Не один

      В окно просочилась полоска искусственного заката. Пожалуй, сделать смену дня и ночи, чтобы хоть где-то видеть отголоски реального мира, было очень хорошим решением. Может поэтому по приходе сюда Пик чувствует себя спокойнее: напоминание о свободе дарило надежду на лучшую, не загнанную в рамки купола жизнь. Хотя… и не только поэтому. Неизвестно, почему, но при взгляде в его глаза весь негатив отступает. Остается только тихая недосказанность.       Да и Зонтик всегда был рад его видеть у себя. Хоть такие встречи считались у них редкостью, но каждый раз как в первый — хорошо и волнительно. Даже сейчас, в грустно голубых покоях, он чувствует себя гораздо живее, чем некоторое время назад. Несмотря на то, что съезд правителей прошел совсем недавно, шестой уже успел соскучится. Соскучиться так, как еще не скучал. И Пик тоже: ему катастрофически не хватало спокойствия, которое в комплекте с Зонтиком ощущалось реально. Однако теперь все при них, пусть и на короткое время. И вот они уже не просто стоят и без слов смотрят друг на друга, а, чудилось, общаются на уровне нейронов. Так странно и необъяснимо.       Сквозь солнечный свет треф уловил блеск пиковых глаз — он затаил дыхание. В них читалось напряжение, которое сильнее обычного украшало его грозный вид. Восьмой явно о чем-то задумался. Будь то какая-нибудь проблема, неудобство или вообще идея — Зонтик желал, чтобы хоть на миг тот забыл об этом и расслабился. Внезапно он чувствует стеснение: так почему-то происходит всё чаще и чаще, стоит ему углубиться в свои мысли. В груди начинает трепетать, и шестой понимает, что нужно отвлечься. Тогда же он вновь поднимает взгляд:       — Что-то беспокоит? — задает прямой вопрос, — ты неважно выглядишь.       Еще бы сейчас выглядеть как-то по-другому: Пик слишком устал от прочих дел. Но одно знал точно — треф не должен это разгребать. Наоборот, он, как живая частичка умиротворения, показывал, что существование в карточном мире может быть не таким ничтожным. Поэтому восьмой подходит к нему ближе и, стараясь не выходить из образа, говорит:       — Разве? Да все как обычно.       Он смотрит в ответ. Смотрит так, будто хочет что-то утаить, забыть самостоятельно. А Зонтик замечает его попытки: знает же — что-то не так, но не навязывается, а просто тихо стоит рядом. Они здесь точно не для допросов.       А Пик, видя понимание в родном лице, не хочет более скрывать и признается. Не вынужденно раскалывается — сам открывается.       —…беспокоит.       Оба замирают в волнении. Вместе с этими словами откровенным в одночасье становится все: взгляд, поведение, даже дыхание. Оно тяжелеет. Зонтик чувствует это во всей красе — его грудь вздымается, а под ней теплится чуждая прихоть. С ней странно колошматит сердце. Ему остается лишь молча слушать... или в кои-то веки действовать?       — И не представляешь, как! Меня насколько это… беспокоит, что!..       Не успевает он договорить, как чувствует на щеке теплый поцелуй, отодвигающий это «много» далеко и надолго. Он был подобен импульсу, что теперь будет мелькать в голове тогда, когда жизнь станет особенно бессмысленной. Пик встал как по струнке, усмиренный нежным жестом, и посмотрел в смятенные голубые глаза. Зонтик сам себе удивлялся. Но больше не думал бояться.       — Прости…я тебя перебил?       — Не извиняйся, — он отводит взгляд, —правильно сделал, что перебил.       Шаг вперëд — и Пик становится чуть ли не вплотную к шестому, чувствуя волнение, в унисон идущее с его собственным. Воздух стал каким-то странным, ведь как объяснить, что вдыхать его с каждой секундой всё труднее?       Зонтик стоит, волнуется, но будто нарочно жмется ближе. Сильно ближе. Так, чтобы шевельнуться было грешно лишний раз. Так, чтобы «и хочется, и колется», ведь сейчас все мысли о гребаной обречённости остаются где-то в стороне. А может обреченность теперь в том, что голубые глаза становятся непозволительно манящими?       Он хочет сказать, они оба хотят, но вместо этого молчат, будто пугаются самих себя. Даже Пик боится. До сладкой дрожи боится, слыша глухие трефовы мычания — такие нежные и будто нетерпеливые.       Его брови вдруг нахмурились, тогда же пальцы схватились за чужие плечи и сильно-сильно вжали в стену. Он встревожен, напряжен. Да и Зонтик не меньше, когда смотрит на него такого… такого красивого. Наперекор своей натуре он хотел его близко. Так же, как хочет в страсти и беспомощности люд, как хочет он сейчас! Треф сам горит и превращается в ходячий позор. Треф позволяет сжать, тянется навстречу и замирает у лица императора, которому, казалось, намекает продолжить.       И этот намек Пик впитывает полностью и принимает как Божий дар, впиваясь губами в нежного союзника. Впивается и смакует, как смаковал только единожды, хрипит и напирает в привычной манере; властвует, пока может. Ведь под воздействием реакций шестого, его действий и касаний, он падает на уровень нищего гедониста. Как в бездонную яму, как в канаву, где единственная отрада — ладони, оглаживающие его приподнятую грудь. Только этих рук он не сторонился, только сейчас мог позволить стучать сердцу громче. Под ними громче.       Он вторгается языком неожиданно, по-опасному, как если бы вторгся сюда с боем. Но только бой сейчас между ними, и они абсолютно точно в нём проиграли. Даже когда Зонтик впускает его, даже когда тихо причмокивает и отвечает — все равно размышляет… и все равно о нем, что приводит в точку невозврата.       Но может оно и не губительно?       Восьмой так не думает, когда с тупым голодом почти кусает его губы, провоцируя мычания, стоны, вздохи… да будь они прокляты. Каждый писк благословляет пиковы уши, и он как несчастный чудак хочет больше, сильнее, резче… хочет сойти с ума от собственной беспомощности перед шестым. Он не замечает, как пальцы от напряжения уже не просто подрагивают, а трясутся в желании сжать. Сжать, ввцепиться и больше никуда не уходить, даже если «так надо».       И воздух смеется над ними своим дефицитом, с которым Зонтик почти отклеивается от теплых губ… с жаждой вдыхает несчастный кислород, с ней же смотря в покрасневшие, подобно его щекам, глаза. Такие страстные. Они точно сверлили дыру в нëм уязвимом.       — Позволь мне… — сказал восьмой и потер пальцами чужой воротник. — Зонтик, я не знаю, какого черта, но просто позволь!       Названный чувствует его дрожь как впервые. Сейчас они оба понимали, что хотели, безумно хотели… но для формальности надо было озвучить. Все же не каждый день так гореть.       — Позволю… хорошо! — он сам покрылся мурашками и чуть слышно продолжил, — иди ко мне…       Треф сжимает свои руки на ткани его водолазки, словно умоляет сорваться. Прямо на нëм, прямо так, прямо сейчас! Он впивается крепко, но Пик — крепче, когда внимает просьбу всем своим существом. Когда добровольно предает здравый смысл, берет меланхолика на руки и резко бросает на кровать, чтобы даже пружины ее знали, сколько он хотел. И шестой лежит на ней, смущенный и взволнованный; расплывается по перине рекой, томно-томно вздыхая… и только оранжевое солнце видит их такими.       Больше ничего не имело значение: ни чертов купол, ни гнусные людишки, ни дурацкие собрания. Ничто не заводило так, как возможность приблизится, почувствовать и потрогать… в глазах нетерпение. Пик ступил к кровати, склонился над Зонтиком, а потом схватил за рубашку и с нескрываемой яростью разорвал гнусный лоскут. Разорвал так, что каждая жалкая пуговка в страхе улетела. Так, что в этом отпечаталась вся ненависть к идиотским порядкам карточного мира. С чужих уст сходит полустон — треф, может, даже напуган… а может поддерживает, подается.       Но сейчас порядки неактуальны. В доказательство этому Пик касается руками голого торса союзника, проводит по исхудалым его изгибам, ощущает тепло милой кожи… и растворяется в нем полностью. Он сам себе не верил в этот миг. Не верил в то, что осязал Зонтика так горячо. И будет осязать еще.       Это «еще» как риторическое восклицание подбило восьмого спустить руку к его штанам, а тот всë дышит, дышит, дышит… и вдруг ощущает еë слишком тесно прижатой к паху. В нем давно уже клубилась тяжесть — неумолимая, жестокая...и жалкая, как его по-глупому влюбленные глаза сейчас. Когда Пик гладил, треф будоражился, краснел, а когда сжимал — также сжимался, но от неописуемого удовольствия. И он обводил, он ласкал, он давил так, что брюки насквозь пачкались в естественной смазке. Так грязно. Так мокро. Так хорошо.       Зонтик думал, что он уйдет. Но император только любовался им и тер набухший бугорок, взывая к тихим стонам. Ради этого голоса Пик сойдет с ума и не постыдиться: не сейчас искать противоречия.       Ведь это уже одно сплошное противоречие, которого априори не должно существовать.       Но оно есть. Восьмой оскалился, отступил и снял наконец штаны со своего трефа, чтобы не мучить его более. Вмиг он увидел, как нетерпеливо стоял чужой член, увидел возбуждение своими краснющими зрачками, второй раз не поверив. И еще руки, что легли на голову и заботливо сняли шлем — Пик точно пьянеет.       — Так же удобнее? — смущается, но все равно интересуется.       — Удобнее, — но в одном слове он бы не передал, насколько.       И восьмой тотчас же ластится к нему, как кот, прижимается своим телом к его обнаженному… причем полностью. От таких контрастов внизу живота сводило невыносимо, мучительно и коварно — император стиснул зубы. Он не знал, как ему быть, не знал, что делать, но вздохам трефа был ведом четко. И потому близится, тихо, с нехарактерной нежностью целует в щеку и смотрит на дрожащего союзника. Будто сам сейчас не дрожал.       И он дышит растерянно, но показательно, вместо тысячи слов, которые бы он не осмелился сказать. Как же ему хотелось выразить свое восхищение, раздеть Пика и, быть может, даже больше смутить его… Зонтик снова краснеет, в паху болит сильнее. «Нельзя, это уже богохульство какое-то!» — но богохульством он мог назвать и это, если бы не постанывал под наплывом поцелуев. А они рассыпались по всему телу: от шеи до ключиц, и ниже, ниже, ниже… к самому его животу. Каждый чмок заставляет лидера кривится от осознания, что ему можно вот так просто, без запретов, без войн и препятствий выцеловывать бледную плоть. И Пик возьмет от этого все, возьмет себе, без жалости к тупым установкам.       Даже когда его рука наконец пленяет член трефа, ничтожной жалости нет. Даже когда слышит стоны — не жалеет. И Зонтик точно так же: просто вздрагивает, подается бедрами в любимую ладонь и намокает сильнее под ее властью. Сейчас он не боится — хочет, нет, мечтает забыть то, кем они являются, и просто дышать в унисон, как в сопливых романсах. Может тогда не будет так скользко на душе, скользко под пиковыми пальцами от обилия позорного предсемени и такого же желания. Или может перестанут сомневаться и думать, что гореть им в огне за эту дрянь…       Потому что они действительно горят, и даже это не останавливает.       Пик с голодом сдавливает ствол — и мысли Зонтика приливают туда. Всё в одночасье отходит на второй план: на первом — тленная потребность и император собственной персоной. Спина трефа выгибается, как если бы в нее вонзили копье или фирменный ключ восьмого — такая параллель нравилась больше. Ведь это лучше всего обьясняет то, как он уязвим пред ним, уязвим как никогда. И ему тревожно, но приятно до дрожи под умелыми касаниями.       Пику становится не по себе. Просто по-ничтожному трогать его член, безусловно, то еще гребаное сумасшествие, тот еще невиданный кошмар. Но даже всякий «кошмар» сейчас кажется актом пощады над ними ограниченными. Рука его стала жадной, ведь водит усерднее и просится вниз: к промежности, и гладит даже там. Дикость.       — Пик, я бы... я бы очень хотел, но…мне кажется так вообще нельзя говорить, — шепчет Зонтик, будто пристыженно.       — Можно. Я понял тебя.       Он бы вообще молчал, если бы не этот голос — дрожащий, неловкий, боязвилый… император ощерился. Он и на себе порвать одежду готов как безрассуднный, готов брать, брать, брать прямо сейчас и не медлить, ради него не медлить! А медлить надо, ведь просто так ничему не случиться. И это раздражало до пульсации в висках. «Да будь эта хрень проклята!» — он настроен сломать все, что хоть на миг помешает им. Слишком многое уже помешало раньше.       Он гневно плюет на руку, как плюнул на всë прочее. Да, Пик знал, что это не лучший вариант, знал прекрасно, но не мог больше видеть Зонтика таким умоляющим, таким нуждающимся и напряженным… Махровое одеяло кололо всë тело с непривычки, а потом натянулось под его руками, стоило почувствовать, как чужой палец трëт, касается, вторгается. Вторгается по-дерзкому, но осторожно, заставляет вскинуть голову и почти удариться ею о несчастное изголовье. Кровь внутри, кажется, раскалилась. Нависающий над ним император глазами обещал, что не сделает плохо. И Зонтик ему безоговорочно верил.       В нëм было тепло и влажно — казалось, восьмому не положено чувствовать его так. Но он не только чувствовал, а еще и видел, как дрожат трефовы губы, как до побеления костяшек сжимаются кулаки… и это чудесно. Когда-то он и предложить не мог, что до этого дойдет. Да что там: он даже мысли не допускал о таком мракобесии! А сейчас млеет… Млеет от своей ненаглядной прелести, млеет от того, как прихлюпывают его пальцы в еë владениях. Как же тут не умиляться трефу, как же не обезумить с концами?..       Черт бы побрал прочее. Побрал и Зонтика, когда его тугота теплела, сжимала, просила… сдавала с поличным! Все такое очевидное и несвойственное, что шестой закрывает глаза, стонет, стонет, стонет, поражённый тем, как с каждым пальцем отступает дискомфорт. Как успокаивается вина за свою слабость: теперь они равны в своих положениях — робкие, голодные, влюбленные.       И грех Пику не поцеловать его скулящего. Он наклоняется к нему, еле ощутимо чмокнул в подбородок, а потом так же в кадык. Вспомнил, что больше ничего не мешает.       Ничего… Не мешает…       Особенно когда император твёрдый докучи, а Зонтик смотрит так, словно хочет, хочет эту несчастную твердость! Может, это унизительно. Может, совершенно неэстетично… но каждой твари положен хотя бы один день, где ничего не имеет значения.       Вдох — и пальцев внутри больше нет. Кажется, все вместе с этим остановилось: и время, и сердце, и то, что изнуряло доселе.       — Зонтик… Зонтик, чтоб тебя! — Пик зовет, зовет его жалко, поглаживая по бедру, — Я сейчас сделаю, всë сделаю…       Его липкая рука скользит вдоль ширинки, дрожит, как не смела дрожать. Член в тисках ткани ноет страшно, а когда расстегивается молния — рвется наружу и жадно пульсирует, умоляет. Восьмой хватает его так, что под ладонью вскипает кровь. Что и Зонтик вместе с ней вскипает, смотря, как боязно император льнëт ближе.       — Сейчас! — вторит он себе взволнованно.       С чего бы ему так скулить? С чего бы тычется плотью в его зад, с чего бы так близко? Каждый трефов вздох как сигнал вперед, которому восьмой следует: скользит меж его бедер несвойственно робко. На пробу. Их стоны звучат в одноголосие и обволакивают стены невиданной тайной. Трепет их бренных тел не утихает ни на секунду.       Этому кошмару суждено продолжаться.       Алый свет в глазах — и он толкается внутрь, как в метафоре с гребаным ключем, только уже не в спину, а внутрь, в него! Где жарко и тесно, где умерли все предрассудки и нормы морали… и где, казалось, умерли они сами.       — А-ах, Пик… — он почти воспевает, — Боже, постой!       Он весь сжимается и горит в императорских руках. Одну из них треф нащупывает и крепко берет в свою — подзывает ближе. Пик, казалось, не дышит. Но приближается так, как хочет этого Зонтик.       — Вот так… пожалуйста…       Над ухом тихо дрожал голос союзника. Восьмой скорее умрет, чем двинется, двинется и сделает ему хоть немного неприятно. Сейчас он почти все поставит на то, чтобы держаться смирно.       — Тут я, тут! — говорит и чувствует чужие руки у себя на щеках.       Внизу становится по-ненормальному жарко, но это ничто в сравнении с тем, как горит лицо. Зонтик смотрит в него, и все тревоги постепенно успокаиваются, отступают, испаряются. Пик тут. Пик с ним. Пик буквально в нем.       Шестой снова смущается, снова сжимает в себе его член, снова мычит… и снова целует куда-то в кончик носа. А потом в щеку, в висок, в лоб — вообще везде, куда смог дотянуться! Льющуюся внутри нежность захотелось куда-то деть; и не просто куда-то, а на Пика, что заполучил еë всю… хоть и думал, что не стоит ни единой еë капли.       Каждый поцелуй — пощада, каждый жест — признание. Зонтик кивает, и император позволяет себе двинутся внутрь под его блаженные хрипы. Позволяет себе тоже хрипеть, когда чувствует тесноту, а в этой тесноте — свободу от принципов, от собственных барьеров. То, что душило ранее, теперь ласкает; восьмой боднул трефа, чтобы уткнуться ему в шею, вдохнуть еë запах и… ощутить себя человеком, в конце концов. Таким же уязвимым, как и все подле него. Таким же возбужденным, как и шестой напротив.       Всë хлюпало и, казалось, давно вышло из-под контроля. Потому что тогда бы Зонтик не прижимался к нему с тихой мольбой продолжить, не вверялся бы нарастающему темпу… не болел бы душой за каждый его рык. Даже в покоях запахло по-другому. Трефу снова приспичило обнять, погладить любимого: он обвивает его дрожащими руками и щупает прилипшую к нему ткань. Всë-таки несправедливо, что Пик снял только низ. Ему же ещë жарче. «И наверняка неудобнее» — шестой как-то сочувствующе глядит тому в глаза, не зная, что императору намного больше, чем просто удобно.       В подтверждение этому он громко мычит. И меланхолик за ним.       Восьмому как будто не верится, что в своëм одиночестве он больше не одинок. Его касаются, его хотят, в нëм нуждаются — донельзя просто, но трогает до глубины больной души. Он входит в Зонтика ритмичнее, наблюдая за каждой эмоцией на его лице, чтобы не упустить ни одну. А они плещут, от малейшего движения рвутся наружу рваным стоном. И Пика ведëт, ведëт конкретно: его губы впиваются в плечо до появления красноты. Соблазн велик сделать так еще раз — он делает, вырисовывает дорожку на шее, присасываясь к коже с усердием какой-нибудь пиявки. Да кем угодно он сейчас будет, лишь бы близ Зонтика, лишь бы для его удовольствия…треф же вздрагивает на эту самовольность и мычит под стать движениям чужих бедер. Он пугается того, что чувствует слишком много.       — Ты уверен, что мы не п-п-пожалеем потом?       Опасения возникли не вовремя. Треф готов был отречься от этих слов, но Пик прыснул первее:       — Уже поздно о чем-то жалеть… — и он качнулся. Так, что оказался в нëм полностью.       Выдох. Стон. Ступор. Император чувствовал, как шестой в его руках содрогнулся, как весь заерзал на перине и прижался к нему. Чтоб разрываться не только морально но и физически — так близко-близко, так чертовски желанно. Прерывистое дыхание, горящие щеки, трепыхающееся сердце — чтоб о таком еще пожалеть?       Солнце слепит голубые глаза — Зонтик закрывает их, но так хочет посмотреть в родные желтые… наверняка поблескивающие красным в моменте. И это так: Пик даже приподнимается, чтобы выгнуться, выгнуться и попасть точно по простате. Чтобы гортанно рыкнуть от великолепного тепла, разливающимся позором в гениталиях.       Надо ли обьяснять, как треф вскричал? Или как безудержно сдавил в руках одеяло, которому сегодня везет меньше? Факт есть факт: приятно. Очень приятно. И восьмому приятно, наблюдать его такого — он хватает аккуратную талию. Ребра под трефовой кожей тоже, чудилось, дышали. Пик бережно и как-то нерешительно гладил их, сжимая руки на его теле сильнее, крепче… будто удерживая на Земле.       Ведь угол наклона и движения таза теперь целились точно туда. Это заметно невооружённым глазом — Зонтик трепещет после каждого. Да так трепещет, что Пику действительно становится не по себе. «Жалеть поздно» — мысленно повторил он, глядя в глаза любимого. Почему-то волнения не просто всплывали между делом, а маячили перед ним чем-то горьким. Если шестой пожалеет — Пик, наверное, себе вовек этого не простит. И беспокойство готово вырваться наружу во мгновенье, но император сдерживается: жмурит глаза и выдыхает только одно:       — Тебе хорошо?       — Да… — ему отвечают почти сразу, — ох, так хорошо, клянусь, я…       Треф говорил вопиюще. Треф подавался в ладони восьмого и задыхался от того, как ему приятно рядом с ним.       На душе стало тише.       Напряжение в костяшках больше не волновало. Но волновал образ меланхолика, с которым он похоронил свои принципы… пожалуй, они всегда были неэффективными. Щеки все не прекращают краснеть, губы влажные, дыхание частое — Зонтик по-новому прекрасен. И восьмой стынет, хотя темпа не сбавляет, стынет и видит, как его руки накрывают своими. Бережно.       — Н-н-не уходи, пожалуйста.       Он хватает и замирает. Казалось, что слова похожи на пьяный бред. Но что, черт возьми, вообще здесь трезвое? Что звучало бы более искренне, чем эта невзрачная фраза?       Только всхлип.       Он начал плакать.       Будто в последний раз: беззвучно. Но не так, как мог бы рыдать раньше, а от счастья, от желания, от собственной слабости, которую ненавидел. И еще ненавидел он тот факт, что Пик…наблюдает за этим. Когда партнер под тобой уязвим эмоционально — это, безусловно, сбивает с толку. Зонтик с радостью бы сделал что-то со своим потоком, но не мог, просто не мог. Показать себя такого стыднее, чем их положение. В горле встал ком, стоило заметить на лице императора ступор.       Восьмой действительно хотел что-то сказать. Или высмотреть в слезливых глазах — суть одна. С полным волнения взглядом он склонился над трефом, с паникой в висках приготовился спросить. Но его опередили так же быстро, как и поцеловали — голодно, настойчиво и, казалось, испуганно.       Пик уловил его желание и вцепился в дрожащие губы так же жадно. Чтобы успокоить его, чтобы успокоить себя… чтобы разделить с ним весь мрак. Язык скользил вдоль чужих зубов, а сердце барабанило в ушах сильнее, чем когда-либо в этой бренной жизни. Но сейчас восьмой даже его не слышал — только трефа. То, как он буквально выл в поцелуй, выгибался и всхлипывал, перекрутило все органы и осело комком в горле — Пик вытер его слезу и зажмурился. Дыхание стало чаще.       И Зонтику уже неважно, насколько сильно у него стоит. Ему не стыдно. Даже целовать больше не стыдно: лишь бы не ушел. Последний раз чмокнув Пика, треф сбавил напор — отстранился и упал на кровать. Воздух тяжелый для обоих, воздух горячий, отчего непонятно, что именно жгло голубые глаза. Картина перед ними расплывалась в вакханалию пятен, но и сквозь рябь шестой различит его хмурое лицо. Такое же красивое. Взволнованное. Настоящее. В трефа вперся взгляд: влюбленный, стеклянный…ставший родным в жалкое мгновение. Что-то треснуло. В самом прекрасном смысле.       Император опускает голову и больше ничего не говорит. Просто обнимает так нежно, как может своими огрубевшими ладонями, часто дышит близ уха и… трясется. Трясется по-настоящему, по-уязвимому, по-живому — Зонтик тоже затрепетал. В его руках жило удивительное зрелище, и для трефа — честь находиться рядом… обнимать его в ответ.       Кровать начала поскрипывать неумолимо. Бирюзовые пряди прилипли к ключицам — Пик перебирает их носом и запускает руку в пушистую копну на затылке. Только бы шестой не увидел его лица. Всë, чего хотелось — успокоится и не выглядеть так глупо… с чего это вообще?! Снова восьмой скалится и жмется, двигается и трогает: он доведет дело до конца. Под стонами союзника ему охота растаять, и восьмой тает в ущерб своей гордости. Тает и скулит с видом беззащитной дворняги — ничего страшнее и представить нельзя. А самое пугающее то, что именно сейчас он свободнее, чем когда-либо.       Возбуждение близилось к своему апогею. Зонтик хватался за напряженную спину, гладил еë, сбивчиво шептал имя любимого… и стонал во весь хриплый голос. Он не удержался: впился в Пика ногтями, готовый взвизгнуть по-страшному. Замер даже ветер за окном. Внизу стало мокро до стыдного — он заканчивал обильно, липко, с горячей дрожью в пальцах. С теплыми руками на плечах. Он запачкал пиков живот, но в моменте этого не ощутил: жался к нему так сильно, как позволяло жалкое положение. Пик тоже прижимался и вбивался до упора — треф хотел этого. Хоть и вздрагивал, но сам подавался: ощутить в себе родное тело дороже здравого смысла, который они давно закопали. Трещит кровать — и император извергает последние его остатки, чтобы пасть перед слабостью. Чтобы с дуру сделать это в трефа… хотя что ему оставалось: силы на исходе. Сейчас он лишь хрипел и мычал, неспособный на связную речь. Но до сих пор не отлипал от чужой шеи. Черта с два.       Солнца уже почти не видно за облаками. Несмотря на прохладу снаружи, из покоев все не уходила томная жара… позор им как правителям за такие деяния, позор да и только!       Но в это мгновение они вообще не правители.       Зонтик взирает полуприкрытыми глазами на восьмого, будто проверяет, жив ли он вообще. От слез болит лицо, да и сердце болит за вид истощенного союзника — не переборщили ли они? Впервые Пик перед ним такой обессиленный.       Сквозь вязкий ком таки прорезался голос:       — Все в п-порядке? Пик, ты ж-ж-живой?       Формального ответа не было. Но король дал знать, что в порядке — припал к Зонтику сильнее, припал и обнял неимоверно. Так, чтоб ни одно слово не смогло описать его уязвимого восторга. А треф, как тогда — понял и вверился пиковой нежности. Пусть своеобразной, но всегда искренней и до боли нужной.       И они лежали в обнимку, слушали дыхание друг друга и постепенно успокаивались. Прямо как парочка обычных людей, не ограниченная извне, не обреченная на существование в куполе, не страдающая от страха дисбаланса. В одночасье всë будто наладилось. Треф смотрит на синеющее небо своего государства, поглаживая фиолетовые волосы, и думает, что рано или поздно всë станет хорошо… ну а рядом с Пиком хорошо ему будет везде и всегда.