Игра с огнем

      Следующие два месяца Эрик добросовестно являлся на занятия. То, что поначалу казалось обременительной обязанностью, постепенно стало приносить некоторое удовлетворение. Кристин была послушной и понятливой ученицей, а Эрик чувствовал себя едва ли не Пигмалионом. То, как быстро она схватывала его ( не самые, надо сказать, понятные и четкие) объяснения, как старательно выводила мелодию, вслед за клавишами рояля, не могло не вызывать невольного расположения. Теперь Эрик частенько ловил себя на мысли, что “предложение, от которого нельзя отказаться” злило его когда-то совершенно напрасно. Кроме того, он, наверное, впервые в жизни мог наблюдать красивую девушку около себя. И красота эта будила в его душе восхищение.       Эрик привык украдкой любоваться на ее ладную невысокую фигурку в светлых воздушных платьях. На тонкие запястья и маленькие, словно у ребенка, ладошки с изящными пальчиками. На голубые глаза, в которых то плясали веселые искорки, то блестело волнение, а иногда в них разливалась мечтательная дымка… Хотя и старательно это скрывал. Даже от самого себя. Но мысли его каждый раз возвращались к ученице. И не было теперь и дня, чтобы Эрик о ней не думал.       Внешне он держался как и подобает строгому учителю: вежливо, требовательно и немного отстраненно. Хотя ответная отстраненность Кристин колола его самолюбие. Он принимал ее поведение за высокомерие, и это его задевало. Эрик совсем не понимал людей.       Внебрачный сын директора Оперы и одной из хористок, он рос, фактически их не видя. Жерар Карье держался за высокое место крепко и скандалов вокруг своего имени старался избегать. Но был падок на молоденьких хористок, одна из которых однажды призналась, что беременна. Жерар лишь поморщился: зачем ему дети? Он недвусмысленно намекнул незадачливой любовнице, что не желает этого ребенка, зато знает, как решить проблему.              Месье Карье лично отыскал проверенного аптекаря и заказал тому необходимое снадобье. Вот только то ли аптекарь что-то напутал, то ли и вовсе был шарлатаном, но проблема никуда не делась. Мало того, она росла, и Жерар, проклиная все на свете, был вынужден скрыть любовницу подальше от любопытных глаз. На первом ярусе обширных оперных подвалов им была обустроена просторная комната. Туда-то он и поселил свою Мадлен, когда ее положение уже трудно стало скрывать.       Жерар рассчитывал и вовсе отправить ее со временем с глаз долой. Но пока она носила и носила тяжело, об этом не могло быть и речи.Однако все планы пошли прахом, когда Мадлен не пережила родов, произведя на свет мальчишку с уродливым лицом.       Жерар Карье не был подлецом. Смерть несчастной произвела на него неизгладимое впечатление, и он не решился оставить ребенка на произвол судьбы. Но и явить его миру под своим именем тоже не мог. А потому пошел на хитрость: нанял для ребенка кормилицу из отдаленной деревни, а спустя три года забрал малыша, поселив его в той самой комнате, где умерла его мать. Разумеется, не в одиночестве. Он приставил к ребенку одинокую билетершу Жири, сделав ей прибавку к жалованию из собственного кармана.       Днем она возилась с мальчиком, а вечером выполняла свою непосредственную работу. Конечно, он не стал распространяться насчет собственного отцовства, коротко объяснив ей, что несчастный малыш - его осиротевший племянник. Антуанетта, впрочем, была не любопытна, жалостлива и достаточно добра, чтобы всерьез привязаться к своему маленькому воспитаннику. Так мальчик и рос в подвале, словно зверек в клетке.       Антуанетта просила Жерара о прогулках на свежем воздухе. Но тот холодел, представляя, что скажут люди, когда увидят изуродованное лицо мальчишки, и запрещал выходить им слишком часто. А однажды Эрик и вовсе чуть не потерялся. Стоило Антуанетте отвлечься, как семилетний сорванец исчез из виду на улице. Бедная мадам Жири тогда сбилась с ног, найдя пропажу лишь через пару часов в каком-то темном переулке. Мальчик плакал, размазывая по изуродованной щеке горькие слезы. Его нос был разбит. На здоровой щеке через всю скулу тянулся большой синяк, а нижняя губа распухла. Какие-то мальчишки, увидав изуродованного ребенка, начали над ним насмехаться. Эрик не стерпел и ринулся в драку.       Именно в тот день он узнал, что уродлив. Эрик хорошо запомнил и трех уличных сорванцов, и их жестокие насмешки. С тех самых пор он замкнулся, предпочитая и вовсе не выходить на улицы без крайней необходимости. Жерар пришел в ужас, узнав о драке и насмешках. И пусть он не был хорошим отцом, да и просто отцом его можно было назвать лишь с натяжкой, но испытывал к мальчику привязанность. Чтобы как-то отвлечь Эрика от грустных мыслей, они с мадам Жири решили занять его чем-то полезным. Антуанетта принялась учить паренька читать, а сам Жерар, в свободное время давал сыну уроки музыки. И в том, и в другом тот преуспевал превосходно.       Эрик теперь мог часами просиживать в библиотеке отца или заниматься за старым роялем, стоявшим среди ветхого хлама в дальней бутафорской. Но наотрез отказывался показываться людям на глаза. И тогда Антуанетта смастерила ему маску из тонкой белой кожи. Эрик послушно надел ее на лицо и равнодушно оглядел себя в зеркало. Он не выказал ни восторга, ни разочарования, но с маской больше не расставался. Хоть и был, по-прежнему, нелюдим.       Шли годы, мальчик вырос и превратился в высокого поджарого мужчину, а его отец состарился. Жерар Карье так и не женился. То ли не смог после смерти Мадлен, то ли просто не захотел обременять себя еще больше. Зато он все больше привязывался к сыну, и теперь частенько подумывал, а не признать ли его. Хотя бы, в качестве приемного. Самому Эрику он всей правды так и не рассказал: не хватало духу. Тот, впрочем, и сам, кажется, уже догадывался. По крайней мере, не раз и не два пытался узнать у Антуанетты о своих настоящих родителях. Но мадам Жири отговаривалась незнанием, и переводила тему на его занятия музыкой. Знала, что лишь этим можно отвлечь упрямца от неудобных вопросов.       Да! Музыка стала для Эрика страстью. Лишенный прочих радостей, он все свои немалые способности прилагал к игре. К огромному удивлению Жерара, освоил самоучкой флейту и скрипку, разучивал арии (и пел, надо сказать, восхитительно).       Это увлечение и подтолкнуло месье Карье к мысли включить сына в состав оперного оркестра. Однако сам Эрик от такой чести отказывался. Уж больно не по душе ему было сидеть в окружении людей.        Все изменилось, когда Жерар вдруг скоропостижно скончался. Он подхватил воспаление легких и угас в несколько дней. Перед смертью месье Карье все же рассказал Эрику , что является его отцом и вынудил обещать, что тот останется при Опера Популер и будет играть в оркестре. После распорядился дирижеру включить сына в состав музыкантов. А потом призвал нотариуса и попросил подготовить все необходимые документы для усыновления Эрика. Сутки спустя после их подписания, бедняга впал в беспамятство и скоропостижно скончался.        Вот так, тридцати трех лет от роду наш герой получил фамилию и место пианиста в оперном оркестре.Но все еще предпочитал сторониться людей. Исключение составляла лишь мадам Жири.       Однако натура Эрика - замкнутая, нервная, гордая, чуткая и восприимчивая ко всему прекрасному - сыграла с ним преотвратительнейшую из шуток. Он влюбился в свою ученицу безумно и безоглядно. Восхищение ее красотой, сочувствие таланту, обида на холодно-вежливое обращение, осознание своего уродства и униженного положения сплелись в такое дурманящее и болезненное чувство, что Эрик, кажется, и сам себя позабыл. Все в его жизни теперь вертелось вокруг мадемуазель Даае. Да и живым он ощущал себя лишь те жалкие пять часов в неделю, когда они встречались на занятиях. Все остальное время превращалось для него в существование на грани бреда. Он почти перестал спать, плохо ел и забросил все то, что доставляло ему раньше удовольствие. Но и видеть Кристин было мукой. Он, ведь, отлично понимал, что безразличен ей.       Кроме того, осознавал, что недалек тот день, когда от его услуг откажутся, ведь больше учить мадемуазель Даае будет нечему. И тогда ее папаша продаст ее замуж за какого-нибудь ценителя изящной красоты и прекрасного голоса. А сам Эрик… А сам Эрик больше не сможет жить в этом безумии. В его воспаленном сознании все чаще мелькала мысль о самоубийстве. Эрика Карье в этой жизни не держало ничего, а в последнее время существование и вовсе превратилось в обузу. И тем не менее, убить себя прямо сейчас он тоже не имел сил.       Однажды (месяца через четыре после начала их занятий) Эрик пришел на урок раньше обычного. Молоденькая служанка провела его из гостиной в библиотеку. Он разложил на клапе ноты и привычно отошел к окну, чтобы скоротать мучительное ожидание. В это время за дверью послышался шорох платья и голос Кристин. Эрик прикрыл глаза, стараясь унять дрожь. Сейчас она войдет… Однако ничего подобного не произошло. Вместо этого раздался еще один девичий голосок: - …что ж, будущая виконтесса де Шаньи, Вас можно только поздравить, - поддразнивала неизвестная его ученицу. - О, Мэг, прекрати же! Я сказала тебе по секрету, а ты уже готова растрезвонить на весь белый свет! - чуть обиженно ответила та. - Но ведь помолвка - дело почти решенное. Остались только формальности, и ты станешь невестой своего ненаглядного Рауля! - Ах, подруга, я уже давно об этом только и мечтаю…Да и он тоже… Вот только его семья совсем не в восторге от меня. - Брось, Кристин! Ведь Рауль вчера вечером официально просил у месье Даае твоей руки. Значит, семья согласна. - Да, но папа не дал ответа. - Неужели он пойдет против желания любимой дочери?       У Эрика внутри все оборвалось. Он добрел до рояля, рухнул на банкетку и в забытьи принялся наигрывать какую-то мрачную мелодию, чтобы больше ничего не слышать. Кажется, это был “Реквием” Моцарта. Просватана! Кристин Даае влюблена и просватана за какого-то виконта. Теперь она потеряна для Эрика окончательно.       Он терзал несчастный рояль, с силой ударяя по клавишам и играя все громче и громче. Но вдруг оборвал игру, закрыв лицо руками. Скрипнула дверь. Эрик поднял голову. На пороге стояла его ученица. Ее глаза взволнованно блестели. - Вы играете просто восхитительно, месье Эрик! - тихо проговорила она, - Такое проникновенное исполнение я слышу впервые. Будто и сами умираете. Отчего Вы прервали игру? - Потому, что умираю, - криво улыбнулся тот и поправил маску. Хотел пошутить, но как-то жалко вышло. - О, что Вы такое говорите!        Кристина стремительно пересекла комнату, подошла к нему вплотную и положила свою ладошку на его руку. Эрик задрожал и дернулся как от удара. Кристин нахмурилась. - Месье Эрик, что с Вами? Вы больны? - с участием спросила она. - Нет… Нет, мадемуазель. Ничего особенного. Давайте уже начнем занятие, - тихим звенящим голосом ответил он.        Кристин удивилась состоянию учителя, но предпочла промолчать. Природный такт подсказывал ей, что не стоит лишний раз спрашивать о том, о чем человеку говорить тяжело. Она послушно встала напротив него и принялась распеваться.       Их занятие не клеилось. Эрик, обычно бывший безупречным, в этот раз постоянно сбивался. То фальшивил, то, вдруг, забывал мелодию и вынужден был сверятся с нотами. А то и вовсе не слушал, что пела ученица. - Месье Эрик? - осторожно позвала Кристин, закончив романс, который они разучивали.       Тот молчал, упорно глядя на клавиши. Кристине даже показалось, что из-под маски катились слезы. - Месье? - Она растерялась, не зная, что предпринять. - Я прошу меня простить, мадемуазель Даае, -наконец ответил он еле слышно, - Мне и впрямь сегодня нехорошо. - Я могу Вам чем-то помочь? - участливо спросила она. Эрик вдруг горько рассмеялся: - Нет, Кристина, мне никто помочь не может. Вы-тем более! Давайте закончим в следующий раз, - ответил он, упорно глядя в сторону. - Хорошо, месье Эрик, как Вам будет угодно! - Кристин нахмурилась.       Ее кольнуло плохое предчувствие. Она попрощалась и вышла из библиотеки в расстроенных чувствах. Но, впрочем, довольно быстро успокоилась. Счастливо влюбленные люди вообще не склонны к меланхолии и мрачным мыслям.        Эрик подождал, пока дверь за ней закроется, сложил ноты в портфель. Он не помнил, как оказался на отдаленных парижских улицах. Бесцельно бродя вдоль Сены, вглядываясь в ее темные воды, думал прыгнуть с парапета и прекратить разом весь этот фарс, но кругом было слишком много зевак. Сделай он это, и стал бы в их глазах посмешищем.        День, тем временем, клонился к закату, на улицы опустились сумерки. Устав от бесцельных блужданий, Эрик побрел к Опера Популер. Оказавшись в своей каморке, бросил на стол портфель с нотами, скинул сюртук, жилет и галстук, а потом упал в кровать и закрыл глаза. Усталость и нервное напряжение сделали свое дело: он почти сразу уснул.       Спалось ему, на удивление, сладко. Та беспросветная тьма, которая навалилась, едва он закрыл глаза, мало-помалу рассеялась. Вместо нее пришел яркий сон. Эрик вдруг увидел себя посреди незнакомой богато обставленной комнаты. В ней было темно, и лишь огонек единственной свечи рассеивал мрак. Эрик пригляделся повнимательнее, и понял, что оказался в какой-то спальне. Внезапно его окликнули. Он обернулся и застыл: в нескольких шагах от него стояла Кристин. На ней была лишь тонкая богато отделанная рубашка, которая не скрывала ровным счетом ничего! Сердце подпрыгнуло в груди и сейчас стучало где-то под горлом. Голова закружилась. Плохо соображая, что делает, он шагнул вперед. Кристин не шелохнулась. Она зачарованно смотрела ему в лицо. Во тьме ее глаза казались бездонными. - Теперь я только Ваша, - тихо прошептала она, и взяла его за руку. - Моя! - приглушенно простонал Эрик и привлек ее к себе, целуя.        Сон был настолько ярким, что он ощущал под пальцами тончайший хлопок, горячие ладошки у себя на щеках, мягкие губы и нежную податливость тела льнувшей к нему Кристин. Чувствуя, что теряет остатки разума, он спустил с ее плеч рубашку и… Проснулся.        Какое-то время просто лежал, бесцельно вглядываясь в темноту. Сердце колотилось, воздуха не хватало, а на одежде расплывались мокрые пятна. Глаза зажгло, Эрик расплакался, словно ребенок. Он сорвал с лица маску и с остервенением швырнул ее куда-то в темноту. - Дьявол! Не могу больше так… Я готов душу отдать, чтобы Кристин стала моей, но она выходит замуж за другого! - зло выкрикнул он в пустоту и закрыл лицо руками. Несколько минут спустя встал и, шатаясь, добрел до уборной. Налил себе в таз воды из кувшина и плеснул в лицо. Долго шарил рукой на полке в поисках бритвы. Наконец, нашел ее в самом дальнем углу, раскрыл и поднес к руке. Смерть, наверное, не будет болезненной, если истекать кровью постепенно. А завтра Антуанетта зайдет и найдет его труп. Эрик прикусил губу, занес бритву и вдруг остановился. В голову внезапно пришла идиотская мысль про грязную одежду. Ему, почему-то, стало нестерпимо стыдно при мысли, что его отыщут вот так - с испачканными штанами.       Сердито зашипев, он отложил бритву и переоделся. И вдруг, закрывая шкаф, насторожился. В комнате горела свеча! - Ты звал меня, Музыкант, - раздался за спиной вкрадчивый голос. Эрик резко обернулся и увидел незнакомца, сидящего в кресле. - Кто Вы? - изумился он.