и — тут Шельма поперхнулся воздухом, скатился с кресла и долго пытался прокашляться — лаковой тростью с серебряным набалдашником в виде ворона.
— Все готы позеры, или ты у них особенный?
Приподнятая бровь Рима послала Вила в весьма дальнее путешествие. Сам Рингрим вежливо кивнул соседу по комнате и вышел, почти бесшумно притворив дверь.
Шельма перестал кашлять, расплылся довольной лужицей по ковру с мягким ворсом — едва уговорил соседа приобрести такой — и промурлыкал под нос:
— На хуй, так на хуй. Спасибо за официальное приглашение.
***
— Вы любите розы? А я на них срал! Что Вил, он же Шельма, он же счастливый обладатель официального приглашения сходить известно куда, умел лучше всего на свете, так это привлекать к себе внимание, когда внимание было жизненно необходимо. Вот и теперь он стоял под окнами соседней общаги и со всей своей артистичностью декламировал стихи. — Стране нужны паровозы, на… — Да ты заебал! Из нужного Шельме окна высунулась красная макушка. Хозяин макушки пошире отворил раму, вылез уже наполовину. — Какого хера, Шельма? Фейн — к несчастью, Вил знал только “дружбанское” имя товарища — смотрел на рыжего недобро, так, будто сейчас поприветствует чугунным утюгом. — У меня там баба… — Забудь на мгновение о бабах, мой друг, есть дела поважнее. Скепсис, которым окатило Шельму с макушечки до пяток, немного притушил энтузиазм парня. Но погасшая было искорка вспыхнула вновь, уже гораздо ярче. Пожалуй, если и был хоть кто-то, кто мог помочь Вилу со всей сложившейся ситуацией, то только Фейн. И только от Фейна зависел успех всего предприятия. Наверное, стоило подобрать правильные слова, такие, чтобы товарищ заинтересовался, возможно, был заинтригован и точно, по возможности, не послал бы куда-то в более неприятное место. Пожалуй. Будь Шельма другим человеком, он, пожалуй, действительно задумался обо всем этом. Но Шельма был Шельмой, так что не стал ходить вокруг да около, занимаясь лишним словоблудием: — Вот скажи мне, если бы тебя послали на хуй, что бы ты сделал? — Ну, — Фейн явно задумался, — все зависит от того, на чей. — Ты задаешь удивительно правильные вопросы! Я зайду. В три ловких кошачьих прыжка Шельма взобрался сперва на дерево, затем с изяществом заправского канатоходца прошел по веточке, которая, вероятно, настолько была удивлена происходящим, что забыла о негласной обязанности соблюдать законы физики, а потому не согнулась и не сломалась под весом парня, и спрыгнул уже на пол общажной комнаты Фейна. — По праву младшего товарища готов внимать совету, как пойти на конкретный хуй, — Вил выгнал из постели синеволосую дамочку, с которой кувыркался Фейн, с удобством устроился, поерзав для приличия, на разворошенной кровати старшекурсника, обнял всеми четырьмя конечностями мягкую подушечку и почти буквально навострил уши. Фейн нервно ржанул. Стукнул по оконной раме, вымещая бессильную злость, что ближайшие полчаса точно не потрахается (а зная свою даму, возможно, что и дольше), и тихо вздохнул. — Нет, ты точно охерел.***
Похороны шли удивительно бодро. Во-первых, кроме Рингрима пришло еще порядка десяти представителей от разных факультетов. Во-вторых, литераторы, у которых Кирэлвис вел, вид имели жутко торжественный и немного ликующий. Они пытались скрывать злорадство, смешанное с радостью осознания, что теперь свободны от Филиппресли, но удавалось им это через раз. В-третьих, кто-то пустил с задних рядов на передние огромную фляжку с абсентом. Университет праздновал избавление от профессора. Праздновал с размахом. Очень скоро среди провожающих проползла информация, как именно скончался профессор. Он-то надеялся умереть с красавицей, скачущей на члене, но вышло как-то… не так, как он планировал. Нет, красавица была. Присутствующая на похоронах и безостановочно хихикающая (причем без каких-либо следов потрясения) двадцатидвухлетняя хрупкая девушка с темно-русыми волосами и островатеньким, как лисья мордочка, личиком. Бывшая ученица Кирэлвиса. Ее то и дело пыталась успокоить товарка, такая же хрупкая девица с выкрашенными в алый прядями в жемчужно-белых волосах. Обеих Рингрим, в принципе, знал. Обе обычно ходили с такими лицами, что повеситься хотелось любому в радиусе десяти метров от этих двоих. И, тем не менее, обе сейчас хихикали, косясь на гроб. Профессор, вероятно в желании впечатлить бывшую студентку, пригласил ее на романтическую прогулку по каналам. Неизвестно, почему девушка согласилась, однако на романтическую прогулку пошла, взяв с собой на всякий случай дробовик. Благо, что воспользоваться не пришлось. В меню, помимо деликатесов, вошел необычный фейерверк, который покойный профессор решил запустить заранее, еще приветствуя даму на вечер, но запустить не на твердой земле, а с лодочки. И установив не так, чтобы точно не пораниться, а… показать самые главные, как считал Кирэлвис, достоинства товара. Запускать фейерверк из задницы оказалось чревато. Пару раз тюкнувшись темечком об лавку лодчонки, старый профессор не удержал равновесия и шлепнулся за борт, где злосчастные ракеты, оказавшиеся на дне, гаснуть категорически отказались, зато сочли перспективу разорваться непосредственно в прямой кишке Кирэлвиса весьма поучительной, а потому разворотили Филиппресли все внутри. Всплыть профессор так и не смог, а утирающая еще с начала представления слезы смеха и опирающаяся на двустволку дама была не в силах вовремя вызвать службу спасения. — Честное слово, он сам… я ничего… — она иногда всхлипывала, но вновь начинала давиться смехом и замолкала. В общем, смерть Кирэлвиса была достойна премии за нелепость и памятника в камне где-нибудь во дворе факультета Вила. Рингрим же держал лицо. К смерти он относился куда более серьезно, нежели некоторые убеленные сединами. И молча недоумевал, как профессор вообще дожил до своего относительно преклонного возраста. Рим относительно неплохо успел изучить Шельму, держал его за эталон самых внезапных и странных решений, лишенных логического объяснения. Порой Рингрим даже включал Шельму в примеры отсутствия чувства самосохранения. Однако при всей многогранности характера рыжего, Рим готов был поклясться, что даже Вилу в голову не пришло мысли развлечь кого-либо так, как это сделал Филиппресли. — Есть еще кто-то, кто собирался взять слово или можно уже закопать это? Рим решительно шагнул вперед. В конце концов, он стоял здесь не из праздного любопытства, но по необходимости. Зачитал по памяти вступление, плавно перешел к основной части… Ужасно хотелось оправдаться, что это просто вежливость и на самом деле никто на его факультете так не думает, но удерживало уважение к мертвым в целом. И немного жалость, что он уже потратил на это достаточно времени.***
Сильно колдовать над комнатой Вилу не понадобилось. Во-первых, Рим, как существо скорее сумеречно-ночное, предпочитал в комнате полумрак (в чем Шельма его только поддерживал). Во-вторых, свечей Фейн напихал Вилу столько, что хватило бы на бальный зал. И все с афродизиаками (“Других не держим!” — заявил Фейн). Обещал напихать еще, но так, что Шелу не понравится, если тот задержится еще хоть на минуту. Рисковать рыжий не стал, но был заинтригован. Итак, когда свечи были расставлены, кровати сдвинуты в единый огромный траходром, а в воздухе так густо пахло сандалом, флердоранжем и мускусом, что можно было выносить святых, Шел радостно выдохнул и пошел приводить себя в порядок. Фейн всячески советовал не только хорошо отмыться, но и обмазаться приятными маслицами и позолотить всякое разное, чтобы было интереснее. Чтобы стало максимально интересно, Вил предпочел позолотиться весь (в конце концов, он у себя действительно был золотком), затем завернуться в полупрозрачные занавески, которые Рингрим накануне постирал, но еще не успел погладить и повесить. И принялся ждать. Полежал на левом боку, подперев кулачком щеку. Потом на правом. Затем на спине. На животике, чуть оголив лапку. Рим появляться не спешил. Не было в нем особого чутья, что любимый сосед ждет и нервничает. Наконец, когда почти все надежды пропали, в двери провернулся ключ. Всполошенный Шельма дернулся, переворачиваясь, запутался в многослойности шелкового тюля, шлепнулся обратно на кровать, отклячив в небо задницу и мелко забился рыбкой, пытаясь выбраться, но запеленался еще больше. — Какие-то проблемы? Дернулась занавеска, прикрывшая до того лицо рыжего. Шельма приоткрыл один глаз, второй оставив крепко зажмуренным. Над ним нависал Рингрим. Густой запах флердоранжа, мускуса и сандала уносило в распахнутое настежь окно. Вместо свечей комнату освещало закатное солнышко. Сосед, подсвеченный сзади последними солнечными лучами, казался до неприличия привлекательным. Он и обычно был весьма хорош, но сейчас это “хорош” выходило за грани дозволительного. Выражение на лице соседа говорило, что тот не поверит, если Вил ляпнет выдуманную историю о том, как притащил сюда девушку, а она его закатала в тюль и бросила на произвол судьбы. Шел перевернулся — судя по натянувшейся и лишь крепче запеленавшей его ткани, не в ту сторону, — снова зажмурился и приоткрыл один глаз. Нет, Рим все еще был чертовски восхитителен. — Ты когда падал, не ушибся? Приподнятая в немом вопросе бровь Рингрима заставила рыжего заерзать еще активнее, чтобы вытащить хотя бы руку и ткнуть пальчиком в эту самую бровь. — Говорю, ты с неба когда падал, не расшибся? Откроешь мне секрет? Тебя эти крылатые ублюдки выгнали потому, что завидовали твоей невъебической красоте? Всегда знал, что на небесах форменные мрази, — мысли слегка путались, не мешая, между тем, молоть языком. Палец с римовской брови переполз на подбородок Шельмы, — … или они бесформенные… хммм… есть ли у ангелов форма? Подумаю потом… — палец покинул подбородок рыжего, вновь ткнувшись в Рингрима, но на этот раз куда-то в плечо: — Вот скажи мне, ну разве это справедливо, что ты посылаешь меня своими бровями на хуй, а сам уходишь, хотя я согласен пойти немедленно и сразу! Ри-и-и-им! Ну не смотри на меня так. Может, я уже имена нашим трем детям подобрал! Что? Какие дети? Рыженькие и черненькие. Хотя, да, ты прав… какие дети… заведем котиков… рыжих и черных… Ри-и-и-им… ну не молчи… ты знаешь, твоя левая бровь весьма выразительна и красноречива. Она буквально снова приглашает меня пройти на хуй. Если что, я очень согласен. Давай. Рингрим, все это время старательно вызволявший неспособного заткнуться Вила, остановился. Перевернул на спину, чуть прижав к постели. — О, ты можешь и не так нежно. Я не фарфоровый. Мне даже понравится, — подмигнул рыжий, раскинув руки, — но я не буду против и просто обнимашек. Как прелюдии. А… не, погоди, сперва лопаточку почешу… — он извернулся, выгнулся, попытался почесать зудящее место, но так и не достал. Потерся спиной о постель. Нет, зуд не прекратился. — … или ты мне почеши. Шельму менее церемонно перевернули на живот и почесали сперва одну, потом другую лопатку. Молча. Рыжего, впрочем, это совсем не смущало. Он поерзал, устраиваясь поудобнее и подставляя под пальцы Рима то одно, то другое место, в зависимости от того, какое казалось ему более зудящим. Огорчало лишь одно… — Черт, я так не вижу всей выразительности и красноречивости твоего предложения прогуляться… — Помолчи уже. Шельма замолчал. Надулся, потому что его перебили. Но спустя несколько секунд затарахтел по-новой. — Нет, я тут, понимаешь ли, лежу, весь такой чистый, приятно пахнущий, сосцы позолотивший, а ты мне “помолчи уже”. Это, знаешь ли, весьма и весьма обидно. Я ж не просто так старался, маслами умащивался, свечки жег. Между прочим, пахли они очень и очень приятно. И горячий шоколад со специями тоже не просто так готовил. А ты… чуть ниже почеши… ага, вот так, да… можешь еще жопку захватить… так вот, я же не просто так тут афродизиаки с феромонами распылял… — И их же нанюхался. — … не без этого. Не перебивай. И кроме как почесывать, можешь и погладить, кстати… Сбил… о чем я там?.. Нет, погоди… — Шельма чуть поерзал и перевернулся, подставляя Рингриму под руку теперь уже живот, — … во… так удобнее, так я вижу, что ты там говоришь… — Я молчу. Говоришь ты. — Еба-а-ать… Я удостоился от тебя длинного предложения… двух… так… твой левый уголок рта не мог бы быть повежливее? Он переборщил с сарказмом… ах, да… свечки… закрой окно и зажги их обратно. И нюхай полной грудью. Ой, вот только не надо, я сам знаю, что нюхают носом, — Вил вцепился в руку соседа, чтобы тот ее не убрал, и рывком сел, чуть не боднул лбом успевшего вовремя отстраниться Рима в лицо и положил соседскую руку себе на бедрышко. — Тогда нюхай носом и дыши полной грудью. Я, между прочим, тебе тут помог немного. Пока ты мысленно матерился, я тебе запонки расстегнул и ворот рубашки ослабил. Видишь, я молодец. Ты, кстати, так и не ответил, ты точно не сильно ударился, когда падал? Может, мне стоило золотом написать на себе “добро пожаловать” в нужных местах, чтобы стало максимально понятно, чего я хочу… ей богу, ну можно же было… Рим, приложивший к губам Вила два пальца в просьбе замолчать, действительно пару секунд наслаждался тишиной, после чего его пальцы наглым образом облизали. — Наше мыло — отстой. Оно портит твой кофейно-коричный запах привкусом розочек и клубники. Хочешь, я куплю другое? Я знаю парочку неплохих точек, где продают восхитительное мыло. Там еще можно будет… Идиотский прием — Рингрим был уверен, что полноценно это не сработает, да и вообще метод весьма и весьма спорный, — заставил замолчать Шельму еще секунд на десять. Он получил пускай не в полной мере то, чего хотел, но… — Серьезно? Рим? Мне не показалось? Ты правда меня поцеловал? А можно еще раз? А можно… — Рингрим безмолвно засмеялся. Шельма осекся. В обычном состоянии от соседа можно было ожидать разве что улыбку. — Эй, ты чего? Тоже нанюхался? Это хорошо. Это значит, что… — Боги, Вил, если ты сейчас не заткнешься, я вставлю тебе кляп в рот. — Не… ну если это… хотя не, не поможет. Ты мне можешь просто вставить. И я заткнусь… честное слово… на полчаса… нет… на минут пятнадцать… наверное… Рим согнулся пополам. Смеха все еще не было слышно, но то, что Рим смеется было очевидно. — Слушай, а где у тебя регулятор громкости? Я хочу это слышать… — молчание в ответ, — … ну, Ри-и-и-им… Рим… а можно ты меня еще раз поцелуешь? Мне понравилось. — Хорошо. С радостным полуписком Шельма переполз на колени выпрямившегося соседа и закинул тому лапки на плечи. Рингрим покачал головой: — Как же тебя вставило, конечно, Вил… — Ты согла… Мягкое прикосновение к верхней губе, легкое прикусывание нижней в безмолвном предложении поцелуй немного углубить. То ли афродизиак, подсунутый Фейном слишком хорошо работал, то ли сам факт, что сосед все же поддался на уговоры, то ли все и сразу, но было действительно более чем приятно. Особенно грел тот факт, что Рингрим еще не знает, как сильно пачкает золотая краска, в которой Шел извазюкался, а значит, пока думать об этом не обязательно. Хотя, конечно, рубашку было немного жалко. Настолько немного, что рыжий специально поерзал и потерся о шелковую ткань, зная, что испачкает ее только больше. — Наверное стоит уточнить… Что к нему обращаются, Вил понял далеко не сразу. Как и суть вопроса. Попытался сфокусировать слегка осоловелый мозг на заданном. Вышло не с первого раза, поскольку расстегнутая окончательно рубашка на Риме несколько сбивала с мысли. — Вил? — А? Да… не первый, не то, чтобы… как ты это называешь… моей парадигме мира это норма, скорее единичные исключения… не важно. Я хотел сказать… у меня все есть. Там… под подушкой. Я не знал и… — куда лучше получалось сосредоточится на нескольких золотых мазках краски, легших на грудь и живот Рингрима, пока Вил к нему тесно прижимался. В получившейся абстракции полос было нечто… притягательное. Да и холст был неплох. Не просто так Вилу хотелось немедленно зайти в душ и постоять под прохладной водичкой, стоило только соседу выйти из ванной. Мазки краски сдвинулись в сторону, исчезнув из виду, снова вернулись. — Ты ограбил секс-шоп? — А? — снова не понял Шельма, оторвался от созерцания торса Рингрима и перевел взгляд в ту же сторону, куда Рим сейчас смотрел. Да, пожалуй, не стоило настолько увлекаться подготовкой, получилось как-то чрезмерно много вариантов, что выбрать. — А… нет… у Фейна конфисковал… реквизировал… Я немного увлекся. — Немного? Шел насупился. Было что-то несправедливое в том, что даже “нанюхавшийся” Рим продолжает мыслить довольно трезво и здраво, когда его, Шельму, не просто вставило, а конкретно размазало. И размазывало тем больше, чем меньше на соседе оставалось сейчас одежды. Шельма нервно покусал губу, пытливо следя за спокойными, но меж тем довольно спорыми приготовлениями Рима. — Где-то умер швейцарец, — быстрый взгляд из-под приподнятой брови, так и не озвученный вопрос, — четко, как механизм… или инструкция. — Если можно сделать хорошо и правильно, то почему бы… — Это не укор. Мне нравится. — Вил, если ты передумал… Рыжий очень быстро замотал головой. Нет, не передумал. Поймал Рима за запястье, привлекая внимание, покосился на зажатый в ладони соседа бутылек с довольно вязким гелем. Чуть приподнял губы в улыбке, стараясь сделать ту как можно более довольной и манкой, убеждающей, что все очень даже хорошо, а сам он все еще всеми конечностями за. Перебрался на колени к Риму, устраиваясь поудобнее, так близко, чтобы чувствовать от парня тепло, потерся носом об ухо: — Если я о тебя потрусь всем вилушкой, этого будет достаточно для понимания? — прихватил губами мочку. — Так тоже вполне доходчиво. Рим чуть повернул голову, чтобы было удобнее. Вилу показалось, что и без того светло-карие глаза соседа буквально блеснули расплавленным золотом, но задуматься об этом рыжий не успел: его отвлекли очередным поцелуем. Неторопливым и словно успокаивающим, заставляющим теснее прижаться. Ладонь Рима прошлась ласково по ягодице, и вымазанные в лубриканте пальцы скользнули к анальному отверстию, мягко ткнулись, смазывая проход, но не проникая в него, закружились возле, едва ощутимо надавливая. Шельма попробовал чуть отстраниться, когда подушечка одного пальца все же вошла внутрь, но удержался. С шумом выдохнул, зажмурившись и чуть запрокинув голову. — Позволишь? Шел только согласно промычал, раздвинул чуть ноги, давая немного больше простора, поерзал — давление стало более ощутимым. — Несколько торопишься, — то ли шепот Рима на ухо, то ли череда коротких поцелуев от ключицы до угла челюсти заставила по коже пробежать мурашки, Шельма зажмурился еще сильнее, забавно поморщившись, выдохнул почти в фырканьи, когда кожу на шее слегка прикусили: — Ри-и-им… — движение в заднице тут же прекратилось, а вот скользнувший между мошонкой и сфинктером палец Рима заставил чуть ли не всхлипнуть, — … черт, это не было призывом остановиться… пожалуйста… Потянулся рукой к полуэрегированному члену, огладил от головки к основанию. Ощущения от движения рукой и вновь толкнувшихся пальцев слились, оставляя балансировать между легким дискомфортом и удовольствием. Растягивай не растягивай, а когда головка прошла через кольцо мышц, ощущение выдалось сомнительное. Нельзя было сказать, что больно или очень неприятно, просто… наверное, с не самыми частыми занятиями подобным не было привычки. Да и можно ли ее вообще выработать? Шельма едва заметно поморщился. — Больно? Прекратить? Чуть было не вцепившиеся в простынь пальцы не закончили движения. Шел нахмурился, переведя взгляд на Рима. Нет, ни в коем случае. Во-первых, парень и без того постарался, делая все как можно более комфортным. Во-вторых, он не для того отказался, когда Рим предложил, оседлать его, чтобы теперь все сворачивать. Так, когда было видно лицо Рингрима и было легко читать, о чем тот молчит, было очень неплохо. Вил пропустил между пальцев темные пряди, сжал, потянув на себя. Сейчас, с обеспокоенным несколько выражением на лице, Рим казался ему еще притягательнее, да и его забота нет-нет, а грела. Рыжий потянул пряди чуть сильнее, заставляя склониться еще ближе. — Все хорошо, — выдохнул в губы, — я говорил, что не фарфоровый. Просто… сделай это уже. Поерзал, стараясь насадиться больше, если Рингриму недостаточно слов, но тот его и так прекрасно понял, начав движение. Сперва медленно, словно осторожничая, почти невесомо поглаживая через стенку простату, после быстрее и куда ощутимее, до вызываемого каждой фрикцией желания вцепиться ему в плечо зубами, чтобы хоть как-то удержать уплывающий разум. То прижимаясь чуть теснее, усугубляя удовольствие Шела трением животом о его член, то отстраняясь и замедляя темп, но лаская ягодицы, приостанавливаясь и проходя дорожкой поцелуев по шее к ключицам и ниже, прихватывая губами то один сосок, то второй. Удерживая на грани, не давая слишком быстро закончить. И все же в какой-то момент особо размашистое движение, вновь ощутимо задевшее простату, заставило Шельму вцепиться судорожно в предплечье Рима, вжаться горящим лбом в мокрое плечо. — Я… я, кажется, все… На краю ощутимости Шел почувствовал, что больше ничего внутри не распирает, что Рим, в плечо которого он все еще упирался лбом, пытаясь прийти в себя, перетащил его поближе к себе, позволяя прижаться теснее, уткнулся подбородком в макушку. — А ты? — с трудом удалось сформулировать уколовший его несколько вопрос. Рим повел плечами, то ли давая понять что не так важно, то ли, что этим можно озаботиться позже. Чуть отстранился, чтобы снова ненадолго завладеть губами Шельмы. А после высвободился и, подхватив с кресла свой халат, вышел. Отсутствовал Рим недолго, но и этого было достаточно для того, чтобы Шельма успел снова упасть на постель и задумчиво вперить взгляд в потолок. Сейчас трещать без умолку ему уже не хотелось. Было слишком хорошо и уютно. А еще немного неловко, потому что запах распроклятых свечек окончательно выветрился, а воспринимать реальность получалось слишком трезво для последних пары часов. Вернувшийся Рим лишь жестом намекнул, что Вилу было бы неплохо оттереть себя от остатков краски. Рыжий поплелся. Долго стоял под теплыми струями воды, взвешивая все произошедшее. Разболелась голова. Много думать не входило в понимании Шельмы в число приятных вариантов времяпрепровождения. Разболелась голова и, чтобы жилось веселее, навалилась некоторая усталость. Рима он обнаружил расслабленно сидящим в кресле с книгой в руках. Кровать чуть светилась в полутьме свежим бельем, идеально ровно застеленная светлым покрывалом. О том, что произошедшее не приснилось, намекала лишь неровная куча из нескольких простыней, пододеяльников и скомканной тюли. Шел медленно выдохнул, в некоторой нерешительности прошел ближе, потеснил Рингрима в кресле, слишком широком для одного. Еще раз вздохнул, но уже шумно, уперся лбом в плечо Рима. — Жалеешь? Шельма поднял взгляд на Рима. Тот уже отложил в сторону пухлый томик и после заданного вопроса смотрел на рыжего удивительно спокойно. Вил помотал головой. Потерся носом. — Признаться, я бы еще раз… сходил… Мне понравилось, — настроение резко скакануло вверх. Рим не отстранился, не стал чураться или пытаться замять тему. Рим… остался просто Римом. — Если я пошучу, что один раз не… — Не стоит. — У тебя был опыт… — У меня есть опыт, — краем глаза Шельма отметил, как дернулся у парня уголок рта, — но, как ты сказал, в моей парадигме мира это не норма, а единичное исключение. — А… — Не стоит уточнять. Правда. — Хорошо, — Шел снова ненадолго задумался. Вспомнил, что еще его слегка царапнуло. — Я так быстро… ты не успел… — Все хорошо, Вил. Шельма поерзал в кресле, снова впал в задумчивость, а после повернулся, потянулся к уху Рингрима. Осторожно лизнул, принюхался и помотал головой. — Все в порядке? Рыжий насупился, поднял взгляд к потолку, в очередной раз задумавшись о чем-то, покачал головой. — Я думаю… солнце должно пахнуть кофе, корицей и цитрусами. А еще, что был прав. Может, ты и не сильно ударился, когда падал, но сделавшие это — бесформенные мрази, пусть даже и ангелы. Рим фыркнул, тихо засмеялся, оставляя Шельму сидеть с огромными сперва от удивления, а после от легкого восхищения глазами. — Рим… я вполне серьезно… Иронично приподнятая бровь расставила все по местам. Вил окончательно успокоился, устроился поудобнее в кресле возле Рима и лениво прикрыл глаза.
