Нити Судьбы: Ее Меч, Ее Щит Том 2

Время превратилось в бесконечную пытку. Каждый день был наполнен болью и унижением. Силена обслуживала клиентов — иногда по пять — шесть за ночь. Некоторые были почти нежны, как та первая южанка, другие проявляли жестокость, оставляя на её теле синяки и следы укусов. Были и те, кто находил особое удовольствие в унижении — они заставляли её делать вещи, от которых её тошнило. После таких ночей она не могла смотреть на себя в зеркало. Заработанные деньги — плату за её поруганное тело — она отдавала Надире. Иногда хозяйка, довольная доходом, позволяла ей небольшие передышки. В такие дни Силена выходила в деревню, хотя каждый шаг по его улицам был новым испытанием. Южная деревня давила на неё своей чужеродностью — яркими красками, острыми запахами, громкими голосами. Прохожие, узнавая в ней западную рабыню из борделя, бросали вслед оскорбления, толкали, смеялись. Её красота, когда-то бывшая предметом восхищения, теперь стала клеймом позора. В такие моменты Силена уходила за ворота деревни. Сидя на горячих камнях, она смотрела на бескрайнюю пустыню. Она уже не верила что Астрид приедет за ней, Гилас сказала что возможно ее нет в живых. Если бы она была жива она бы наверняка давно бы ее нашла... Но прошло два года... а ее не было... Астрид мертва, крутилось в голове у Силены.. ее нет.. нет.. Глядя на бескрайнюю, знойную пустыню, которая простиралась за пыльными стенами борделя, Силена представляла побег. В её мечтах она находила способ выскользнуть из дома Надиры под покровом ночи. Она бы присоединилась к какому-нибудь каравану, идущему на Север, или на Восток, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Может быть, ей удалось бы уговорить кого-нибудь из караванщиц помочь ей, пообещав любую работу, если только они возьмут её с собой и спрячут среди тюков с товаром. Кочевники, или торговки, которые часто останавливались в деревне, могли бы проявить милосердие. Караван унёс бы её прочь от этого кошмара, назад к свободе… Но реальность безжалостно разбивала эти мечты. Она была слишком слаба после бесконечных ночей насилия. Её тело ныло от боли, каждый шаг давался с трудом. У неё не было ни денег, ни еды, ни одежды, которая защитила бы от холодных ночей пустыни. Стража в поселке, да и сами караванщицы, хорошо знали рабынь Надиры — её бы поймали прежде, чем она добралась бы до окраины, где формировались караваны. А если бы её вернули… Силена содрогалась, представляя наказание. Она видела, что Надира делала с теми, кто пытался бежать. Её ждали бы новые побои, новая боль, новые унижения, которые могли сломить даже её остатки воли. В тот день Силену заказала компания женщин. Хозяйка, Надира, не обратила внимания на мольбы Силены не отдавать её им; сумма, которую заплатили, волновала её куда больше, чем судьба девушки. Пьяные южанки, с лицами, искаженными предвкушением и вином, затолкали Силену в комнату для обслуживания клиентов. Девушка пыталась сопротивляться, её голос срывался в отчаянном шепоте, но Надира оставалась глуха к её мольбам. Силена чувствовала, как по коже бегут мурашки предчувствия — что-то ужасное должно было произойти. Южанки, смеясь и покачиваясь от выпитого вина, втащили её в комнату. Силена сопротивлялась изо всех сил, её крики о помощи эхом отражались от стен, но Надира даже не обернулась. Девушка забилась в угол комнаты, сжимаясь от страха, её тело дрожало. Группа женщин в дорогих одеждах окружила её — их глаза горели нездоровым возбуждением, а смех напоминал хищный карканье. Первая из них, с ледяными глазами, схватила Силену за лицо, впилась в губы грубым поцелуем, и неожиданно укусила до крови. Силена вскрикнула, но это только раззадорило мучительницу. — Развлечёмся, западная красавица? — её голос сочился ядом, пронизывая девушку насквозь. Они набросились на неё все вместе. Дешёвые ткани её одежды затрещали под их руками, рвались, обнажая хрупкое тело. Силена отбивалась, царапалась, но четыре пары рук были сильнее. За попытку сопротивления она получила такую пощёчину, что в глазах потемнело, мир закружился в немом танце. Когда она попыталась закричать, в рот грубо впихнули кляп, заглушая любой звук, кроме приглушенных стонов. Её привязали к кровати, и начался кошмар… Всё, на что было способно больное воображение мучительниц, было проделывано с телом Силены. Она мычала, кричала сквозь кляп, слёзы, смешанные с кровью, заливали её лицо, стекая по вискам. Её избивали, её насиловали, лишая последних сил. Она теряла сознание, но каждый раз приходила в себя от очередной порции боли, и кошмар продолжался, безжалостный и бесконечный. Голоса, смех, музыка, доносящаяся из общей комнаты, — всё слилось в общий гул, от которого звенело в ушах. Силена впадала время от времени в какое-то забытье, из которого её выводила только новая волна невыносимой боли, возвращая в этот живой ад. Хозяйка дома, проводив взглядом удаляющихся клиенток Силены, вошла в комнату. Её взгляд скользнул по избитому, безвольному телу девушки, лежащему на кровати. Без единого слова, с каменным лицом, она приказала своим слугам унести её в ту самую комнату, где Силена очнулась после своего появления в этом проклятом доме. Силену принесли, её истерзанное пытками тело безвольно обмякло на узкой кровати. Простыни тут же пропитались кровью, но она уже не чувствовала этого — боль притупила все остальные ощущения, превратившись в монотонный, зудящий фон. В полумраке комнаты, освещённой лишь тусклой лампой, тени плясали на стенах, словно демоны её кошмара, издеваясь над её беспомощностью. Утром был вызван лекарь — пожилая женщина с усталым лицом и глазами, повидавшими слишком много страданий. Она склонилась над Силеной, и её опытный взгляд сразу оценил тяжесть повреждений. Покачав головой, она молча принялась за работу. Слуги, исполняя приказы Надиры, суетились вокруг, принося горячую воду и чистые бинты. Силена едва осознавала происходящее — травяной настой, который ей дали, погрузил её в милосердное забытье, но даже там боль находила её, пронзая туманы сознания острыми иглами. Лекарь начала очищать раны, смывая кровь и грязь. Тело Силены помнило пережитый ужас — мышцы непроизвольно дёргались, когда игла проходила сквозь плоть, зашивая глубокие раны. Кровь стекала по бокам, напоминание о пережитом кошмаре. Горький отвар для обработки швов пах смолой и травами. Когда жгучее зелье касалось ран, Силена вскрикивала даже сквозь дурман — боль прорывалась через все преграды, словно пытаясь вырваться наружу. Но лекарь не останавливалась — её руки двигались уверенно и методично. Для неё это была просто работа, ещё одна жизнь на грани, которую нужно было спасти хотя бы для того, чтобы она продолжала приносить доход. Надира наблюдала за процессом, стоя в тени. Её тёмные глаза казались бездонными колодцами, лишёнными всякого сострадания. Когда лекарь закончила и вышла, хозяйка приблизилась к кровати. Силена, балансируя между явью и забытьем, пыталась сфокусировать взгляд на её лице, но видела лишь размытый силуэт, окружённый ореолом безразличия. — Терпи Кира, — голос Надиры был холоден, как лёд. — За всё нужно платить, рабыня. За крышу над головой, за еду, за то, что я не выкинула тебя умирать на улицу. Даже за это. Плати своей болью. Силена хотела ответить, но не могла — язык не слушался, мысли путались в мучительном клубке. Сознание то уплывало во тьму, то возвращалось, принося с собой новые волны боли, словно приливы жестокого моря. В моменты просветления она слышала шаги, видела тени на стенах, улавливала обрывки шёпота. Но хуже всего был голос Надиры, который преследовал её даже в полузабытьи — холодный, безжалостный, вбивающий в её сердце гвозди отчаяния. Слуги ухаживали за ней молча и механически — меняли повязки, вытирали испарину, поили отварами. Но в их движениях не было тепла или сочувствия — лишь механическое исполнение приказа, бездушное и пустое. Над всем этим незримо витала тень Надиры — безжалостная и тяжёлая, словно сама смерть, поглощающая последние искорки жизни. В эти долгие часы боли и отчаяния Силена чувствовала, как что-то внутри неё умирает, исчезает безвозвратно. Её душа, уже израненная прежними унижениями, теперь словно рассыпалась на осколки, крошилась под тяжестью нового, невыносимого кошмара. Каждый вздох давался с трудом, каждая мысль приносила новую боль, новый удар по уже измученному сознанию.