The Jetset Life Is Gonna Kill You

Мы провели в Мексике оставшиеся три недели – еще одну проторчали в обезьяннике, и еще две из запланированных изначально тридцати дней потратили на отдых. В отеле, в который доставили наши вещи сразу с аэропорта, пришлось практически драться на ножах с сотрудниками ресепшена и отдирать наши чемоданы с руками, потому что мы выглядели так ужасно, что нашим фоткам в паспортах никто не верил. Если честно, драка была даже не субоновой идеей, а моей – я реально был готов убить за чистую одежду и возможность лечь спать, а вот Субон, к счастью, опять вытащил и свое благоразумие, и язык из задницы, так что повезло обойтись без кровопролития, лишней драмы и судимостей на свою голову: он на пару со встроенным в телефон переводчиком все порешал, пока я гневно скрипел зубами на улице, выкуривая одну сигарету за другой, и выковыривал себе грязь из-под ногтей. Первым делом мы помылись и отоспались: почти не вставали, прерывались только на заказ еды в номер – так прошли первые двое суток в тишине и комфорте после ночевок на полу по соседству с грязным мужлом и копами. Было даже непривычно от того, что никто не стоял над душой, пока ты ссышь, и что нужда делить свою рутину с кем-то, кроме Субона, наконец-то снова отпала. Когда мы немного раздуплились, то решили сделать большой обход местных баров и ресторанов: пришлось посещать по пять-семь, а то и десять заведений за одну ночь, чтобы наверстать упущенное время в ускоренном формате. Текила лилась рекой, список контактов в телефоне пополнялся, а цифры на банковском счете стремительно уменьшались, так что пока это безумие не вышло из-под контроля, я взял все в свои руки, и на следующий день, когда Субон планировал продрыхнуть до вечера, поднял его как можно раньше, почти до рассвета, и мы поехали на экскурсию. Сначала одну, потом вторую, а затем третью – на дурацкие экскурсии по музеям антропологии, католическим соборам и развалинам ацтекских храмов в черте Мехико. Субону с самого начала ни одна из этих затей не нравилась – он хотел, чтобы распорядок каждого нашего дня в отпуске был примерно такой: очухаться не раньше полудня, позавтракать, обмишуриться и пойти накидаться в каком-нибудь клубешнике – и так каждый день, пока не затошнит. Но мы в Мексику летели не за тем, чтобы жрать tacos y tamales у пыльной дороги с бодунища и кормить осликов морковкой на площади или какие там еще есть аттракционы для туристов, а за новыми впечатлениями, которые дома не получить. Поэтому мы снова сели на самолет. Я пообещал заклеить Субону рот скотчем, если он опять что-то сморозит, но обошлось без происшествий. Через два часа мы приземлились в Сан-Франсиско-де-Кампече, а там уже встретили своего личного гида – я настоял на том, чтобы его нанять, потому что в компании престарелых иностранок с их охами и вздохами под палящим мексиканским солнцем было нереально усваивать какую-то новую информацию, а еще престарелым иностранкам не хотелось куда-то, где нет скамеек и не ловила связь, поэтому группами туда, куда я хотел, не ездили. К тому же к нам, двум придуркам, требовался индивидуальный подход, а особенно к Субону с его начинающим играть в жопе детством всякий раз, как приходилось пройти всего лишь на десяток тысяч шагов больше привычного – канючил как маленький всю дорогу, честное слово. Нашего гида звали Хосе – он подобрал нас прямо в аэропорту, откуда мы наметили целью заветную Валериану, ради которой по ощущениям придется пересекать практически весь Юкатан – настолько много времени занимала дорога. – Это место открыли недавно, – объясняет нам Хосе, отбиваясь от какой-то жужжащей херни у себя над ухом одной рукой, а второй держа руль, пока мы еще только подбирались к настоящему бездорожью на его пердящем и кряхтящем джипе. Субон ревел что-то про отбитый копчик на заднем сидении в обнимку со всеми нашими припасами, но Хосе не понимал корейского, а я его игнорировал. – Вы, ребята, реально безбашенные. Кроме археологов сюда еще почти никто не совался с тех пор, как ее открыли для посещения. Вам это для работы? Пишете какую-то диссертацию? – Нет, просто все несостоявшиеся историки такие, – вмешивается Субон, – лишь бы залезть в какую-нибудь задницу да поглубже. – Заткнись, – говорю я ему, а потом снова обращаюсь к Хосе – довольному и улыбчивому, – нам просто интересно. – Это тебе интересно. Мне лично вообще по боку на то, каких жуков ацтеки ели и куда срать после этого ходили, но вот… – Мы туда едем и не за этим, – весело отвечает Хосе, перебивая его. – Разве не круто будет посмотреть на целый древний город, выкопанный из-под земли? Там тебе не открыточная Эль-Кастильо, которую приезжие и местные уже вдоль и поперек истоптали. Это, чувак, совсем другое. Увидишь – сам в этом убедишься. Субон сзади продолжает ворчать, но уже не так сильно. Уломать его было несложно: хватило похлопать глазами и расцеловать морду, чтобы он согласился – деваться ему в любом случае было некуда. Я и так знал, на что иду, но сама поездка никогда не сравнится с ужасом, через который Субон заставляет проходить всех окружающих, если ему что-то не нравится. Он стал высказывать свое недовольство вслух еще тогда, когда нам сначала пришлось заплатить не только за услуги гида, но и за въезд в заповедник, а вместе с ним и в археологическую зону. Пока мы еще ехали, Хосе рассказывал, как в свои лучшие годы ползал по лесам на границе с Белизом и Гватемалой в рамках какой-то археологической экспедиции, встречался там с ягуарами, ядовитыми пауками и гигантскими удавами. Граница с Белизом и Гватемалой отсюда не очень далеко, поэтому все те же меры предосторожности, которых придерживался он со своими товарищами тогда, нужно было придерживаться и нам – так что когда мы доехали до самых непроходимых зарослей, Хосе оставил машину, и мы стали распаковываться под его инструктаж: – Там дальше местность совсем дикая, – говорит он, выкидывая рюкзаки из багажника, – если надо, смените обувь. Сейчас я дам вам мачете… – Мачете? – внезапно спрашивает Субон, немного оживившись. Я громко вздыхаю, он оборачивается на меня всего на мгновение, и сразу продолжает тараторить, заглядывая Хосе через плечо. – Не-не, погоди, мачете, типа, как в фильмах, что ли? Хосе смеется и вручает ножны сначала ему и потом мне, а я уже начинаю думать о том, какая из идей хуже: давать ему оружие в руки или не давать вообще. – А как еще ты хочешь передвигаться по джунглям? После этого мы шли пешком. Долго. И молча. В условиях тюремного заключения у Субона сил, казалось, было побольше, чем сейчас – он сдулся спустя пару попыток перерубить несколько трухлявых лиан, которые Хосе простругал, как репчатый лук на разделочной доске с точностью опытного шеф-повара и спокойствием настоящего гида. Я даже прервал ненадолго молчанку и сказал Субону на корейском: вот какие они должны быть, гиды, а не те шарлатаны в центре Мехико, зачитывающие текст из википедии с бумажки или размытых потом надписей на ладони, но тот был слишком занят борьбой за свою жизнь с москитами и сдающимися от многочасовой ходьбы икроножными мышцами, так что ответа или хотя бы какой-нибудь реакции я от него никакой не ждал. Мы начали натыкаться на редкие намеки приближения к Валериане примерно спустя полтора часа от начала пути на своих двоих – из влажной земли, выглядывая между деревьями и кустами, стали произрастать полуразваленные фундаменты каких-то построек, и тогда Хосе снова заговорил с нами: – Это все часть майянского храмового комплекса, – время приближалось к обеду, становилось жарче, а идти сложнее, но в нас открылось второе дыхание, когда Хосе сказал, что осталось немного, – тут еще не все расчистили, что-то осталось под землей, но масштабы и так понятны. К северу отсюда, например, закрытая территория, там еще идут раскопки. Тут для туристов уже открыто, но вы в числе первых. Вдалеке прямо по курсу воздвигся каменный столб. Под ним лежала уже порядком подзаросшая тропа, по которой мы шли все это время. – А там что? – спрашиваю я, вытягиваясь, чтобы рассмотреть его. – Там начинается храмовая колоннада, идолы почти как в Чичен-Ице, но почти все разрушено и еще не восстановлено, – Хосе показывает на лежащие на земле каменные основания, похожие на выкорчеванные пеньки. К тому моменту, как вокруг нас леса начало становиться все меньше, а построек больше, Субон уже совсем выдохся, и его приходилось тащить то за запястье, то под локтем, то и вовсе тянуть за шиворот, чтобы не отставал – Хосе пробирался через все препятствия резво, точно самый что ни на есть настоящий завсегдатай джунглей, я старался поспевать за ним, а Субон уже просто принял свою судьбу. Посовещавшись со своей совестью, я решил, что психовать и оставлять его на съедение местной фауне и флоре, покрывающей все недвижимое слоем зелени, того не стоит; все-таки я его вроде как люблю, некрасиво бы получилось, поэтому немного подумав, я сделал несколько глубоких вдохов и взвалил часть его вещей на себя, чтобы облегчить ношу. Благодарностей не попросил – видел в мокрых глазах, что в его припеченной солнцем голове я и так уже герой и спаситель. Непривычно для себя он не разговаривал – не тратил энергию, а заодно и не бесил меня своим нытьем, но в какой-то момент запнулся и выпалил: – Боже, сколько можно? Сколько нам еще осталось? Хосе резко затормозил, стоя к нам спиной и смотря на густые заросли впереди, а потом занес руку и несколькими точными движениями раскромсал навес папоротниковых листьев, открыв путь дальше, но ни на шаг не сдвинулся – только обернулся к нам с широченной улыбкой и толикой безумной страсти в глазах. – Мы на месте, – радостно сообщает он, и Субон с облегченным вздохом принимается утирать лицо ладонями. Издалека ничего видно не было, вот потому-то это место и называли «спрятанным на виду» – все скрыто за плотной стеной тропических деревьев, и чтобы пробраться через нее, пришлось пригнуться и осторожно прошуршать над землей на ту сторону. Только выпрямившись и задрав голову к небу, можно было рассмотреть масштабы: перед нами стоял древний майянский город, однажды погребенный под землю и вырытый из нее сейчас, безнадежно поглощенный мхом, но выстоявший тысячелетия под натиском тропического леса. Территорию перед постройками расчистили, как смогли – под ногами пузырились кладки когда-то проложенных камнем городских дорог. Зрелище напоминало единую большую систему под ветвистым зеленым пологом – зал под открытым небом, которого почти не видно. Я не заметил, что раскрыл рот. Хосе встал рядом и похлопал меня по плечу, пока позади нас Субон все еще еле-еле волочился и что-то скулил. Бедный, блядь, и несчастный, половину пути не державший в руке ничего тяжелее литровой бутылки воды. – Здесь… никого нет? Хосе отходит от меня, задумчиво осматриваясь: – В нескольких милях от нас есть охранный пост, но здесь, насколько я знаю, только мы одни. Это место было другим, как Хосе и обещал: до сих пор нетронутым и незапятнанным зеваками, в своем первозданном виде – только для нас и племен ревущих обезьян где-то там. Субон быстро пришел в себя, зато какой ценой – Хосе сказал ему, что здесь ничего не оборудовано, так что в отличие от популярных туристических локаций тут нет ни туалетов, ни камер хранения, ни сувенирных магазинчиков, поэтому тот пришел в бешенство и передвигался по Валериане, движимый только раздражением и острым чувством несправедливости. А еще злостью на меня за то, что притащил его в глухую глушь, в которой даже отлить нормально негде. Мы проковыляли вдоль площади туда и обратно, пока Хосе рассказывал, что из этих зданий, от которых осталось дай бог по две-три стены – крепость, а что – дворец местного вождя. Когда мы подошли к самой уцелевшей из пирамид, с трехэтажный дом высотой, он сказал, что это храм, с покоями, жертвенным алтарем внутри и всем таким. – Нам туда можно? – спрашиваю я. – Я не уверен, но… если входы там не опечатаны, я думаю, мы можем… Большего мне было не надо – пока я сбрасывал сумки с плеча, чтобы забраться туда налегке, Хосе немного встревоженно проинформировал меня о том, что здесь все, что ни делается, делается только на свой собственный страх и риск, и что он не несет ответственности за наши травмы, потому что я сам изъявил желание зайти внутрь, и что нужно соблюдать технику безопасности, но я слушал его только вполуха, а Субон если и слушал, то уже в любом случае ничего не понимал. Это было неважно – исследовательский азарт взял верх. Еще только взбираясь по высоким ступенькам, я вспомнил, как был практикантом и посещал раскопки гробниц на юго-востоке Сеула – воспоминание из тех, что залегли в основу памяти и сформировали ее ядро. Смотреть на результаты чужой археологической работы, конечно, совсем другое – нет ни оппенгеймерского восторга, ни оппенгеймерского ужаса, смесь чувств совсем другая, но исключительно неповторимая. Как первый секс. Как первый глоток соджу в жизни. Никогда не забудешь, но и никогда не сможешь в точности воспроизвести. Вход располагался на самом верху – подниматься пришлось бы, очевидно, долго, поэтому я и не ожидал, что Субон даже попытается это сделать, но когда я взобрался на последнюю ступеньку и посмотрел на зияющую черную дыру вместо двери, услышал, как меня окликают сразу они вдвоем – и Хосе, и Субон. Я оборачиваюсь на звук, смотрю вниз: Субон разодрал себе колени о камень, а Хосе тащит его, держа одной рукой. Лезу в карман за зажигалкой, потому что рюкзак с фонариком непредусмотрительно остался валяться у подножия пирамиды. – Эй, чувак! – обеспокоенно кричит мне в спину наш гид. – Подожди нас! Не спускайся туда один! Там сразу еще одна лестница, которая ведет вниз. Ох уж эти черти, майя, любили же они силовые на ноги. Хосе с Субоном очевидно ускоряются и догоняют меня спустя пару десятков секунд, на пару переламываясь пополам от одышки. – Тебе жить надоело? – Хосе оттягивает меня назад и достает из сумки фонарь, неодобрительно качая головой. – Нет, я понимаю, интересно. Но без меня лезть никуда не надо. Субон стал поддакивать и ворчать что-то о том, что лучше бы я спустился и переломал там себе все ноги – может хоть тогда бы перестал рваться во всякие ебеня, где дай боже хоть однажды ступала нога человека. Вместе мы неспеша забрались внутрь – Хосе освещал нам путь в кромешной темноте, сгущавшейся все сильнее, чем глубже мы спускались. Он иногда останавливался прислушаться к звукам, чтобы не допустить обвала, но в конце концов подытожил, что здесь должно быть безопасно, раз пирамиду не огородили и не перекрыли все входы. Во время передышек, которые все время требовал Субон, мы рассматривали стены – пока на них не было ничего необычного, но это только пока, уверял наш гид. Дальше – больше, говорил он, и я ему верил. Когда мы добрались до низа, то поняли, что дальше тянется узкий коридор, тоже абсолютно темный, сырой и жуткий – по словам Субона. – Может, это самое. Развернемся? – с надеждой спросил он, но его никто не слушал. Мы с Хосе понимали друг друга сейчас куда лучше, чем с человеком, с которым провели последние несколько лет бок о бок – ученый интерес всегда мощнее любой даже самой крепкой связи. Это как играть в «уно» – мы можем быть женаты, но во время партии ты для меня никто. Напихать за шиворот двадцать пять карт и победить важнее, чем сохранить брачные узы. Никаких скидок на чужое достоинство, жалость или симпатию – только напирать и не сдаваться. – А здесь нет ловушек? – спрашивает Субон, осторожно ступая на одну из плиток пола, выложенных по подобию нашей шахматной доски. – Нет, – смеется Хосе, – это ведь часть города, а не затерянная гробница фараона. В конце коридора разверзся большой зал – основное помещение. Замшелое и тихое, как склеп. Здесь все было отделано по славным майянским традициям: стены и потолок усыпаны барельефами. Субон взглянул на долбленые рисунки, подсвечивая их фонариком телефона, и высказал общую мысль о том, что без поллитры здесь и не разберешься. – Что тут? – Этот еще нерасшифрованный, либо я не в курсе. Ну, на жертвоприношение не похоже, – говорит Хосе. – Может быть, освещение нового храма. Здесь как будто… процесс нанесения татуировки? Я внимательно смотрю на угловатые фигуры маленьких человечков, узелки их конечностей – на всю эту геометрическую вакханалию, искусно умещенную в маленькие плиточные квадраты. Почти ювелирная работа. – Дэмн. Они и такое делали. – Да, но… это не совсем часть религиозных обрядов, – Хосе мычит что-то неразборчивое, щурится, присматривается получше и пытается просветить фонариком барельеф со всех сторон, а потом вздыхает: – Дайте мне минутку подумать, хорошо? Субон вскидывает руки и, не оборачиваясь, делает несколько шагов назад: – Базару нет. Мы тут… осмотримся пока. Пока Хосе уткнулся носом в рисунки, пытаясь что-то понять, мы с Субоном отходим в сторону, к постаменту в самом центре зала – нашего гида он интересовал меньше, но меня притягивал, как муравья кубик сахара. Я бездумно подступаюсь к нему и говорю: – Здесь избранным вырывали сердца из груди. Субон многозначительно молчит, но потом его внимание быстро что-то увлекает, и он наклоняется: – А это что? – Где? – Да вот, – снижает Субон громкость голоса на полтона, – вон там. Рядом с грудой бесформенных черепков, усыпавших всю поверхность постамента, что-то торчало между двух приставленных друг к другу камней. Игла. Я тянусь к ней, но Субон тут же перехватывает мое запястье: – Ты сбрендил. Не трогай эту херню, – выпаливает он, на что я только награждаю его скептично вскинутой бровью. – А что если… она там, ну, проклятая? Или заразная? Мы смотрим друг на друга еще несколько секунд, прежде чем он цокает языком и отпускает мою руку. Тогда я натягиваю рукав рубашки на ладонь и хватаюсь за иглу так – приходится приложить немного сил, после чего она начинает вылезать с тихим скрежетом. Тянется и тянется, как волос между булок после душа, но потом я наконец ее достаю. – Кажется, я понял, что тут происходит… – громко объявляет Хосе для нас. – Эм… Вы там что-то нашли, ребят? – Нет, – быстро отвечает Субон, развернувшись так, чтобы я успел спрятать иглу в кармане. Хосе подвоха не заметил и просто пошел дальше. Мы с Субоном переглянулись один раз, потом еще и еще, цепляясь друг за друга самыми кончиками пальцев – как нашкодившие дети, которым удалось провести своего опекуна и не спалиться. Такие выходки в детстве становились секретами тинейджеров и забавными историями взрослых; иногда стыдными, иногда жутковатыми, но по-особенному ценными. Поводом для хвастовства или причиной, почему ты будешь ходить к психиатру. Для кого-то – гореть в аду, если раскаяться не получается, а для кого-то – бонусом в карму. У всех по-разному, но у нас – вот так: в развалинах храма во время медового месяца, который им не был, но мы почему-то его так назвали, с долей приключенческого ража и страха, с маленькой каплей пьяности, но без единого грамма сожаления или солидарности к тем, кто потом клеймят нас расхитителями и ворами. А может быть и не клеймят, если мы вдруг стащили просто странную безделушку, вовремя попавшуюся нам на глаза. Я видел по лицу, что Субон чувствует что-то, чего раньше никогда не испытывал, и сразу же его понял – он подсел на археологическую иглу. Почти буквально. Почти по-настоящему. *** Мы вернулись обратно в город Кампече уже затемно, остановились в первом попавшемся отеле и рухнули без сил, кое-как наутро поднявшись на самолет обратно в Мехико, после чего нам предстояло собрать все манатки и лететь обратно в Сеул – страх того, что нас вышвырнут из Мексики за шкирку за еще одно правонарушение первее, чем мы смоемся сами, был сильнее, поэтому свой номер мы освободили за пару дней до выселения. На всякий случай. Just in case, сказал мне Субон, взолнованно заталкивая одежду в чемодан. Дома история повторяется: мы валимся с ног, еле живые, беспробудно дрыхнем еще часов пятнадцать. Я просыпаюсь глубокой ночью следующего дня после возвращения в Сеул, не разбирая где я, и что со мной, из-за джетлага. Субона спустя несколько попыток разглядеть что-то без очков обнаруживаю рядом с собой. При параде и с банкой пива в руке. – От тебя пасет. – От тебя тоже, – передразнивает он, намекая на запах изо рта после сна, но все равно меня целует. Поцелуи немного затягиваются, но до секса не доходит – прошедший отпуск напоминает о себе нытьем в мышцах и ломотой в суставах, которые стоило бы хорошенько размять сначала, прежде чем исполнять акробатические трюки в кровати. Мы обнимаемся, Субон наглаживает мне спину, я чешу ему колючий затылок – так вот куда он ходил, уже везде успел, гаденыш, которому хватает по два-три часа сна на то, чтобы потом носиться весь день, как будто у него мотор в заднице. В какой-то момент у меня от голода начинает сводить живот, и нам приходится оторваться. Субон понимает меня без слов и передает пакет с каким-то фастфудом, который захватил в ночную вылазку из дома, а сам садится на краю. Бросает на кровать маленький зиплок. Я смотрю на него, потом Субону в затылок, потом снова на зиплок. Что там внутри – разобрать не получается. – Что это? – А, это? – он отвечает мне через плечо, копаясь в прикроватной тумбочке, чтобы выудить оттуда стеклянную трубку. Походную. Мы ее хотели взять с собой, но забыли, и покупали новый бонг уже на месте. – Да хуй знает. Сейчас проверим. Моргаю несколько раз в ответ, осторожно теребя между пальцами сухие соцветия через слой целофана. Субон поворачивается ко мне, вынимает пакетик из рук и забивает трубку. Находит в кармане зажигалку, ту самую, что повидала развалины древних храмов и вечно ходит из рук в руки между нами, и передает все мне. – Для аппетита. Я жму плечами, втыкаю мундштук между губ и заношу зажигалку. Подпаливаю. Затягиваюсь. Субон зевает, я передаю ему трубку, и он проделывает все то же самое – так мы обмениваемся ей несколько раз, в перерывах пару раз присыпав пепел еще несколькими кустиками сверху. Зиплок медленно пустеет. Через несколько минут мы откидываем все в сторону и валимся обратно на кровать. Субон уже хихикает себе под нос, пока я только разгребаю все, что он набрал мне поесть. – Кстати, – вдруг поднимается на локтях он, – а где эта твоя… игла? Я замираю от его вопроса – в голове услышанные слова проносятся еще несколько раз, прежде чем я понимаю их смысл. Голод отходит на второй план. Приходится подняться с кровати и добрести до чемодана – Субон даже не замечает моего отсутствия, потому что к моему возвращению он лежит все в той же позе, смотрит в ту же точку, и реагирует только на то, что я плюхнулся рядом с ним. Иглу пришлось припрятать в чехле для очков, чтобы она ничего не проткнула и не проломилась среди других вещей. Открывать кейс немного страшно, но я решаюсь, когда даже Субон умудряется собраться с мыслями и подползти поближе, чтобы посмотреть. Я неторопливо поддеваю застежку и открываю его. Игла все еще здесь. Почерневшая от многовековой грязи, длинная, острая. Красивая. Даже не верится, что мы ее спиздили. Я беру ее в руку, кручу из стороны в сторону, держу крепко, боясь выронить. Субон спрашивает: – И че будешь с ней делать? – Не знаю… может, продать? Или тебе что-нибудь проколоть ей, а? – я опасно подношу иглу к его лицу, но он даже не дергается – косит глаза на мгновение, чтобы встретиться взглядом с острием прямо напротив кончика своего носа. – А сможешь? Я моргаю. – Нет. Я тебе больше ничего не колю. Тем более, блядь, этой штукой. Субон принимает свою боевую стойку для того, чтобы начать дурачиться: обхватывает меня руками со спины, крепко, и начинает бормотать в затылок: – Тебе что, жалко? – Ага. – Тогда, может, хотя бы обычной иголкой? – он приникает еще ближе, наваливаясь грудью мне на спину, кладет свой подбородок на плечо. – Нет. – Да ладно тебе, почему нет? Может, хотя бы еще разок мочку? В позапрошлый раз классно получилось, – говорит Субон, теперь уже щекоча носом мне челюсть. – Или нет. Нет, нет, не мочку. Мочку не хочу. Может быть, язык? Я себе еще никогда не прокалывал язык. Знаешь, как было бы классно, типа. Там всякие прикольные накрутки, череп или паук. Или пилюля. Во! Да, точно. Вот это было бы реально круто. И зачем идти в салон, если есть ты? Ну серьезно, babe, ну пожалуйста, я… – Боже, заткнись, – я перебиваю его поток сознания, – все. Заткнись. Ладно, проколю. Язык так язык. Субон довольно смеется, сжимает меня в объятиях, а потом начинает медленно пытаться выскользнуть с кровати, но я вовремя стискиваю пальцы на его плече. – Ты это куда? Он смотрит на меня с искренним недоумением и отвечает: – За твоими инструментами, duh. Я нервно улыбаюсь. – Сейчас? Думаешь, я буду делать это сейчас? Чаги, ты хочешь, чтобы я тебе проколол язык, или изрешетил его? – Что угодно, babe. Ты же знаешь, я тебе доверяю, – он подластился обратно, тычась в меня носом, и тогда я все-таки сдался. После того, как я честным образом полмесяца отходил на курсы пирсинга, разобравшись только в том, как не парализовать своему клиенту все лицо одним неудачным проколом, Субон выпросил у меня четыре дырки в ухе, – одна из которых оказалась неудачной, но переделывать мы ее не стали, а просто забили, чтобы заросла, – а еще бровь и уздечку под верхней губой. Ее он, кстати, быстро снял, недели через полторы. В этот раз мы сошлись на языке, потому что повторять историю с ухом и уродовать благоверного до конца его дней пока не хотелось, хотя он и уверял, что согласен на все, мол, моими руками хуйни не сделаешь, но я был непреклонен: нет, говорю, я не хочу, чтобы у тебя где-нибудь на носу вздулась гигантская гнойная шишка, отвали. Из нас двоих, говорю, все как на собаке заживает только у меня. А ты слишком нежный. Еще какое-то время после этого Субон на меня дуется, но потом соглашается и идет рыться в тумбочках по моему приказу – искать зажимы, катетеры и всю остальную приблуду. Он долго молчит, сосредоточенно перебирая коробки – открывает каждую, заглядывает внутрь, ставит обратно, а потом сразу забывает, какую уже проверил, а какую нет, и делает это снова. У него это занимает неприлично много времени, так что я наконец подсказываю ему, прожевав откушенный хотдог: – В верхнем, черный пакет, – на что Субон делает такой вид, будто сам все вспомнил и без моей помощи, и наконец тащит все на кровать. Пока он вытряхивает из пакета все инструменты и расходники, я говорю, скосив взгляд на открытый чехол, в который положил иглу обратно: – Ей, скорее всего, реально что-то прокалывали. – Да ну? – удивляется он. – Да, – я отвечаю, вспоминая все, что знаю, – ну, они, типа, делали себе пирсинг. По разным причинам. Уши там дырявили… губы. Язык тоже. Ну, в основном в качестве религиозных обрядов, его прокалывали, чтобы пустить кровь. Порадовать своего бога. Субон задумчиво хмыкает. По его лицу никогда не скажешь – понимает ли он, что ему говорят, или нет, хоть он трезвый, хоть обдолбанный. Такой уж уродился, с абсолютно нечитаемым и глупым выражением лица, даже на детских фотках оно такое же. Я никогда ему не рассказываю ничего, если не уверен, что он слушает, а сейчас это было не особо важно, но он вдруг оборачивается и такой: – Расскажи еще, – и во мне сразу же просыпается убаюканный историк, к чему я, честно признаться, был не готов. – Ну, эм, – я неуверенно чешу нос от неловкости, потому что Субон обычно о таком не просит, – то, что мы сейчас делаем. Это тоже немного похоже на ритуал. – В смысле? – Типа. Майя, ацтеки, инки… ну, все эти ребята, короче, они любили бодимодификации. Разные. Татуировки тоже. – И? – И еще они любили упарываться. Субон недолго помолчал, но потом прыснул. – Да, серьезно тебе говорю. Они там… постоянно упарывались, те еще торчилы. Я встаю, чтобы подойти спереди и сделать ему его сраный прокол уже наконец, но Субон одним движением притягивает меня к себе за руку, отчего я теряю равновесие, и он удачно подгадывает момент, чтобы затащить меня к себе на колени. Времени на то, чтобы начать жаловаться, не дает – сразу целует, напоследок перед тем, как ему это станет строго противопоказано со свежепродырявленным языком, о чем он наверняка даже не подумал, прежде чем начать меня уговаривать. Мы отрываемся друг от друга через несколько секунд, чтобы передохнуть, и он начинает подсовывать мне инструменты, которые бережно продезинфицировал, пока я там распинался. Не то чтобы я ему не доверяю, но лучше перебдеть, чем недобдеть – я тянусь за флакончиком спирта, попутно вспоминая алгоритм действий. Потом открываю все упаковки и достаю перчатки. – Ты пялишься, – поддразниваю я его, потому что он правда пялится так, словно видит это все в первый раз. – Да? Я тебя, между прочим, слушаю. – Ну, вот. Наркотики, да, – вздыхаю я, не зная, что бы еще такого сказать, хотя мог бы вполне начать пороть любую чушь, и это бы его устроило, – энтеогены. То есть тоже нужны были для связи с их богами. Все эти индейцы, они очень религиозные, во всем полагались на знаки там всякие, ссались божественной кары за любой проступок, – мне приходится жестом показать ему, чтобы открыл рот и вытащил язык, а я сделал отметину по центру, – ну, и они считали, что в трипе, мол, до них снисходит глас божий. Обжирались кактусами, наклюкивались аяуаской. – Чем? Что? – Аяуаска. – Ая… что? Ты это на ходу сейчас сочиняешь? – подозрительно спрашивает он меня. – Нет, господи, – говорю я. – Так, ну все. Заткнись. Не мешай. Пошарив вслепую рукой по кровати, нахожу зажим. – Они типа целые церемонии устраивали, чтобы попиздеть с богами, получить ответы на вопросы. Добиться просветления, – Субон прилежно молчит, как ему и было приказано, и я прихватываю его язык щипцами, чтобы не промахнуться, а второй рукой добираюсь до иглы с катетером. – Или, знаешь, настроиться на божественную волну. Не шевелись… жрецы так уединялись с ними. Духами этими всеми. С природой. Кому я говорю, не шевелись, придурок. Субон замирает. За молчание его уже хотелось захвалить, а за неподвижность и вовсе расцеловать в обе щеки. Жаль было только, что это не могло длиться вечно, а в редкие моменты, когда это случалось, насладиться тишиной в полной мере не выходило. – Давай, вдох, на счет «три» втыкаю, потом выдох… так, один, два, три, – игла входит и выходит с другой стороны, Субон жмурится, по щеке стекает одинокая слезинка, – готово. Не дергайся. Сейчас я… Продеваю украшение, тяну вверх. Субон мучается, но терпит без лишних звуков и телодвижений. Маленький блестящий шарик из стали быстро прикручивается сверху, и я вытаскиваю руки из его рта, а ему наконец позволяю сомкнуть челюсть. – Все, – говорю я и треплю ему со скрипом цветастую макушку, все еще в слюнявой перчатке, – готово. Молодцом. Несколько секунд у его головы уходит на то, чтобы обработать произошедшее – он слегка приоткрывает губы, позволяя наверняка пульсирующему от боли языку просто левитировать внутри, не соприкасаясь ни с небом, ни с зубами. В глазах ни крупицы осознанности, когда он говорит: – Вау, – а потом добавляет слегка неразборчиво: – Ты крутой.