«Placetne tibi alios spectare mori?»
17 мая 2025 г., 22:12
Примечания:
С началом первой главы так сказать, пускаю перо на пробу... Буду рада отзывам и взглянуть на впечатление от первой главы. :)
TW: галлюцинации, психологический ужас, телесный ужас, сталкинг.
Lady Gaga - Disease
Обвивающий плечи белый халат ничем не помогал. Мороз пробирал до каждой костяшки. Лаборатория дышала холодом. Стоило ей начать подносить пробирки наверх, к свету — и она наблюдала, как её руки потрясывало. То ли от низкой температуры, то ли от… некого волнения. Ночь в окне казалась абсолютно чёрной, будто бы город накрыли сверху, перекрывая все источники света. Сравни ныне атмосферу с фильмом ужасов, и ты совсем не ошибешься. Пахло железом. «Или кровью?» Белый, будто стерильный, свет ламп не мигал, но казался истощённым — утомлённым от слишком частого присутствия человека в столь позднее, ему совсем неподходящее время. Экран монитора раздражал глаза, подначивая их растереть до самой красноты, но не в перчатках. Может, если повести плечом, то получится их почесать. Она пожимает плечами, что успели затечь за несколько часов драгоценного корпения над образцами. Железной хваткой удерживая стеклянные пробирки, девушка подходит к заранее поставленному контейнеру для химических отходов. Слегка вытягивает шею, внимательно следя за тем, чтобы не промахнуться, и выливает. Закрывает крышку, убирая ногу с поверхности ножной педали, и подходит к лабораторной мойке. Резина перчаток потрескивала при каждом движении. Когда она наклонилась над раковиной, движение плеч вызвало едва заметную дрожь в локтях. Она остановилась и прикрыла глаза. Пробирки негромко стукнулись друг о друга, но скрежет вызвал неприятную, режущую боль в её мозгу, ненамеренно отбрасывая к тому, что безуспешно пыталась запереть в своём тайнике на семь замков.
*****
— …если рассматривать тонкую кишку, обратите внимание на ворсинки — это не просто складки. Это пограничная зона, где чужое становится своим. Абсорбция — акт доверия. Мы пропускаем внутрь себя то, что ещё мгновение назад было внешним, возможно — опасным. Именно здесь — в микроворсинках — паразиты находят первую точку контакта. Порой достаточно одного устойчивого яйца, чтобы разрушить целую систему. Помните: организм — не крепость. Организм — сеть. Комплексная сеть иммунных и физиологических механизмов, которые могут быть уязвимы… «Из подобного типа паразитов именно гельминты прикрепляются к слизистой тонкой кишки… используя ворсинки и микроворсинки как место прикрепления и питания. Но… не все паразиты фиксируются именно на микроворсинках: некоторые могут прикрепляться к другим участкам слизистой». Ручка скрипела над бумагой. Чернила слегка растекались — терминологии много. Почерк был немного размашистым, и видно, что торопились, писали в спешке, но он всё ещё выглядел каллиграфическим и эстетически приятным. Не зря у неё часто выпрашивают записи конспектов, да и стипендия пока сохраняется. Её голова склонилась совсем близко к тетради, будто она судорожно пыталась успеть всё секунда в секунду переписать. Когда преподаватель вставлял паузу, она с лёгким потом подымала голову вверх, глубоко дыша и испуская негромкий вздох. Несмотря на всегда прилежную внимательность к лекции, в этот раз ей было трудно не бросать взгляды чуть в сторону. Виктория совсем похудела. Хотя это слово не передаёт всего феерического ужаса от взгляда на неё: она была похожа на ходячий скелет, вокруг прорезающих костей которого была натянута кожа. Девушка не изящно стройна, не болезненно субтильна, а изломана, как кукла, над которой поиздевались маленькие девочки, — согнув в неестественные позы и сжав изо всех сил, после забыв и выбросив. Сквозь неё просвечивали вены — тёмные, раздувшиеся. Глаза — огромные, непропорциональные, утопленные в глазницах, как будто череп сжался вокруг них. Белки были мутные, с серым налётом, радужки плавали в этом молочном растворе, теряя фокус. Ресницы уже повыпадали клоками. Щёки провалились. На скулах — потёртости, будто изнутри кожу протирало что-то острое. Губы пересохли, потрескались — под ними виднелась чёрная десна. Она пыталась улыбаться, но это была не улыбка, а спазм, похожий на судорогу, и ее подружки бросали взгляды, полные ужаса и тревоги. Мысли о том, что её худоба — не следствие её чудодейственных таблеток для похудения, как всем казалось, а результат работы чего-то изнутри, буквально жрали её. Результат работы чего-то, что ело её изнутри, — клетку за клеткой, — как термит древесину. Что-то, что улыбалось её губами. «Тише…» Анна резко провела рукой по своей шее, потом по плечу: сначала легко, потом с нарастающей силой. Ногти заскребли по коже, оставляя красные следы. Ей казалось, что под кожей что-то шевельнулось. Прямо сейчас. У основания черепа, за ухом. Микроскопическое движение, как будто кто-то царапнул изнутри. «Вон… Убирайтесь…» Она вцепилась ногтями в предплечье, расцарапала бледную кожу до тонкой полоски крови. Вдохнула резко через стиснутые зубы. Мозг вибрировал от ужаса. Не просто вина. Не ужас от чужого болезненного внешнего вида. Все, естественно, пытались набросить на себя впечатление безмятежного равнодушия, но это всё равно ощущалось. Это неосознанное, нервное, витающее в воздухе напряжение. Все видели её. Даже преподаватель, при всём его ровном и твёрдом голосе во время рассказа лекции, иногда вздрагивал, когда оборачивался к аудитории. Всё шло как обычно, пока она не выронила свой телефон. Нагнулась — упала. Просто свалилась, будто её выключили на волшебную кнопку сзади, как у роботов. Столы заскрипели: кто-то от резкого движения ударялся об острые края столов, но не обращал на это внимание. Крики. Паника. Она не кричала тогда, как другие, не поднималась из-за стола с ужасом, не подбегала к ней и даже не пошевелила пальцем, чтобы вызвать скорую. Просто смотрела. Наблюдала, как она угасала. «Ей ведь больше не помочь».*****
«Ты была единственной, кто что-то знал. Даже во второй раз ты ничего не сделала». — Заткнись. Анна выпрямилась, ощущая, как холод проскользнул под лопатками. — Просто… заткнись. «Ты знала, что может быть риск. Она слишком худая, метаболизм нестабильный. Салфетка была не протоколирована. Кто в здравом уме берёт чужие образцы на бумажной подложке?» — Я не виновата, — произнесла она вслух, почти беззвучно, будто оправдывалась перед краном. «Но ты не остановила». Анна стиснула зубы. — Паразит был уникален. Атипичный цикл, потенциальная нейроинвазивность… «Оправдывайся-оправдывайся». Руки принялись оттирать стеклянные стены с особой яростью. Она хотела изучить его: да — с интересом, да — с азартом. Даже сейчас в теле у неё гудел тонкий ток возбуждения. Одержимость биологией начиналась с вины, но заканчивалась трепетом. Она может завести столь далеко, что ты не успеешь понять, когда ты оступился за грань положенной этики. Не зря существовал Нюрнбергский кодекс. Её личная вина не имела формы, но запах у неё был — кислый, настойчивый, как у рвоты или гниющего биоматериала. В памяти — крошки на губах, бесхитростный смех и влажная салфетка, скомканная и забытая. «Я не хотела…» — в который раз пыталась она начать мысленно, но фраза застревала в глотке, как рыбная косточка. Не хотела, но позволила. Не остановила. Не крикнула. Не призналась. А теперь — только ночи, лаборатории, растворённые образцы и холодный пот, стекающий струйками по коже и заставляющий одежду прилипать. Вода хлестнула сильнее, и в струе что-то изменилось. Глаза выцепили движения: что-то бледное, тонкое, как нитка, шевельнулось у границы решётки. — Что… Из сливного отверстия вылезали черви. Один, второй, третий. Гладкие, молочные, безглазые, живые. Они шевелились, кружили, будто в неизвестном ей танце. Один поднялся выше, к краю раковины, изгибаясь спиралью, будто подбираясь к её руке. Влезет под края перчаток, под рукав, прогрызёт поверхность кожи, пролезет в дерму, а затем в подкожную клетчатку, поселится внутри и станет частью её. Анна попятилась: в горле запершило, сердце ударилось в рёбра. Поясница больно врезалась в углы лабораторного стола, но она не обратила внимания. Не смотрела, куда упиралась. Только в раковину. — Нет, — выдохнула она. Моргнула: ничего не было, — пусто! — только вода. Текла и текла, как будто ничего и не было. Руки мелко, но истерично дрожали, будто в неостановимом треморе. — Всё в порядке, — сказала она себе с глубоким вздохом. — Ты просто устала. Она пожимает плечами, словно собирая последние крупицы уверенности, и тянется к специальному стерилизационному пакету, просовывая пробирки внутрь и проверяя, чтобы осталось немного пространства для циркуляции пара. Разворачивается, пересекая комнату, и подходит к автоклаву. Открывает дверцу, ощущая мурашки, бегающие по коже. Она слегка облизывает губы, предчувствуя ощущение стерильности, и бережно кладёт пакет в камеру автоклава, плотно закрывая его. Наблюдает за сменяющимися цифрами: температура на сто двадцать один градус, давление в одну атмосферу, время выдержки — пятнадцать минут. Аппарат включается с хлопком, стремясь достигнуть установленных данных. Анна опирается на рядом стоящий столик и вздыхает. Негромкое гудение раздалось в тишине. — Чистота… Стерильность, дезинфекция, обработка, — она двигала губами в почти беззвучном шепоте, словно исповедовалась перед глиняной статуей прибитого к кресту Иисуса, пред которым прощаешься за грехи. Цикл вскоре завершился, автоклав прекратил гудеть. Анна распахивает глаза и смотрит на аппарат. Уже успел остыть. Она аккуратно извлекает пакет с пробирками. Достав их, параллельно бросает сам пакет в контейнер для утилизации, а пробирки проверяет на целостность: в порядке — значит, можно ставить к другим пробиркам для повторного использования. Лаборатория опустела. Предметы убраны. Металл сверкал. Анна проверила замок на морозильнике, протёрла экран, выключила свет. Пространство погрузилось в тень, словно выдохнуло впервые за всё время работы. Анна суёт руки в карманы пальто, бросая последний взгляд с подозрением. Веки случайно слиплись, и она почувствовала прилив сонливости. Знает организм, что вся работа закончена, и теперь подначивает поскорее бежать к постели. Девушка качает головой и взмахивает ключами. Она закрыла дверь, вышла, проверила кодовый замок дважды. В коридоре было темно, только дежурная лампа у выхода моргала, как будто подмигивая ей вслед. На улице воздух пах мокрым камнем. Кажется, сегодня в прогнозе с утра говорили о грозе и ливне к полуночи. Облака висели низко, будто город накрыли серой простынёй. Неудивительно, конечно. Пасмурность всегда была визитной карточкой этого городка. Анна развернулась и зашагала быстро, обхватив себя руками, вцепившись пальцами в ткань верхней одежды. — Я аморальна, — жмурясь, шептала она. — Больная. Гнилая. Остановилась почти у крыльца многоэтажного жилого дома, в котором снимала небольшую студию. Взглянула под ноги на носок сапог и судорожно выдохнула. Слёзы хотели брызнуть из глаз, губы мелко подрагивали, а мысли нещадно сжирали мозговую корочку изнутри. «Успокойся… Дмитрий бы не вешал нос, а отец и вовсе бы разочаровался во мне, увидев, как я в три часа ночи стою на улице и держусь, чтобы не заплакать. Дыши». Вдох-выдох. Грудь вздымалась вниз-вверх. «Вот и всё». Почтовый ящик криво торчит, как и обычно. Анна не обращает внимание, стуча каблуками по направлению к лестнице, нарушая тишину лишним шумом. Винтовая лестница слегка скрипит, режет слух. Анна добирается до третьего этажа, безучастным взглядом смотря в самый конец ряда. Дом, милый дом. В спешке подходит к триста третьему номеру и замирает: на двери — клочок бумаги, что был приклеен скотчем. «Люби
