Игра с огнем

      Когда она входила в комнату, сердце Эрика каждый раз замирало на пару секунд, а потом начинало биться сильно, неровными толчками, и по телу пробегала дрожь. Кровь бросалась в голову и приливала к щекам, а глаза опускались на клавир сами собой. В этот момент он готов был благословлять свою маску, закрывающую почти все лицо. Не будь ее, Эриково мучительное и глупое чувство Кристин Даае могла бы прочесть по его выражению, словно в открытой книге. Да что там говорить! Она и сейчас была вполне способна его заметить. Если бы, конечно, потрудилась обратить на своего учителя чуть больше внимания, чем на вычурную лепнину под потолком. К счастью, маска надежно укрывала хозяина (со всем его уродством и нелепыми чувствами) от чужих взглядов. К сожалению, личность учителя совсем не интересовала Кристин Даае. Хоть в маске, хоть без нее.       Он не привык чувствовать себя обслугой. Вся его непомерная гордость восставала против роли наемного персонала. Кто таков учитель музыки в богатом доме? Некто между камердинером и табуреткой. Но даже непомерная гордость не могла заглушить ненормальной тяги к белокурому ангелу с восхитительным голосом. Который, между прочим, поставил именно он — Эрик Карье — полунищий пианист из Опера Популер. А потому тот молча сносил равнодушие и пять раз в неделю таскался в дом мецената и богача Густава Даае.       Эта простая и пошлая история была, пожалуй, даже смешна. Нищий музыкант потерял разум от дочери денежного мешка, которую взялся учить, чтобы не пропасть с голоду. Но Эрику-то было совсем не до смеха! То, что начиналось как обременительная обязанность, нежданно свалившаяся на голову, вылилось в мучительные постыдно-сладкие сны по ночам и дурацкие грезы наяву. От них было тошно. От них не было спасения. Дурная страсть, незаметно проросшая внутри как сорняк, теперь рушила всю его жизнь.       Он обучал Кристин по настоятельной просьбе ее отца — Густава Даае. Это был богач, кутила и чудак. Разбогател на женских тряпках, открыв одним из первых в Париже огромный магазин тканей и готового женского платья. Высокий, плотно сбитый, с бульдожьей челюстью и рыжеватыми волосами, он был типичным дельцом. Это проявлялось во всем: от манеры говорить слишком прямо и оценивать людей с точки зрения выгоды, до аляповатого вкуса.       Они встретились случайно в Опера Популер. Эрик играл в оркестре, а Густав, воображая себя ценителем музыки, посещал почти каждую постановку. Он заделался попечителем Оперы и теперь вел себя здесь, словно хозяин. Хотя, поговаривали, что за те суммы, которые Густав платил, оба директора были готовы для него на все.        В тот памятный вечер, сразу после премьеры Эрика настоятельно попросили зайти в дирекцию. Он попробовал было отговориться усталостью и плохим самочувствием, но дирижер — месье Люка — был неумолим. Проклиная про себя все на свете, Эрик поплелся в кабинет директоров.        Толкнув тяжелую дубовую дверь, остановился на пороге и кивнул присутствующим в знак приветствия. Их было трое. Тщедушный Фирмен с неизменным венчиком седых кудрявых волос, дородный Моншармен с блестящей лысиной и какой-то незнакомец, развалившийся на диване вполоборота к двери. — Добрый вечер, господа! Чем я могу быть полезен? — тихо но внятно спросил Эрик. — Ах, месье Карье, вот и Вы! Проходите, голубчик, проходите, — приветливо зачастил Фирмен.       От его приторно-любезного тона Эрику стало тошно. Он встал посреди кабинета, скрестив руки на груди, и молча смотрел на собравшихся. Будь здесь аристократы, их бы покоробила его вызывающая поза. Но дирекция имела очень гибкие представления о чести и достоинстве, а незнакомец, кажется, и вовсе не обращал внимания на такую ерунду. — Вот, месье Даае, познакомьтесь: музыкант от Бога. Играет музыку, что называется, с огнем. И практически на любом инструменте оркестра. Лучшего педагога для мадемуазель Вам просто не найти! — принялся петь оды Эрику Моншармен.        Тот сверкнул глазами: его сейчас расхваливали как какого-нибудь породистого коня на ярмарке! Однако присутствующие ничего не заметили. Гость выслушал пылкие похвалы Моншармена и повернулся к Эрику, вперив в него цепкий взгляд небольших глазок. — Этот что ли? А почему он в маске? — бесцеремонно поинтересовался Густав.       Эрик тихо зашипел и снова сверкнул глазами. Директора нахмурились, а месье Даае лишь рассмеялся: — Ладно — ладно, вижу Вы имеете на это свои соображения, так что можете нам их здесь не рассказывать, — примирительно улыбнулся ему меценат.       Видимо, проняла его молчаливая Эрикова ярость. Фирмен, чтобы разрядить обстановку, поспешил обратиться к самому Эрику: — Месье Карье, наш многоуважаемый попечитель — господин Густав Даае — обратился к нам с деликатным поручением. Его дочь — мадемуазель Кристин Даае — имеет прекрасные музыкальные данные, и потому нуждается в учителе музыки. Месье обратился к нам с просьбой указать лучшего музыканта для этой цели. И мы, без сомнения, указали на Вас.       Эрик продолжал молчать, оглядывая собравшихся. Он пребывал в изумлении и даже не сразу нашелся, что ответить. Ему — непризнанному гению — предлагают учить какую-то девчонку музыке? Ему?! Молчание затягивалось, директора нервничали, их гость раздражался. Эрик собрал все свое самообладание и вежливо проговорил: — Мне не кажется, господа, что я достаточно хорош для этого. У меня нет опыта преподавания. Все, что я могу — исполнять музыку. Не лучше ли было бы найти для мадемуазель Даае кого-то другого? — Послушайте, месье Карье, меня не устраивает кто-то другой. Мне нужен лучший учитель для моей дочери. Дирекция указала мне на Вас, и я не имею ни времени, ни желания искать еще кого-то! Я заплачу Вам столько, сколько Вы скажете, деньги здесь не имеют значения. Но хочу, чтобы Вы поняли — отказа я не приму! — нетерпеливо проговорил Даае. — Он согласен, месье! — подал голос Моншармен. — Господа, я… — пробовал было возразить Эрик, но его прервали. — Вот и хорошо! Жду Вас, месье Карье, у себя в особняке через три дня. О деньгах сговоримся чуть позже. А сейчас, прошу извинить, меня ждут дела, — непререкаемым тоном произнес Даае и откланялся.       Оставшись наедине с директорами Эрик снова попытался отказаться от сомнительной чести, но Фирмен пресек всякие попытки этого избежать: — Месье Карье, позвольте напомнить Вам, что пока Вы живете и служите в Опера Популер, распоряжениям дирекции необходимо подчиняться. Если Вас не устраивает такое положение вещей, Опера Популер легко может перестать в Вас нуждаться, и Вы вольны идти на улицу, -тихо и устало проговорил он, — Из уважения к памяти Вашего отца — предыдущего директора — а также ради Вашего таланта, мы закрываем глаза на многое, но терпение наше не бесконечно. Вы были пристроены в оркестр, Вам предоставили доступ к роялю в танцклассе, и даже Ваша маска не вызывает у нас никаких нареканий. Но теперь Вы отказываете нам в малости?!       Эрик осекся, не найдя, что ответить. Похоже, дело принимало серьезный оборот, и эти двое и впрямь готовы были сделать для папаши Даае все, что угодно. Ему ничего не оставалось, как согласиться.       Тем же вечером он мерил шагами комнату мадам Жири — старой билетерши, заменившей ему, во многом, родную мать. Пожилая женщина лишь вздыхала, глядя, как он мечется из угла в угол в страшном раздражении. Помолчав немного, она поправила на носу очки, пригладила на голове седые волосы, выбившиеся из тугого пучка, и проговорила: -Эрик, ну прекратите Вы так убиваться. Если Вы не можете отказаться, то хотя бы не стоит так бурно реагировать! Просто посмотрите на это, как на… развлечение. -Хорошенькое развлечение, Антуанетта! Прислуживать этому бульдогу и обучать музыке его юную бульдожку! — Он остановился посреди комнаты и сжал кулаки. — Отчего же — бульдожку? Разве видели Вы эту девушку? Разве не глупо судить вот так о человеке, которого даже никогда не встречал? — строго заметила мадам Жири. И оказалась права.       Когда Эрик три дня спустя оказался в гостиной роскошного особняка, он ожидал, что к нему выйдет копия Густава Даае. Такая же крепко сбитая и неуклюжая особа. Каково же было его изумление, когда папаша Даае вывел к нему изящную белокурую девушку лет семнадцати. Она присела в неглубоком реверансе. — Вот, месье Карье. Представляю Вам Вашу ученицу мадемуазель Кристин! — торжественно проговорил он.       Девушка вскинула на него свои большие голубые глаза, изогнула розовые губки в милой улыбке, и Эрик смешался окончательно. Он был поражен, насколько непохожи были в этом семействе отец и дочь! Густав говорил ему что-то о своей самой большой гордости и надежде, сравнивал Кристин с драгоценностью, требующей соответствующей оправы, вспоминал покойную супругу — большую любительницу музыки… Эрик же слушал все эти речи не больше, чем гудение назойливой мухи. Он забыл обо всем, глядя на настоящего ангела. Ведь не каждый же день простым смертным встречаются небесные создания?              Спохватился только тогда, когда заговорила сама девушка: — Я рада с Вами познакомиться, месье. Отец отрекомендовал мне Вас как прекрасного музыканта…       Ее голос показался ему еще красивее, чем лицо. На свою беду, Эрик обладал чуткой душой, восприимчивой ко всему прекрасному. Другой бы на его месте просто удивился такой красавице, а он был поражен настолько, что едва выдавил из себя приличествующие приветствия.       Густав, тем временем, лично пожелал проводить их в просторную библиотеку, где располагался прекрасный рояль. При виде инструмента, Эрик немного пришел в себя. Страсть к музыке и восхищение дорогим инструментом взяли верх над испытанным потрясением. — Нравится ли Вам рояль, месье Карье? — не без затаенного самодовольства поинтересовался папаша Даае.       Эрик вздрогнул. Он уже почти успел позабыть о бесцеремонном нанимателе, занятый созерцанием всячеких красот. Эрик поднял глаза от клавиш и изобразил на губах что-то вроде улыбки: — Он великолепен, месье Даае. — Что ж, тогда не стоит медлить. Приступайте к занятиям. Да, и как только закончите, зайдите ко мне в кабинет: поговорим о цене вопроса.       С этими словами Густав оставил их вдвоем. Кажется, он был весьма доволен собой.        Эрик сел за рояль и пробежался пальцами по клавишам. Инструмент тут же ответил ему мелодичной россыпью звуков, сложившихся в простенькую мелодию. — Мадемуазель Кристин, Вы уже обучались музыке? — спросил он, мельком взглянув на ученицу.        Та стояла у крышки рояля, и, кажется, скучала. — О, совсем немного месье… — Зовите меня Эрик, — любезно подсказал он. - …Эрик. Моя покойная матушка пыталась научить меня играть на пианино, но, кажется, я совсем в этом не преуспела. — Вы могли бы что-то мне сыграть?       Эрик пытался понять, как приступить к обучению. Голос у его новоиспеченной ученицы определенно был, хоть и требовал тщательной постановки. Но папаша Даае не уточнил, что же конкретно он понимал под обучением музыке. Видимо, придется спросить его об этом подробнее… Он встал из-за инструмента и отошел к окну.       На ангельском личике отразилось замешательство. Кристин неуверенно подошла к клавишам, села на банкетку и, подумав, принялась наигрывать «Лунную сонату». Играла она посредственно. Эрик отвернулся к окну и хмурился каждый раз, улавливая очередную ошибку в исполнении. Однако терпеливо дождался последнего аккорда. Постоял в задумчивости, обернулся и предложил, глядя на сконфузившуюся Кристин. — Давайте посмотрим, что у Вас с вокалом?       Их первое занятие не продлилось и часа. Эрик лишь удостоверился, что Кристин одарена редким сопрано, которое, тем не менее, нуждалось в постановке. Однако далее ее музыкальные таланты не распространялись. А потому, закончив занятие до срока, он попросил Кристин указать ему кабинет хозяина. Та с готовностью объяснила, как его найти и откланялась. Как показалось Эрику с немалым облегчением. Это неприятно кольнуло его самолюбие. В конце-концов, он ей в учителя не набивался!       Уже подходя к кабинету папаши Даае, Эрик понял, что тот занят. Из-за двери доносились голоса. Густав довольно громко разговаривал с какой-то женщиной: — …дела мои идут нехорошо, Аделаида… И потому остается лишь надеяться на выгодную партию для Кристин. Моя дочь красива, умна, образована. У нее есть все, чтобы составить прекрасную пару любому из этих зазнаек-аристократов. И, желательно, чтобы аристократ этот был богат. А потому я решил сделать все возможное, чтобы ей заинтересовались в свете. Даже нашел ей талантливого учителя музыки. Эти снобы любят, чтобы девушка могла петь и играть на фортепиано. — Ты, братец, как всегда ставишь для себя труднодостижимые цели. Зачем тебе аристократия? Любой успешный промышленник будет просто счастлив взять нашу девочку в жены. — Положение, дорогая, положение… Я хочу, чтобы для моих потомков были открыты все двери. В конце-концов, это почетно: быть дедом будущего графа.       Эрик презрительно усмехнулся. Папаша Даае верен себе: даже дочь для него — средство извлечения выгоды. Он отошел от двери и принялся ожидать, пока тот освободится. Ему вдруг стало бесконечно жаль маленького ангелочка, который будет продан расчетливым папашей подороже. Он еще не знал тогда, что скоро Кристин станет его мучением.