Окунаясь в безумие

В небольшой комнате общежития невероятно темно и тесно. В ней невозможно существовать, а не то, что жить. Но это единственная альтернатива, которую Чон У может себе позволить — напрягать с деньгами мать не хотелось, возвращаться в родной дом — тоже. Там он задыхался ещё сильнее, чем здесь. Там крылья, на которых он только-только учился летать, прибивали гвоздями к полу. В этом же месте его крылья не просто прибивают — их старательно выщипывают по одному перу и оставляют, как трофей. Он чувствует пристальный взгляд чужих глаз каждую минуту, словно в стенах не одна небольшая дырочка, а сотни. Словно остаться одному нереально, ведь под кожей — чужое тихое "Лапуля". Проникшее даже в кровь, которой Чон У потерял слишком много в этом месте вместе с нервами. Каждый день словно пытка, растянувшаяся на недели, а может даже месяцы — он, кажется, вовсе потерял счёт времени. Собственное благоразумие покинуло его ещё в первый день, да только он сам этого не заметил. Пустил на самотёк то, что привело его в бездну. Привело его к тому, чей взгляд снился по ночам в кошмарах. — Ну же, Лапуля, не сдерживайся, — чужой голос насквозь пропитан насмешкой, издёвкой, которую Чон У не переваривал. Она словно липкая корка налипала на кожу, стягивала, вынуждая его натягивать вежливую улыбку, которую держать получалось всё хуже. Может, потому что внутри всё кипело от злости. Может, потому что он никогда и не был хорошим человеком. В небольшой комнате общежития темно и тесно, но также в ней невероятно жарко. Дыхание сбивается, обрывается рваным вдохом, что тонет в чужих губах. Чон У не следовало поддаваться этому чувству, не стоило тонуть в безумии и гневе, но люди хрупки, а демон, что жил за соседней стеной, слишком силён. Ломаться под чужим влиянием оказалось слишком легко, а отыгрываться — ещё и приятно. Пальцы сжимают чужие бёдра до синяков, вдавливают с такой силой, что кажется ещё немного и послышится хруст — нормальный человек давно бы вскрикнул от боли, но мужчина под ним лишь смотрит в душу своими глазами, смотрит и улыбается, словно происходящее для него лучшее из развлечений. Его пальцы цепляются за плечи Чон У, впиваются до борозд, которые после наверняка будут саднить, но это сейчас не главное. Главное — ощущение контроля, что упускать не хочется. Впервые он владеет ситуацией, даже если что-то внутри говорит, что это не так. Чон У не знает с чего это началось, или не хочет вспоминать, не желая тонуть ещё сильнее. Всё, что в голове — это жар, что стискивает его в своих объятиях. Движения резкие, грубые и это не то, как должно обращаться с любовниками, но и "203" не его возлюбленный. Он — тварь, что вынудила его показать клыки. Тварь, что он собственными руками был готов удавить. Стол надсадно скрипит под ними и он явно не предназначен для подобного, но ему как-то плевать. Плевать и на то, что в собственных глазах он потом будет такой же тварью. Пальцы поднимаются выше, оглаживают бока, впиваются ногтями в кожу и Чон У больше тянет мужчину на себя, натягивая, нежели сам движет бёдрами. Стискивающий жар слишком тесен и то немудрено — он не особо заботился о чужом удобстве. Брал то, что ему было положено в качестве моральной компенсации за всё происходящее. Пальцами он хватается за чужие волосы, оттягивает до боли, до почти что треска, чтобы отвести чужой пронизывающий взгляд от себя, но сосед лишь смеётся и этот смех — холодными мурашками по коже, такими же неприятными, как и всё в этом месте. — Тебя дома не кормили, Лапуля? — издевательское прозвище, бесящее также сильно, как и всё происходящее, — Если хочешь причинить боль, то тебе стоит действовать грубее. Чужие слова — новая доза, столь необходимая для поврежденного сознания, погрязшего в безумии. И Чон У вдавливает чужое тело сильнее в поверхность стола, так, что чужой член отирается об его живот. Вдавливает, впивается зубами в шею, оставляя красноватый след — попытка подчинить себе ускользающее каждый раз из рук безумие, столь соблазнительное. Чужой смех становится ему музыкой. Движение бёдер — до влажных звуков, отражающихся от стен. И их, наверное, очень хорошо слышно в коридоре, но ему плевать. Как плевать и на то, что как он после посмотрит в глаза своей девушке. Всё, что сейчас важно — сдавливающий жар да кровь, тонкими струйками натекающая с плеч. Он чувствует этот привкус на губах, чувствует, как от губы, кажется, откусывают кусок и кровь стекает в чужую глотку. Слышит довольный звук, слишком сильно похожий на мурчание кота, объевшегося сметаны. И это должно быть противно, но внизу живота стягивает жаркий узел, словно в этом безумии они теперь едины. Чужие губы смещаются на плечо, и ему стоит отстраниться, потому что он _понимает_ к чему всё идёт понимает, но поддаётся навстречу, позволяя зубам впиться в мясо. Позволяя потянуть на себя, разрывая мышцы и кожу на шмотки, словно он — самое дорогое угощение. Боль смешивается с возбуждением, затапливает сознание. Чон У чувствует, как мышцы нехотя расходятся, как кровь заливает рану, оставленную дырой в его теле и после наверняка понадобится зашивать, потому что это больно. Потому что на чужом лице довольная улыбка, довольная настолько, что он, кажется никогда такой не видел. Он с почти благоговением смотрит за тем, как "203" сглатывает и жаром по телу — понимание, что кусок собственной плоти стекает по глотке в чужой желудок. Пальцы ложатся на чужую шею, прослеживают кадык, путь, что проделал откусанный кусок. А после останавливаются и в голове слишком соблазнительная мысль, которую он не отгоняет — ладонь сдавливает кожу, и он слишком хорошо ощущает, как мужчина сглатывает ещё раз, но теперь кровь, что заливает рот. Взгляд тёмных глаз — молчаливый вызов, который не принять слишком сложно. Чон У наваливается сильнее, сжимает чужое горло, пока не слышит, как дыхание превращает в хрипы. И толкается глубже, почти ощущая, как натягивается кожа живота от каждого более точного движения. Чувствует и заканчивает, не выходя, помечая собой того, кто навсегда пометил его. Теперь они квиты.