Parasitismus

The Neighbourhood — W.D.Y.W.F.M?

      

      

      — Нет!       Не ласковые лучи утреннего солнца, что, подобно нежным пальцам, касаются лица, пробудили её ото сна. Нет, совсем иное. Разбудил её запах гари. Не реальной, а той, что остаётся после выжженного сна, как пепел на языке. Сердце колотилось, будто внезапно она обрела тахикардию, о которой не упомянули в её медицинской карте. Тело не желало подчиняться, увязнувшее в мокром коконе простыни, слипшейся от пота. На лбу — влага, в подмышках — холодные лужицы тревоги. Страх, подобно яду, разливался по жилам, и Анна, содрогнувшись, отказывалась вспоминать то, что явилось ей во сне. Во сне ли? Стоит подкорректировать: в кошмаре.

*****

      Странное пространство. Ни запаха, ни физических ощущений. Хотя нет. Она связана?       Пеньковая верёвка, грубая, толщиной в двенадцать миллиметров, туго обвивала её запястья за спиной, впиваясь в кожу, точно раскалённое железо. Жжение, покалывание, резкая боль от раздражённых нервов терзали её. Она пошевелилась, и тело, затёкшее от долгого сидения, отозвалось мучительным протестом.       Напрасное движение лишь усилило её страдания: верёвка, шероховатая, словно терновый венец, сдавливала кожу. Грубый контакт сдавливал мелкие капилляры, чем нарушал микроциркуляцию крови. Ишемия, подобно невидимому палачу, лишала ткани кислорода, и Анна, стиснув зубы, подавила желание кричать, зная, что борьба лишь усугубит её муки. Она попыталась оглядеться.       Пустота… Полный мрак и тьма, не дающая ей полезной информации об окружении вокруг. Ей даже было непросто понять: жива ли она, дышит ли и видит ли вообще?       — Анна!       Голос, столь внезапный, словно гром в тишине, разорвал пустоту. Перед ней возник смутный силуэт девушки. Анна прищурилась, пытаясь разглядеть фигуру, и замерла, поражённая. Каково же было её удивление, когда она увидела непослушные рыжие локоны, растрёпанные по плечам, и задорный взгляд, сейчас казавшийся удивлённым. Румянец на коже той был здоров, а карие глаза глядели с беспокойным блеском.       — Виктория?!       В этот миг Анна наконец ощутила тепло собственного языка, тяжесть зубов и возможность говорить. До того её тело, казалось, существовало отдельно от неё. Чувства возвращались медленно, словно пробуждаясь от долгого оцепенения.       — Я так рада, что ты очнулась! Долго же ты спала… Впрочем, не удивлюсь, если ты опять засиделась за конспектами до полуночи, — сказала она с лёгкой насмешкой, подмигнув. Но тут же её лицо омрачилось заботой. — Эй, ты в порядке?       Что-то было не так.       Анна почувствовала, как с её сердца упал тяжёлый груз, но тут же внезапно её окатило холодными мурашками. Девушка с сомнением взглянула на рыжеволосую, ощущая, как обвивающие её верёвки впиваются глубже.       — Терпимо… — выдавила она, голос дрожал.       Виктория, казалось, не замечала её скованности. Она внезапно вскинула палец, словно вспомнив нечто важное, и, улыбнувшись, отвернулась, будто копошась в карманах. В руках появился свёрток, завёрнутый в белую бумагу.       — Ты, наверное, голодна? — спросила она, аккуратно держа свёрток.       Анна молчала.       Девушка подошла к Анне, сидевшей на стуле связанной. Та внезапно почувствовала себя неуютно от подобного положения, где на неё смотрели сверху вниз. И, хотя света не было, её лицо вдруг окутала тень, придав ему зловещий вид. Анна испуганно поёжилась.       — Эй, Анна, — продолжала Виктория, её голос стал мягче, звуча почти успокаивающе, подобно матери, внушающей ребёнку сладкие речи. — Я знаю, как ты себя изводишь учёбой, забывая о здоровье. Поешь, прошу. Ты ведь знаешь, в здоровом теле — здоровый дух!       Она стала медленно раскрывать бумагу. Что-то внутри завопило в Анне, било в воображаемые церковные колокола и кричало истошной сиреной: «БЕЖАТЬ!» Но возможности ныне как таковой не было. Ей оставалось только внимать каждому движению Виктории.       За раскрытой бумагой оказался… обычный бургер. Нет же, он выглядел совершенно нормально!       Пышная булочка с кунжутом, сочная котлета, лист салата, тягучий сыр и соус, стекающий соблазнительной дорожкой. Желудок предательски заурчал, и Анна, смущённая, отвернулась, закрыв глаза       — Эй, могла бы сразу сказать, что голодна! — рассмеялась Виктория, её голос звенел добродушием. — Подожди, открой рот.       Анна опасливо открыла один глаз, видя бургер теперь ещё ближе. Виктория чуть ли не тыкала им в неё.       — Ну же, Анна.       Шатенка подозрительно взглянула на еду. Выглядит обычно. Почему бы не откусить?       Подозрение, подобно ядовитому плющу, окутало её мысли, но голод был сильнее.       Анна осторожно открыла рот, откусывая небольшой кусок от бургера, пока собеседница предусмотрительно придерживала еду в руках. Странно… Анна не ощутила ничего на кончиках вкусовых рецепторов, будто и не откусила ничего вовсе. Полная пустота во рту.       — Не наелась? Тогда попробуй ещё раз.       С чего в ней такая настойчивость? Анна нахмурилась, подняв взгляд на Викторию, и застыла в ужасе.       Перед ней стояла не обычная девушка: на неё смотрел ходячий труп, будто вставший прямиком из гроба.       Рыжие волосы, ещё недавно пылающие здоровьем, теперь свисали мокрыми, грязными прядями, пропитанными жиром и пеплом, словно вымоченные в болотной тине. Из-под свисавшей чёлки выглядывали глаза — пустые, без зрачков. Но внутри, под полупрозрачными мутными оболочками, копошились тонкие белые аскариды. Они извивались в этих стекловидных массах, как в желе: то сливаясь в клубки, то расходясь, будто искали выход из импровизированной клетки. Хотя в этой среде они, скорее, нашли новую среду обитания и прижились изнутри неё — Виктории.       Кожа серая, как гниющая плоть, покрылась багровыми пятнами лопнувших сосудов. Улыбка, что прежде казалась тёплой, теперь растянулась в гротескной гримасе, обнажая чёрные дёсны и гнилые зубы, падающие один за другим. Мухи, гудящие в её рту, наполняли всё вокруг своим отвратительным жужжанием.       Карие радужки её исчезли, и их место заняли серые, мёртвые омуты. Глаза подёрнуты тонкой плёнкой — как у мёртвой рыбы, выброшенной на берег морем в шторм.       И всё же, несмотря на это, Виктория улыбалась. Нет. Оно старалось улыбаться.       — На что ты смотришь? — Анна не была уверена, что это сказало, учитывая, что у неё отсутствовал язык. — Ешь же.       Будто лишь сейчас вспомнив, что перед ней нависал бургер, она опустила взгляд на него. Стоило ожидать, что и он будет выглядеть не лучше.       Из булочки, из-под листьев салата выползали черви — влажные, кольчатые, извивающиеся в соусе. Желудок сжался, и тошнота подкатила к горлу с новой силой. Анне захотелось вырвать.       Внезапно Виктория схватила её за волосы, рванув с такой силой, что Анна взвизгнула. Было до того резко и неприятно, что она невольно всплакнула. Слёзы обожгли щёки.       Её склонили ближе и теперь она видела, как эти черви извивались в дырках между листьями салата, грызли колету и вылезали из булочки теперь совсем близко. Ей казалось, словно один сейчас прыгнет и залезет ей в глаз.       — ЕШЬ.       Веревки разодрали кожу до шипящих ссадин. Впивались неаккуратной оплёткой в кожу и оставляли теперь ранки, из которых каплями струилась тёплая кровь. Анне хотелось кричать и плакать, но она была не в силах ни встать, ни сбежать, ни оттолкнуть Викторию от себя. Последняя грубо запихнула весь бургер с червями ей в рот. Анна задохнулась и закашлялась, забилась в неудержимой истерике и извивалась на стуле, сопротивляясь. Она чувствовала, как они пробирались и переворачивались внутрь глотки: склизкие, миниатюрные и юркие.       Это всё ложь.       Виктория даже с ней не общалась, если только не по поводу списывания её конспектов. Она не была доброй и заботливой девушкой, не общалась с ней — она была задорной, самоуверенной и напыщенной курицей. Она не соблюдала технику безопасности и всегда пренебрегала ею. Она не предлагала бы ей еды из какой-то заботы.       Она бы вообще на неё не посмотрела.       Виктория — теперь то, что от неё осталось — смотрело на неё и широко улыбалось.       — Надеюсь, теперь ты сыта по горло.

*****

      Анна села резко, как если бы её выдернули за волосы с подушки. Сердце било в горле. Пульс дрожал в висках.       Её каштановые волосы растрепались и превратились в запутанные клочки. Пот стекал со лба, холодный и мерзкий. Она уснула в той же блузке и брюках, не потрудившись переодеться перед сном. Теперь блузка была в мокрых пятнах и пахла, брюки были полностью помяты, будто их перекрутили в блендере.       Очки лежали где-то в складках простыни, благо не сломавшиеся. Комната казалась чересчур маленькой сейчас. Четыре стены разом словно давили на неё. Ей едва удавалось вдохнуть и выдохнуть, ведь с каждым вздохом её дыхание сбивалось сильнее. Глаза влажные и чешутся, будто она проплакала всю ночь напролёт.       Она села, провела рукой по лицу — и замерла.       Под ногтями капли засохшей крови.       — Господи… — выдохнула она с дрожью в голосе, прикрывая глаза.       Открыв их с особой медлительностью, она приподнялась на локтях, слегка поворачиваясь на бок. Тело ломило, но она потянулась к ноутбуку, стоявшему на прикроватном столике. Открыла, просмотрела почту. Письма были на месте. То же фото. Тот же «?». Желудок сжался. С чуть большей силой она разочарованно захлопнула крышку ноутбука, чувствуя, как затряслась от испуга сильнее.       — Вставай, — пролепетала Анна куда-то в пустоту.       Превозмогая себя, она поднялась с постели. Лёгкий сквозняк из чуть приоткрытого окна обволок её, заставляя обнять себя и почувствовать, насколько сильно промёрзла.       Анна развернулась и схватилась за края блузки. Стянула её с себя через верх, обнажая золотистую кожу с лёгким загаром. По телу, будто её осыпали блестками, расположились тёмно-коричневые родинки. Они были разбросаны хаотично, но выглядели красиво — словно соедини их воедино, и получится созвездие. На фоне стресса она немного похудела.       Её тело было стройным, рёбра лишь ненамного выпирали. Она расстегнула застёжку бюстгальтера, снимая его, отчего грудь дрогнула. Девушка быстро нашла между полок тонкий халат и набросила поверх плеч. Несмотря на то, что Анна была привлекательна — бюст третьего размера, плавные перекаты бёдер, высокий рост, изящная талия и густые шоколадные волосы — но всё равно ощущала себя недостаточно красивой.       Она смотрелась в зеркало и всегда считала, что её слабое с детства зрение — недостаток, и что очки портят имидж и подчёркивают её минус. У неё не было прыщей и подкожных комедонов, зато выделялись острые скулы, курносый нос, лёгкие веснушки, заметные лишь при близком рассмотрении. Пышные ресницы, изогнутые брови, и ледяные, как озёрная гладь, радужки глаз. Внимательный, сосредоточенный и холодный взгляд. Всё в Анне кричало о естественной привлекательности и соблазнительности, но она была сосредоточена на своих недостатках и неполноценностях больше, чем на возможности разглядеть свою внешнюю красоту.       Анна неуверенно взглянула на себя в зеркале краем глаза, даже не стараясь вглядываться внимательнее, и отвела с сомнением взгляд. Некрасива она. Да ещё и совестью нечиста.       Девушка двинулась в ванную, залезая ногами в мягкие домашние тапочки. Закрыла тихо скрипевшую дверь за собой и потянулась к крану, разворачивая против часовой стрелки — к горячей воде. Пока температура воды нагревалась, то развернулась вбок к раковине с зеркалом.       Анна стояла перед своим отражением, опершись руками о холодную кромку раковины. Свет лампы над головой был слишком резким — таким, что не щадит уставшие глаза после плохой ночи, мозоля и раздражая зрение сильнее. Зеркало могло потрескаться под её тяжёлым взглядом, будто это — не стекло, а отражение, в котором что-то постепенно ломалось. Кожа, обычно ровная и гладкая, цветом близка к кофе с молоком, теперь казалась тусклой, как поблекшая глина. Губы были сухие, слегка потрескавшиеся, особенно в уголках — от бессонницы и душащей по ночам тревоги.       Под глазами — будто и не синяки вовсе — что-то более глубокое, почти как вмятины, словно чьи-то длинные пальцы вдавили её кожу внутрь и оставили след. Тёмно-коричневые волосы, обычно мягкие и объёмные, сегодня сбились в свисающие пряди. Отдельные локоны прилипли к вискам, и она с досадой откинула их назад, но они снова вернулись.       Агх, раздражает.       Она опустила взгляд ниже и невольно задохнулась от удивления.       Внимание привлекла шея: по бокам и под челюстью в рассеянном свете виднелись тёмные багрово-лиловые полосы, как будто кто-то обхватил её горло ночью и усиленно душил. Или она сама… во сне?       — Что… — выдохнула она, едва касаясь кожи кончиками пальцев. Она чувствовала лёгкую боль, но не могла вспомнить ни малейшего прикосновения к этим местам.       Взгляд упал ниже, на запястья. Там по бокам будто кто-то выдрал ногтями часть неё. Глубокие следы — не свежие царапины, а почти зажившие, но ещё розовые и выпуклые, опухшие, как следы от когтей. Их было много, словно бы Анна пыталась выцарапать из себя что-то невидимое, отчаянно, бессознательно.       Она перевернула руку, проследила по линии вен — тонких, бледных. На костяшках — мелкие порезы. На пальцах — воспалённые кутикулы. Всё тело говорило об истощении, о бессонных ночах, о внутреннем бессознательном пожаре, который не давал ей покоя.       Анна не узнавала себя.       Она могла простоять так в непонимании и ступоре долгое время, пытаясь в себе внешней разглядеть нечто внутреннее, пока зеркало не начало бы расплываться от горячего пара. Девушка опомнилась и развернулась, поняв, что вода уже нагрелась. Переключила на холодную, подождав несколько минут, чтобы та была тёплой, и медленно опустилась вниз, переступая через ногу.       Сначала — ступни, затем голени и бёдра. Вода обняла её бережно своей плотной тяжестью. На мгновение показалось, будто её вновь прижали, но теперь не к стенке нескончаемого кошмара, а к тёплому телу, которое понимает её без слов. В голове всплыл смутный образ одного друга детства… но она смущённо отмахнулась от этой мысли. С трепетом выдохнула, и сей звук исчез в гуле капель.       Склонив голову к груди, Анна провела руками по плечам, словно смывая остатки ночной тревоги. Вода колыхалась, касаясь ключиц, живота, поднималась до шеи. Казалось, будто тело стало тяжелее, а внутри впервые за долгое время возникла тишина. Наконец-то.       Мысли были липкими, и всё же горячая вода растворяла их, словно мыльную плёнку. В ней больше не было чётких образов — только обрывки: Виктория, черви, сгнивший бургер. Она вспоминала это, как будто не своё. Может, всё это — просто следствие усталости?       Анна откинулась назад, положила голову на край ванны. Звук её дыхания стал ровным, чуть шумным. Капли скользили по щекам, по волосам, смешивались с потом, страхом и влагой воздуха. Медленно она опускалась глубже — плечи, шея, уши. Мысли становились всё тише, вода поднималась всё выше. На долю секунды возникла мысль: а если… не остановиться?       Когда подбородок скрылся под поверхностью и рот почти коснулся воды, Анна вдруг вдохнула неосторожно и набрала в рот горячей жидкости. Вздёрнулась, ударилась затылком об край ванны и закашлялась, схватившись за края. Опомнилась и дрожащими пальцами потянулась к полке рядом. Нет времени так разваливаться и расслабляться. Стоит нанести шампунь на волосы, гель на тело, смыть всё и поторопиться.

*****

      Анна закинула в кружку пакетик чёрного чая, залила водой из закипевшего чайника. Руки дрожали, керамическая ручка кружки держалась некрепко. В горле стояло что-то горькое. Тошнота пришла волной. Тело не хотело еды — после красноречивого сна с видом сгнившего, заплесневелого и окруженного червями бургера тем более.       Пока чай расплывался в воде краской, завариваясь, она отвернулась к окну. Еловые деревья были всё такими же стоическими, высокими, неподвижными. Утро было тёмно-голубым, облачным и пасмурным. Стрелки настенных часов рядом показывали семнадцать минут восьмого. Мир шёл своим ходом, словно ничего не произошло.       Анна поправила очки на переносице, опуская взгляд к кружке, чересчур внимательно вглядываясь в почерневшую жидкость. Чай заварился слишком крепким.

Как глубоко может сидеть вина? Достаточно ли одного осознания, чтобы начать искупление? Или нужно дойти до самого дна, прежде чем подняться? В этом лабиринте испорченной человеческой души, где когтистые тени прошлого переплетаются с призраками в настоящем, она, — вина, — не просто груз. Она — змеиный яд тайпана, медленно разъедающего сердце.

Осознание — всего лишь самое начало этого пути, как первый шажок младенца, но часто ли оно бывает… искренним? Или это лишь ярко вспыхнувшая искра в темноте, что быстро гаснет под стесняющей грудь тяжестью забвения? Истинное искупление требует не поверхностного раскаяния, а полного погружения в бездну собственной души, где каждый грех будет обнажён, а каждое страдание — невыносимо остро, подобно шипам, впиваться сквозь кожу, через грудь до самого горячо бьющегося сердца. Лишь пройдя через эту тернистую ночь отчаяния, человек способен возродиться, очиститься и, может быть, обрести свет, который не угаснет вновь до следующего раза.

Но кто осмелится спуститься так низко? Кто выдержит этот страшный путь? Кто согласится заглянуть в самые тёмные закоулки собственного «я», где нет ничего, кроме боли, страха и лиц, что ты предал? Кто выдержит вес молчания, гниющего, как человеческая плоть под бинтами, под кожей и под памятью? А если никто? Тогда, быть может, сам путь искупления — это ложь, подаренная тем, кто не способен смириться с собственной безнадёжностью.

А если правда — то почему так одиноко в тишине покаяния?..

      Цзынь.       — Боже! — невольно ругнулась Анна, чуть не разлив на тонкую белую майку чёрный чай, горький глоток которого она только что сделала.       Она ворчливо бормочет себе под нос неразборчивую околесицу, пока тянется к вибрирующему телефону на другом краю кухонного стола. На экране блокировки высвечивается «Дмитрий». Анна с раздражением взяла трубку.       — Да?       На том конце замолчали. Затем раздался ровный голос, слегка приглушённый, в котором, однако, чувствовалась сила, тонко смешанная с заботой:       — Это я. Дмитрий.       — Я поняла, — отозвалась она устало.       — Хотел… просто узнать, как ты, — он запнулся, и в тишине возникло напряжение. — Ты больше не звонишь.       — Я занята, — кратка, как никогда. — Учёба.       — Ань, — пауза. Слово прозвучало не мягко, скорее, как команда. — Ты плохо звучишь.       — Спасибо, что заметил.       Он медлил. Затем выдал:       — Через неделю буду в вашем городе. Отпуск на пару дней. Заеду к тебе.       Анна сжала пальцы на подлокотнике.       — Не обязательно. Всё нормально.       — Я всё равно приеду. Можем просто попить кофе. Или… не знаю… Сходим куда-нибудь вместе?       Она молчала. Раздражение стучало в виски, но вместе с ним было что-то ещё. Воспоминание из детства… Невольно в памяти всплывает отрывок, как он вёл её за руку в начальную школу. Что-то внутри неё с болью сжалось.       — Как хочешь, — отозвалась она наконец.       Он что-то хотел сказать. Снова пауза.       Тишина… Вдруг — едва слышно:       — Я волнуюсь. Ты ведь знаешь это.       Анна медленно подошла к окну, глядя во двор жилого дома. Серое утро. Мокрая трава. И… человек?       Силуэт, скрытый в тени. Неподвижный, высокий, едва различимый.       И он смотрел. Прямо на неё.       Анна с тревогой задохнулась.       — Дим…       — Да?       Она открыла рот, собираясь ему в конце концов вывалить всё. Адреналин разлился по венам.       Чёрт, плевать! Пусть он знает!       Анна не справится с этим сама в одиночку. Ей нужна опора, иначе она рухнет. Всё ведь в порядке. Они же брат и сестра — поддержат друг друга. Должны разделять боль и груз вместе. В этом нет ничего страшного.       И, Дмитрий… наконец-то, она…       Экран неожиданно вспыхнул. Новое сообщение. С незнакомого номера.       «Не советую»       «:)»       Сердце оборвалось. Когда она вновь резко выглянула во двор — силуэт исчез.       Жилы заледенели от ужаса.       — … Всё в порядке, — сглатывая, ответила она, почувствовав, как в горле пересохло. Она едва держит голос твёрдым.       — Что?       — Ничего. Просто… я буду ждать.       Она отключает звонок, смотрит на экран. Номер, приславший сообщение, уже не существует.       «Что за чертовщина…»       Анна оставила недопитую кружку чая на краю стола. Плеснула воды из крана на кухне и покачала головой, смахивая капли с лица. Пальцы сжались на краю раковины. Глаза зажмурены.       «Тише, Анна, — твердила она себе. — Поддашься панике — и пропадёшь. Отец говорил, что надо отпустить страх и вернуть контроль».       После пятого глубокого вздоха Анна разворачивается и плетётся в комнату, чтобы переодеться в чистую одежду и отправиться в университет. Остаётся держать пальцы скрещенными, чтобы большее на неё не свалилось.

*****

      Университет встретил её влажным воздухом, впитавшим в себя запах дешёвого кофе, мокрых курток после дождя и старых книг. Стеклянные двери с металлическими рамами захлопнулись за спиной, и Анна очутилась в этой привычной учебной суете.       Коридоры были широкие, с отполированными полами, на которых отражались очертания теней студентов. На стенах висели доски объявлений с напечатанными объявлениями о клубах, собраниях и вечеринках. Кое-где виднелись неаккуратные следы скотча от давно сорванных листов.       Высокие окна в аквамариновом холле давали тусклый, бледно-бирюзовый свет, словно время суток в университете всегда было одним и тем же. Мимо проходили студенты: кто-то в толстовках с символикой вуза, кто-то с наушниками, погружённый в свои думы. У одних в руках термосы и папки, у других — собранные в хаотичном беспорядке конспекты и мрачная усталость на лице.       Анна шла сквозь этот давно привычный поток, но ощущала себя словно в живом аквариуме. Каблуки её кожаных сапог стучали по плитке с характерным цокотом.       Слишком беззаботные. Безмятежные и бесхребетные. Безнадёжные и безропотные. Это всё — не про неё.       Взгляд голубых глаз быстро скользил по размывающимся чужим лицам в спешном шаге. Кто-то оборачивался на неё. Может, случайно. Или нет. Она не может сказать. Но ощущение липкого взгляда не покидает. Кто-то игнорировал, не шелохнувшись, будто её и вовсе не существовало.       Пара студентов переглядывается, когда она проходит мимо. Она замирает на долю секунды, чувствуя, как ладони вновь запотевают.       «Они знают? Нет, не могут…»       Затем качает головой и ускоряется.       Анна распахнула дверь в аудиторию резким движением — чуть сильнее, чем следовало. Звук защёлки отозвался в стенах гулким хлопком.       Несколько человек резко обернулись. Кто-то с лёгким раздражением, кто-то — с непониманием. Даже преподаватель, склонившийся над ноутбуком, поднял голову и хмуро посмотрел в её сторону.       Она замерла на пороге, почувствовав, как на неё одновременно разом обрушились все взгляды. Кровь бросилась к лицу. Девушка быстро потупила глаза и, съёжившись, скользнула вдоль рядов в самый дальний угол аудитории, стараясь не смотреть ни на кого. Сердце билось слишком громко от стыда и неловкости.       Села, неуклюже раскладывая перед собой ноутбук, и открыла лекционный файл. Пальцы дрожали. Текст на экране плыл, пока взгляд, наконец, не зацепился за заголовок темы: «Этические границы в биомедицинских исследованиях».       Анна прикусила нижнюю губу. Слово «этика» вспыхнуло перед глазами, как укол в самое уязвленное место. Она попыталась сделать глубокий вдох, успокоиться, сосредоточиться; покачала головой и замерла над клавиатурой.       «Это всего лишь лекция. Всего лишь слова. Учёба, помнишь? Сосредоточься».       И застучала пальцами по поверхности.

*****

      Когда прозвенел звонок на обеденный перерыв, Анна рывком вышла в коридор. Воздух там был чуть прохладнее, чем в аудитории, но не приносил облегчения — лишь подчёркивал, как сильно она вспотела в том душном зале. Анна недовольно сжалась.       Возле стены стояли Кира и Анхея. Они заметили её и шагнули навстречу, улыбаясь, будто обрадованные её появлением.       — Привет, Ань. Как дела? — первой заговорила Кира, чуть наклонив голову с любопытством.       — Всё нормально, — пробормотала Анна, не глядя на неё.       — Бледная ты, — скептически заметила Анхея, нахмурив брови. — Точно в порядке?       «Как бы мне хотелось, чтобы вы поняли, каково мне, и оказались в моей шкуре…»       Анна кивнула, стараясь не встречаться взглядом. Голоса подруг звучали будто сквозь воду. Её собственный внутренний мир был слишком громким, чтобы кто-то извне пробрался в него. Хоть они и были, так сказать, «её» подругами — по обстоятельствам, по социальному положению, по общей фотографии в студенческом чате, — Анна никогда не ощущала этой близости, которую девушки описывают в женской дружбе. Будто ей чужды были эти чувства. Понимание отказывалось приходить.       — Кафетерий, да? Господи, наконец-то еда! — простонала Кира, потянув подруг за собой. — С утра не ела, умираю от голода!       — Завтракай по утрам, и не будешь ныть, — игриво отозвалась Анхея, закатив глаза.       — Туше-туше. Между прочим, говорят, у нас новый препод, слышали? Красавец, широкоплечий, ещё и блондин… — продолжала Кира.       К сожалению, Анна была слишком погружена в свои мысли, чтобы подключиться к беседе. Имя не зацепилось в памяти. Она, конечно, слышала краем уха пролетающие слова, но смысла им не придавала. Мозг был занят другими заботами, а не сплетнями о новых преподавателях.       Они подходят к просторному и уютному студенческому кафетерию. Запах еды в воздухе — жирный, жареный, тягучий — бьёт по носу. У Анны невольно сжимается желудок.       «Фу, как тошно… Меня сейчас вырвет…»       Она замирает. Видит, как студент за соседним столом отрывает ртом кусок бургера, вытирая губы салфеткой.       — Ты точно в порядке? — Анхея шагнула ближе.       Анна отступает назад, даже не оглядываясь на Анхею.       — Мне нужно… — бросает она, следом кашлянув. — Я не голодна. Простите, идите без меня.       Анна развернулась, отталкивая от себя двери кафетерия. Спешит в туалет, толкает дверь, входит, ловко проверяя, что вокруг никого. Стены кафельные, серые, тусклый свет лампы дрожит. Она проходит к раковине, не глядя на себя в зеркало, словно боится увидеть нечто постороннее в собственном отражении.       — Хватит, — шепчет она себе, сжав кулаки. — Хватит, чёрт возьми.       Она смотрит в зеркало: измученное лицо, влажные от испарины виски, губы, обкусанные до крови. И эти глаза — без прежнего света энтузиазма, теперь только пустота и боль.       — Я не могу больше, — вырывается вслух. Голос срывается на злость. — На каждом шагу. В каждом лице. В каждом чёртовом отражении я вижу проклятую угрозу!       Анна шагнула ближе к зеркалу, уставившись в себя с отчаянием.       — Я не могу сломаться, слышишь?! — выпалила она и в следующую секунду ударила кулаком в зеркало.       Стекло дрогнуло, но не треснуло. Звук глухой, как от пощёчины в пустом зале. Рука отозвалась болью. Костяшки обожгло, и почти сразу под кожей проступила ноющая пульсация. Слёзы подступили внезапно, как горячая рвота.       — Чёрт… — прошептала она, снова сжав руку, будто стыдясь собственной слабости. — Почему… я не могу остановиться…       Слёзы текли медленно, как из пробитого сосуда. Она отвернулась от зеркала, упёрлась спиной в холодную плитку, скользнула вниз, опускаясь на пол. Горло жгло от слёз, сопли невольно душили изнутри глотки. Глаза болели от красноты, мигрень ударила по голове с особой силой.       За дверью слышатся шаги. Анна напрягается. Мгновенно стирает слёзы, поднимается. Умывается. Смотрит в зеркало: бледная, с воспалёнными глазами и усталостью.       — Тебе нельзя сойти с ума, — говорит себе шёпотом, ополаскиваясь холодной водой. — Сумасшествие — привилегия тех, кто ничего не знает.       Группа девушек вошла в туалет. Анна в последний раз собирается с мыслями, намереваясь уходить, но краем уха слышит, как заскрежетала кабинка туалета.       «Кто-то слышал?»       Анна качает головой и выходит из уборной университета.       «Неважно. Всё равно они не знают всей ситуации».

*****

      Библиотека — пристанище забытых дней и безмолвная свидетельница человеческих стремлений к знаниям.       Полки, словно архив запечатлённых слов, уставлены томами, чьи пожелтевшие пергаментные страницы хранят отпечатки пальцев давно ушедших авторов и их читателей. Пыль времен осела на переплётах, словно саван, скрывая под собой бурный поток мыслей.       Здесь прячутся, забываются, могут раствориться и исчезнуть те, кто устал чувствовать.       Анна выбрала дальний угол в читальном зале. Старая лампа давала жёлтый, почти масляный свет, время от времени моргая. Никого вокруг — только тишина и страницы учебника. Сидела за столом, аккуратно разложив перед собой тетради, заметки и старую потрёпанную книгу с названием «Микробиология, микология и основы иммунологии». Обложка облупившаяся, с расплывшимся золотым тиснением. Пахло от неё старыми чернилами, пылью и даже железом.       Она раскрыла книгу, перелистывая страницы с почти обожаемым вниманием, коим страдают религиозные фанатики. Описанные методики: морфологические, физиологические, молекулярные. Тонкие, сухие абзацы о методах диагностики инфекций, микозов, микотоксикозов. Страницы были исписаны от руки неизвестным студентом — виднелись чёрные от ручки пометки на полях. Это привлекло её внимание, и она принялась с особым интересом рассматривать чужие заметки.       Спиной сидела прямо. Её лицо — сосредоточенное, спокойное, почти бесстрастное. Анна подчёркивала карандашом в записях важное, вписывала в записную книжку: кратко, точно, по делу. Мысли по-прежнему то и дело пытались проникнуть — картинки, фразы, обрывки страха, — но она гнала их прочь. Она не может позволить себе роскошь в новой тревоге, забывая про учёбу, за которую многое отдала.       За окном давно наступил вечер. Тьма опустилась на их пасмурный городок. Свет лампы невольно вырезал Анну отдельно от мира, будто она сидела в центре театральной и драматичной сцены, окружённой мраком. Читальный зал пуст, кроме неё никого уже не было. Только шорох страниц и собственное ровное дыхание наполняли мёртвое в молчании пространство. Анна ныне не замечала ни быстротекущего времени, ни темноты. Только строчки, слова, символы, и одни термины, связующие всё друг с другом.       Веки слегка тяжелеют, и буквы начинают расплываться, но она продолжает писать, будто этим может удержать последние крупицы рассудка.       В какой-то момент появилось ощущение чужого присутствия. Кто-то смотрит на неё?       Спина замирает. Кто-то стоит позади. Слишком близко.       Анна резко оборачивается — пусто.       «Паранойя? Опять? Возможно, от стресса…»       Она развернулась назад к столу и потянулась за одной из распечаток, но бумага резво выскользнула из-под пальцев. Краем страницы она нечаянно резанула запястье. Порез был мелким, но острым — будто бритвой полоснули по коже. Кровь хлынула сразу алым, тёплым потоком, стекающим по ладони.       Анна вздрогнула, зашипела сквозь зубы и тут же сжала запястье другой рукой.       — Чёрт… — выдохнула она, лихорадочно озираясь по сторонам в поисках салфеток или платка, — да чего угодно, — но под рукой ничего не оказалось. Только бумага, исписанная терминами, и тишина вокруг.       Скрип деревянного стула нарушил тишину в библиотеке. Кто-то сел рядом с ней. Настолько тихо, что, если бы не напряжённость нынешнего момента, она бы, может, и не заметила.       Анна подняла глаза. Темноволосая девушка. Незнакомка… Взгляд её был спокоен, ровен и безучастен. Она смотрела прямо на запястье Анны, откуда стекала кровь.       — Порезалась? — спросила она так буднично, будто обсуждала прогноз погоды       Анна молчала. Она всё ещё держала руку, испачканную кровью, и смотрела на незнакомку с замешательством и лёгкой долей паники.       Девушка вздохнула, будто устало. Затем медленно достала из внутреннего кармана флакон антисептика, пачку влажных салфеток и узкий рулон лейкопластыря. Все её движения были такими, будто она проделывала это не впервые — без сомнений в себе.       Она протянула руку, предлагая Анне помощь без слов. Выгнула красивую, тёмную бровь, глядя на Анну с ожиданием.       Анна колебалась. Глаза её метались между лицом девушки и протянутой рукой помощи. В конце концов, медленно, с лёгким недоверием и какой-то тихой внутренней покорностью она протянула ей своё запястье.       Девушка, не говоря ни слова, приняла его в свои пальцы. Кожа у неё была прохладной, почти шелковистой. Она выдавила немного антисептика на кожу и мягко, но уверенно начала протирать порез подушечкой пальца. От спирта зажгло, Анна чуть дёрнулась, но не отпрянула. Затем девушка достала влажную, уже слегка высохшую салфетку и ловким движением стёрла кровь с пальцев и кожи ниже запястья. Все её действия были аккуратными и такими болезненно-нежными, что сердце Анны затрепетало от этой заботы, которой, кажется, ей не хватало в последнее время.       Она наблюдала за ней, не двигаясь. Ей захотелось запомнить это лицо.       У девушки были длинные чёрные волосы с ровным пробором посередине. Пряди оттянуты за ухо, открывая висок и фарфорово-бледную кожу — намного светлее, чем у самой Анны. Под левым глазом родинка — крошечная, тёмная, будто нарисованная. Её глаза были настолько тёмными, что зрачки будто растворялись в радужке. Бездна… Ничего не отражалось в них — ни света, ни тепла. На ней был чёрный, обтягивающий топ под кожаной курткой, распахнутой настежь; едва прикрываемый серебряный христианский крест на цепочке покоился на яремной выемке.       Она выглядела так, словно вышла со страниц старого готического романа. Загадочная, недосягаемая. Прекрасно вписывалась в картину их мрачного и пасмурного города, будто коренная жительница.       Анна вдруг поняла, что уже несколько секунд просто нагло пялится на ту. Смотрит слишком пристально, открыто пожирает взглядом, но незнакомка не отреагировала, или предпочла не акцентировать на этом внимание. Только чуть прищурилась, будто сосредотачиваясь сильнее.       Когда она закончила, неспеша заклеила пластырем порез и ещё пару мгновений продолжала держать запястье Анны в своей ладони.       Тишина между ними тянулась довольно странно — была не угрожающей, но очень интенсивной. Анна почувствовала, как что-то дрогнуло внутри неё. Нет, не тревога. Скорее, наоборот — впервые за весь день она ощутила что-то вроде покоя. Покой рядом с незнакомкой, имя которой она не знала, чьё лицо казалось одновременно чужим и смутно знакомым.       Смущённая этим внезапным озарением, Анна чуть отдёрнула руку.       Незнакомка усмехнулась едва заметно и откинулась на спинку стула, давая Анне пространство.       Затем она скользнула пальцем по обложке старого тома, лежавшего перед Анной, перелистнула страницы, будто ища что-то знакомое. Остановившись, она прочла вслух:       — «Паразит может не убивать носителя, но он меняет его настолько, что тот перестаёт быть собой»… — она подняла взгляд. — Факультет биологии?       Анна легко вздрогнула. Хотела ответить, но рот так и остался приоткрытым. Слова всё не шли из горла. Только кивок — едва заметный и скромный.       Незнакомка смотрела ещё секунду, затем отвела взгляд, медленно повернувшись к окну. За стеклом ветер колыхал тёмные кроны елей, и их тени казались размытой тушью на сером полотне.       — Если бы у тебя было право на искупление, — произнесла она негромко, не оборачиваясь, — ты бы им воспользовалась?       Анна внутренне напряглась, но не ответила. Пальцы её всё ещё ощущали холодный след от чужого прикосновения. Слова повисли в воздухе. Рука сжалась на бедре.       — Что? — всё же спросила она немного с запозданием. Голос сорвался на шёпот, будто её горло пересохло. — Я не… понимаю, о чём ты.       Незнакомка медленно повернула голову, взглянув через плечо. Её глаза были непроницаемы — ни шутки, ни серьёзности в них не читалось.       — Неважно, — вздохнула она. — Если захочешь кофе, в забегаловке на заправке, в южной части города, его готовят сносно. Поймёшь, о чём я.       Она встала, и её фигура на мгновение нависла над Анной. Чёрная кожаная куртка, цепочка с крестом; тень, отбрасываемая на бледной, почти принадлежавшей мертвецу коже, придавала её силуэту пугающий контраст — ощущения покоя, что был рядом с ней несколько минут назад, как не бывало.       Наклонившись чуть ближе, она загадочно, почти интимно прошептала:       — Обычно я не рассылаю письма. Но ради тебя… я сделала исключение.       Она чувствовала, как костяшки на руке, сжавшей бедро, побелели.       Холод расползался по позвоночнику. Она не могла оторвать взгляда.       Незнакомка слегка улыбнулась, почти дружелюбно, и развернулась к выходу. Не оборачиваясь, напоследок бросила:       — Если хочешь, чтобы всё остальное в твоей жизни осталось таким… обыденным, как сейчас — то приходи… И, ах. Ложись спать пораньше. Болезненная бледность не к лицу твоей красивой загорелой коже.       Шаги той лёгкие, почти не слышные. Скрип библиотечных дверей оповещает об её уходе. Только пустота теперь остаётся наедине с Анной.