Кактусы

Квартиры. Он их ненавидел. Пафосные бездушные жилища, полагающиеся им по статусу. У каждого своя. Престижное дорогое жильё в престижном районе. Настолько дорогое, чтобы в даже в СМИ написали ВАУ! Для общественности это ожидаемо. На меньшее ты и не должен быть согласен. От этого тошнило. Жить шаблонами. Поступать так, как от них ожидают. Шикарно обставленная по последним модным тенденциям, укомплектованная всем, чем только можно и нельзя по специально разработанному индивидуальному дизайн-проекту. Полный фарш. Даже консьерж есть и охрана, но души нет. Нет там души. Чанмин её ненавидит, свою квартиру. Возвращаться туда стало для него пыткой, потому что это именно жильё, а не дом. У Юнхо тоже есть такая. Шикарная и холодная. Общественности нравится. Не стыдно показать. Соответствует статусу легенды к-попа. Но Чанмин предполагает, что чувства у них в этом плане схожие. Только Юнхо не жалуется, терпит. Привык за всю жизнь терпеть. Лишь устало прикрывает глаза в конце рабочего дня, скрывая настоящие эмоции. Он тоже не хочет возвращаться в своё одинокое жильё. И Чанмин его понимает. Они разъезжаются до следующей репетиции или записи, до новой встречи. В темноте салона автомобиля загорается экран телефона. Сообщение от Чанмина: — Жду тебя дома. Юнхо улыбается, меняя курс. По дороге он заезжает за курочкой с пивом. Чанмин её обожает. Ну, и что, что у него самого диета. Чёрт с ней. Сегодня можно. Всё его ощущения и восприятия кардинально меняются, когда он следует привычным маршрутом до их домика на окраине. Много лет назад, когда они впервые каждый по-своему ощутили необходимость иметь уединенное место для встреч, выбор стал между квартирой и домом. Тогда они с Мином решили, что именно этот дом будет давать им уют и уединение. Здесь они были счастливы, были самими собой. Домик был небольшой, в пригороде Сеула, оформленный на маму Чанмина. В соседях только старушки, которые при редких встречах восторгались их красотой, но не признавали в парнях айдолов. Летом ребята часто находили на пороге дома то корзинки с огурцами, то с помидорами. Осенью это были кабачки, тыквы или яблоки. Было так приятно почувствовать себя простыми людьми. Домработников здесь у них тоже не было. Они всё делали сами. Чанмин так проникся, что даже разбил на заднем дворике клумбу с цветами. Юнхо советовал ему выбрать для посадки те, что не требуют частого полива. Они не могли себе позволить жить здесь постоянно, но с течением времени уезжать от сюда становилось всё сложнее и сложнее. Они с Мином словно приросли к этому месту и к друг другу. Дорога заняла больше часа, но Юнхо не ощущал усталости, паркуясь возле дома под окнами, где горел свет, — Чанмин приехал раньше и ждал его. Шим встретил его в прихожей, безошибочно по шуму двигателя определив, что Юнхо вернулся.              — Привет, — произнёс он мягко и чуть игриво с улыбкой на губах, как будто они и не виделись сегодня. — Привет, — прозвучало в ответ. Это каждый раз разделяет их день на до и после, на общественное и личное время. Чанмин стоит молча, облокотившись плечом на стену. Скрестив руки на груди, он смотрит как Юнхо не спеша разувается, вешает куртку на вешалку. Чон медлит специально, наслаждается ощущением «возвращения домой», как будто он отсутствовал здесь долго-долго. В принципе для него домом может быть абсолютно любое место, если там его ждёт Чанмин. Молчание Шима словно обволакивает Юнхо, утягивает за собой, интригует. Вызывает желание узнать, что же за ним скрывается. Там может быть всякое. Его любимый — непредсказуемый человек. Может приласкать, а может и устроить выволочку за то, что кто-то где-то слишком пристально посмотрел на Чона. И не дай Бог Чон посмотрел в ответ. Даже понимая, что они медийные личности, и на них должны и будут смотреть, Шим не всегда может остановиться. И Юнхо, скрывая довольную улыбку, привычно изображает праведное возмущение — мол, ты меня достал со своей ревностью. Но на самом деле ему это нравится, нравится постоянство чувств Чанмина. Нравятся эти периодические нервотрепки, после которых Чон должен снова и снова доказывать собственные чувства. Нравится этот не понижающийся градус их отношений. Юнхо протягивает пакет с курочкой и пивом, встречается с Мином взглядом и понимает, что любовник голоден. Чанмин расцепляет руки, одним плавным движением оказываясь в плотную к Чону. Его пальцы скользят по внутренней стороне ладони Юнхо. Приятно и немного щекотно. Пальцы Чона разжимаются от желания обнять любимого и выпускают ручки пакета. Шим не глядя, на ощупь ставит его на первую попавшуюся поверхность и переплетает свои пальцы с пальцами мужчины. Пакет так и остается в прихожей, забытый ими на тумбочке. Чон подталкивает его ещё ближе к себе ладонью под поясницу. Ещё не обнимает, но уже тянется за поцелуем. Шим даже не был в душе, видимо тоже только приехал. От него пахнет тренировкой, разгорячённым мужским телом, залом и Чанмином. Юнхо улыбается ему в поцелуй, а после сминает губы, что постоянно не дают ему покоя. Иногда Чон задумывается, он такой один, помешанный на Чанминовских губах, или у многих с эти проблемы. Вроде бы и не хочется одному быть таким озабоченным, но возможность целовать этот рот хотелось монополизировать всегда. Юнхо любит целоваться. Вернее, любит целовать Чанмина. Это даже не простая прелюдия к сексу или проявление нежности. Для него это целая религия. Он сам её выдумал. Но это непросто. Чон часто сожалеет, что ковидные времена прошли. Тогда репетиции проходили легче, и голова его была светлее, свободна от грешных мыслей — Чанмин постоянно ходил в маске. Юнхо от этого самому было как-то спокойнее, и другие не пялились. Раньше ему казалось, что всё в жизни со временем приедается, становится обыденным. Думал так будет и с его собственным фетишом на губы Чанмина. Но ведь нет же, не проходит. Столько лет уже прошло, пора бы поостыть немного, но не отпускает. У Юнхо даже появилась определенная тактика. Некое табу — на людях не смотреть на этот грешный рот. Но сейчас нет необходимости сдерживаться. Юнхо целует его медленно и нежно, наслаждаясь вкусом любимых губ. Шим улыбается, упиваясь властью, которую имеет над Чоном. Он всё прекрасно знает, но не останавливает, а лишь подталкивает своей податливостью, умело распаляя в Юнхо страсть. Нежные поцелуи — это, конечно, хорошо, но Чанмину нравится Юнхо необузданным, когда он почти теряет над собой контроль. Шиму нравится само осознание, что это именно он является тому причиной. И ничего, что потом болят некоторые части тела. Но начинает Юнхо всегда со рта. Нежно прижимается губами, короткими частыми поцелуями покрывая рот Шима, не сдерживаясь пощипывает и оттягивает его губы по очереди одну за другой. Вжимается, будто сплавляя их губы, заставляя потерять границу между ними. Они соприкасаются носами, то трутся ими нежно, то безжалостно сминают, будто доказывая, что они им не помеха. Когда воздуха начинает не хватать, Юнхо отрывается от его губ, прижимается лбом ко лбу Чанмина, заглядывает в глаза. С такого расстояния ничего не видно, разве что косоглазие заработать можно. Но ему и не нужно глядеть в прямом смысле этого слова. Он хочет заглянуть не в глаза, а в душу, чтобы удостовериться самому и напомнить Чанмину — Юнхо здесь единственный властитель. В такие моменты Чанмин не юлит, не отводит взгляда, потому что это правда. Шим просто позволяет Юнхо вновь осознать её. Он для него единственный. Чон ещё не знает эту страшную тайну: Чанмин — однолюб. Не будет Юнхо, он больше никогда никого не пустит в свою жизнь и в своё сердце. Просто не сможет. Однолюб — это как диагноз. Болезнь. Для Чанмина неизлечимая. И в то же время, есть в ней что-то правильное, незыблемое. Надёжное. Как якорь, способный удержать корабль во время шторма. Как вбитый в скалу крюк, удерживающий альпиниста от падения в пропасть. Таким и было чувство Чанмина к Юнхо. Но Чанмин ему об этом никогда не скажет. Потому что хочет удерживать его рядом взаимным чувством любви, а не из жалости. Шим со своей стороны сделал очень многое, чтобы добиться Юнхо. Он заслужил его любовь. Но если она закончится, Чанмин не станет держать. Даже не потому, что такой гордый, а Шим гордый. Просто счастье Юнхо для него важнее своего собственного. Если отношения угаснут и Чон обретёт своё счастье в других объятиях, Мин его отпустит. Обязательно. Ведь без вдохновения в их деятельности никак. Для Юнхо любовь и вдохновение идут рука об руку. И вдохновения влюблённого Чона настолько много, что хватит на всю их группу из двух человек. Именно об этом думает Чанмин в объятиях Юнхо. На глаза наворачиваются слёзы. Это всё ложный стереотип, что мужчины не плачут. Плачут. Просто обычно они скрывают свои слабости. У Чанмина слабость только одна — это Юнхо. Чон в беспокойстве отстраняется: — Что с тобой? — Ничего, — тянет Шим. — Просто подумалось. — О чём это? — Чон целует его в кончик носа и снова прижимает к себе. Его нарастающее возбуждение немного утихает перед беспокойством за Мина. — Просто… — увиливает Чанмин. — Говори, — строгим голосом требует Юнхо. Он такой всегда. Ему нужно быстро понять суть проблемы, чтобы поскорее решить её. Для этого у него есть всё: опыт, внешность, связи, деньги. Если потребуется что-то ещё, он и это достанет. В жизни осталось мало того, что ему неподвластно. Но в этом небольшом списке на первом месте стоит Чанмин. Непредсказуемый, как небо над Сеулом. Юнхо слушает внимательно, весь обратившись в слух. — Я подумал о том, что когда-нибудь мне тебя придётся отпустить, — произнося это, Шим чувствует себя очень глупо. Всё же такие «розовые сопли» в их возрасте выглядели смешно, но что поделать, если он периодически думал об этом. Может кому-то и смешно, но только не Юнхо. — Не придётся, — искренне отвечает он, ещё больше укутывая Шима в свои объятия. — В жизни всякое бывает, — Чанмин прикрывает глаза, ненавидя собственный реализм. — Да, но именно этого никогда не будет, — возбуждение вперемежку с беспокойством сменяется нежностью. — Как там говорится «Пока смерть не разлучит нас». Чанмин замирает в его объятиях. — Я никогда не смогу произнести этих слов тебе перед алтарем. Разве, что в какой-то другой жизни. Но я говорю их тебе сейчас. — Юн, это не просто слова. Это клятва. — Я знаю. Вижу, как ты беспокоишься, периодически возвращаясь к одному и тому же. Вот и произнёс то, что давно хотел сказать. — Такими вещами нельзя шутить, — ворчит Шим. — Я и не шучу. Юнхо заключает лицо глупого Чанмина в свои ладони, пытаясь заставить посмотреть в глаза. Но Мин упрямо держит их закрытыми — стесняется. Вот в интимные моменты они у него всегда открыты, даже больше, чем нужно, что заставляет Чона смущаться. Во время близости Шим не отрывает от него своего взгляда, считывая каждую эмоцию на его лице, улавливая каждый стон, срывающийся с губ Юнхо, когда тело Шима жарко и трепетно принимает его. Юнхо терпит какое-то время, мучаясь смущением, которое вызывает открытость Чанмина в сексе. Порядочный Чон назвал бы это даже бесстыдством. Но он терпит, позволяя Чанмину насытиться, открывающейся картиной, зная, что Шиму безумно нравится этот визуализм. Чанмину нравится наблюдать за Юнхо во время секса, а Чону не нравится отстранённость и сдержанность Шима, когда у него самого сердце выскакивает из груди. В какой-то момент он срывается и отстранённость Чанмина, как рукой снимает. Резкие толчки сотрясают его тело один за другим. Мин запрокидывает голову, уничтожая последние остатки самообладания Юнхо видом своей шеи. Чон наваливается сверху, покрывая манящую натянутую кожу засосами, кусает за кадык. И запрокинув ватные ноги Чанмина себе на плечи, вбивается, вбивается. Так продолжается до тех пор, пока Шим под ним не начинает выгибаться дугой, реакцией тела выпрашивая пощады. Юнхо ещё тянет какое-то время, мстя Чанмину за сдержанные наблюдения. Шим должен хорошенько запомнить, что наблюдать за Чоном можно, но быть отстранённым в сексе с ним не получиться. Голова Чанмина запрокинута, отяжелевшие веки прикрыты. От накатывающего удовольствия, он не может контролировать собственное тело, не то, что оценивать взглядом Юнхо. Чон раз за разом проходится внутри по простате, и под веками Шима начинают мелькать белые всполохи. Его рваные вздохи вперемежку со стонами наполняют воздух, который, кажется, сгустился вокруг них. Терпеть больше нету сил. Чанмин пытается протиснуть руку между их телами, чтобы дать себе высвобождение. — Даже не думай, — над ухом рычит Юнхо. — Я хочу увидеть, как ты кончаешь только от моего члена. Теперь вроде бы настала очередь очередь Чанмина смущаться. Месть Юнхо отлична подана. Шима ещё больше бросает в жар. У него горят уши и всё лицо. Возбуждение красными пятнами расползается по шее и ключицам. Но слова Юнхо имеют обратный эффект. Эти пошлые словечки, так не свойственные Чону, сказанные на пике возбуждения, ещё больше подстёгивают Мина. Тело сотрясает оргазмом. На некоторое время он словно выпадает из действительности, даже не чувствуя, как Юнхо догоняет его в ослепительном наслаждении, как наполняет семенем его тело. Бывает и так между ними. Но сейчас о страсти нет и речи. Юнхо нежно целует плотно закрытые веки Чанмина, удерживая его лицо в своих ладонях. — Ты просто не отпускай, — шепчет нежно и тихо. — Не отпускай меня. Никогда! — Это невозможно, — Чанмин чувствует себя ужасно глупо. — Возможно. Просто продолжай в том же духе. Будь собой, человеком, который заворожил моё сердце. Юнхо не боится выглядеть глупо, не боится «розовых соплей». Вместе с Чанмином он вообще ничего не боится. — Но… — тянет Шим. Чон наперед уже знает, о чём тот хочет сказать. Он снова целует любимого в уголок рта: — И ни слова о прошлом… Объятия Юнхо такие крепкие и надёжные. Чанмину хочется в них завернуться и больше ни в чём не сомневаться, совсем не думать о плохом. Сковавшее плечи напряжение отступает вместе с сомнениями, которые делают его слабым. И он вспоминает, что однажды уже завоевал Чона, а значит сможет сделать это снова. Когда Чанмин вспоминает их прошлые времена, его чувства к Юнхо как будто вспыхивают с новой силой. Нет, он любит Юнхо и сейчас, безумно любит, просто с возрастом научился держать свои чувства под контролем, чтобы не обременять любимого. Но тогда это был пожар. Языки того жаркого пламени снова взметнулись в сердце Чанмина, подогревая безумное желание обладать этим человеком. — Тогда запру тебя в подвале, — вроде бы улыбаясь, выдыхает Шим, но в его голосе слышатся нотки безумия. На самом деле — это его давняя мечта. Может он и реализует её, когда окончательно потеряет разум от любви к этому человеку. В такие моменты Шиму становится на всё плевать, кто они и откуда, на все планы и обязательства, на всё кроме Юнхо. И так будет продолжаться пока он снова в душе не обретёт уверенность, что этот мужчина принадлежит только ему. Никакие доводы не помогали, вся разумность Чанмина словно отключалась перед низменным инстинктом обладания желаемым. По началу, когда Юнхо столкнулся с этой стороной любимого впервые и ещё не знал пути разрешения ситуации, это создало для них немало проблем. Затяжной коллапс, когда Шим утопал в жалости к себе и алкоголе, напридумав себе всякого из ряда, что Чон не навсегда с ним. А ему надо, чтобы «пока смерть не разлучит их». — Запри, — легко соглашается Юнхо и снова целует. Он уже произнёс слова, которые давно хотел сказать Чанмину. Просто они пока не дошли до сознания любимого. Когда он вот в таком раздрае, это сложно. Юнхо уже чувствует приближения шторма. Такие ситуации иногда случались между ними. Когда всё становилось иначе. В ночи, когда сомнения одолевали любимого, только ощущения обладания телом Юнхо, могли им помочь. Тогда Юнхо запирал в душе своего альфа-самца и покорялся Чанмину. Вдруг раздражённо передернув плечами, Чанмин сбрасывает с себя объятия Чона. — Ты мой, — голос Шима звучит тихо и твердо. И не понятно, кому из них двоих адресовано эти слова. Может, он сам себя убеждает, а может — Юнхо. Чанмин поднимает взгляд и смотрит пристально, не мигая, словно и не был смущён. Во всем его облике больше не чувствуется ни капли сомнения. И высыхающие капли в уголках глаз — это скорее от злости, что когда-то Юнхо сможет даже подумать иначе. Наверное, так могло бы выглядеть раздвоение личности. Юнхо передёргивает от охватившего тело озноба, но он не боится. Кого угодно, только не Чанмина. Мин увлекает его за собой до спальни. Юнхо немного мешкает на пороге и шутит, пытаясь разрядить обстановку: — Ты же говорил про подвал? Шим тянет его на себя за руку, чуть резче, чем нужно, впечатывает в собственную грудь, и жарко шепчет на ухо: — С цепями? Тогда ты никуда не денешься. — Я и так никуда от тебя не денусь. Не смогу. Шим подталкивает любимого к кровати, толкает в грудь, опрокидывая. Юнхо расслабленно падает на жёсткий матрас. Это они уже проходили. Чанмин прямо в одежде забирается следом, садится верхом на Юнхо. Ему нравится ощущать под собой эти крепкие соблазнительные бедра. Чанмин мастится плотнее, пока тазовые косточки не начинают больно упираться во внутренние стороны его собственных бедер. Член Юнхо уже твердый, но Чанмин игнорирует это. Шим подаётся ещё немного вперед, болезненно придавливая его собственным весом к паху Чона. Мужчина под ним рвано выдыхает: — Чанмин… И не понятно, что за этим скрывается. То ли вопрос, по ли просьба. Но Шим будто его не слышит. — Хочу тебя… — повисает в воздухе. Чанмин не ждёт ответа, склоняясь к Юнхо за поцелуем. Целует жадно, как будто изголодавшийся путник. Его настойчивые руки, торопливо расстёгивают ширинку на джинсах Чона. Он спускает их до колен, ненадолго становится на пол и рывком снимает совсем. Снова садится между согнутых ног Чона. Не снимая с него нижнего белья, запускает под боксеры горячие ладони. Юнхо приподнимает бёдра ему навстречу. И жадные пальцы обхватывают половинки его зада, впиваясь до боли. Чон стонет от возбуждения, не чувствуя дискомфорта. Шим сам ложится на матрас, свешивая длинные ноги на пол. Он опускает голову, зарывается лицом в пах Юнхо и утопает в его запахе. Чон снова смущен. Он не знает, что для него хуже: когда Шим за ним открыто наблюдает во время секса или когда вот так требует близости, не давая возможности даже воспользоваться душем. Он предполагает, что это ещё один фетиш Чанмина, но проклятая неловкость сковывает его тело по рукам и ногам. А Шим не останавливается. Его рот жадно пожирает плоть Юнхо через трикотаж боксеров, ладони мнут и без того уже горящие половинки зада. Чанмин полностью одет и раздеваться не собирается. Он легко забывает о таких простых вещах, добираясь до желанного тела. Максимум расстегнёт ширинку, когда дойдёт до главного. Юнхо помнит, как на контрасте холодит нежную кожу анального отверстия метал молнии, как от этого перехватывает дыхание. Как непроизвольно поджимаются пальцы на ногах, когда Чанмин входит в него на полную, и металлические звенья слегка цепляют кожу между половинками зада, распаляя его ещё больше. Странное дело, по жизни Чанмин педант и чистюля постоянно обвиняет Юнхо в неряшливости, но в интиме у них всё наоборот. Юнхо сверху более аккуратен и чистоплотен, но Шим предпочитает брать Чона опуская водные процедуры и практически без подготовки. Юнхо любит романтику и полутьму, а Шим может заниматься этим хоть при ярком свете. Но тут уж выбирать не приходится. Кто сверху, тот и заказывает музыку. Единственное, в чем они сходятся — оба не любят использовать презервативы. Хоть это радует. Дальше мысли Чона совсем путаются. Чанмин зубами стягивает с него трусы. Оставляет их на коленях, тем самым ограничивая в движениях длинные стройные ноги любимого, задирает их вверх себе на плечо. И вот уже Чон максимально открыт, бежать некуда. Пронырливые сухие пальца Чанмина ласкают вход. Возмущение волной поднимается в Юнхо по привычке. По своей природе он альфа-самец и отдаваться мужчине каждый раз для него непросто. Подсознательно хочется сжаться, избежать, не позволить. Но это Чанмин. Его Мин. Это его ладони сейчас дарят Чону столь интимные ласки. И Юнхо остаётся на месте, заставляя себя максимально расслабляться на этом моменте. Но Чанмин способен отвлечь его и от таких мыслей. Юнхо чувствует, как его буквально сгибают пополам, и влажный горячий рот Чанмина накрывает его анус. Чон дёргается, в тщетной попытке пытаясь избежать этой ласки, но всё бесполезно. Шим всё равно добьётся своего. А цель у него одна — добиться, чтобы Юнхо от удовольствия совсем забыл о смущении в объятиях Чанмина, покорился ему и ласкам, которое получает его тело. Слова к ощущениям, разливающимся по телу, подобрать невозможно. Это гораздо круче минета. Юнхо не в силах заглушить собственные стоны. Грязно, постыдно и охуительно. Чанмин продолжает до тех пор, пока Юнхо не расслабляет анус, постыдно признавая тем самым, что хочет ощутить язык Шима у себя внутри. Чанмин с удовольствием принимает его капитуляцию, вторгаясь в тело Чона сначала скользким языком, а затем и пальцами. Самцовость самцовостью, а удовольствие никто не отменял. И вот Чон уже непроизвольно перед ним раскрывается шире, ища его ласк, насаживаясь на его пальцы. Такой податливый, в каком-то смысле сокрушённый Юнхо, усмиряет демонов сомнений, мучающих душу Чанмина. Из своей одежды расстегнув лишь ширинку, Мин наваливается сверху, болезненно толкается, пытаясь проникнуть в столь желанное тело. У Чона вновь перехватывает дыхание. Вздохнув, насколько это возможно в столь неудобной позиции, он принимает в себя Чанмина, медленно, миллиметр за миллиметром до самой чертовой молнии. Обхватывает его плотно, словно умоляя дать передышку его телу, а потом начинает нерешительно подмахивать, даже в этой позе устремляясь своим нутром Шиму навстречу. Чанмин опирается на руки по обеим сторонам от головы Юнхо, приподнимается на них, заглядывая Чону в лицо. Он уже беспрепятственно скользит внутри его тела, наслаждаясь обладанием этим мужчиной. И чувствует, как постепенно становится легче. — Ты знаешь, что я хочу запереть тебя здесь в нашем доме и самому остаться с тобой. Смысл слов доходят до Юнхо очень медленно. Он слышит Мина словно сквозь вату. Приглушенные слова плохо воспринимаются. С одной стороны, отдаваться мужчине — для него это стресс, но с другой стороны его глубокие толчки вызывают внутри Юнхо раздражение, которое как круги на воде, расходится по телу, пропитывая каждую клетку. Эти ощущения остаются надолго, въевшись, как кислота, наверное, где-то под корой головного мозга, чтобы потом раз за разом напоминать о себе, ослабляя сопротивление Юнхо, заставляют его самого играть с собой подобным образом, в тщетном стремлении достичь того же удовольствия, что сейчас дарит ему любимый мужчина. Юнхо едва заметно кивает. И сам не знает, чему именно. То ли словам Мина, то ли подтверждая, что его тело принимает этого мужчину, лишь его. Чанмин чуть меняет позицию, позволяя ему развести в стороны затёкшие ноги. Юнхо с облегчением опускает их, насколько позволяют бедра любовника, расположившегося между его ног. — Я хочу жить с тобой вместе, как раньше, а не встречаться здесь украдкой по выходным, словно ворую у всех Чона Юнхо. Я ненавижу…ненавижу эти наши квартиры! Ненавижу быть с тобой порознь! Бдительность Чона ослабла, пронизанная удовольствием от их близости. Не тот момент, чтобы строить из себя взрослого, умудренного жизнью мужчину. Не та ситуация. Не та позиция, может. И в глазах Чанмина сейчас плескается такая жгучая любовь, что сложно продолжать верить в свои старые опасения — Юнхо ему может надоесть, порознь жить для них будет лучше. Он давно сдал все свои позиции и бастионы. Чанмин уже там, внутри крепости Чона. И они с ним давно единое целое. Правда такая простая и сложная одновременно, щедро присыпанная надуманными тараканами, почему-то в этот момент легко слетает с его пересохших от стонов губ: — Я тоже, — тихо слышится в ответ. Вот он это и произнёс. Больше не надо ничего терпеть, скрывая при расставаниях за тяжёлыми вздохами правду. Да, когда-то они жили вместе. Но они были молоды, и даже тогда не всё шло гладко. А теперь, когда каждый из них состоявшаяся личность с устоявшимися привычками, это и вовсе сложно. Одно дело встречаться вот так, когда появится возможность и обоюдное желание. Иногда. Это, как семья на выходные. Одни плюсы и ни одного минуса. И Чону почему-то казалось, что это именно вариант Чанмина. Может потому, что он тоже молчал столь продолжительное время. И совсем другое — постоянно жить вместе. Навсегда. Это слово больше нравится Юнхо. Оно ему подходит. Вернее, подходит его чувствам к Чанмину. Навсегда, это почти как кактусы, которые Чанмин посадил на клумбе заднего двора. Долгосрочный компромисс, поддерживающий их отношения. И никому даже не пришло в голову, что это просто заблуждение, рождённое неуверенностью в чувствах друг друга. Кактусы не требовали частого полива и казались для них идеальным вариантом. Ведь как сказал Юнхо, опасаясь надоесть Шиму, они не могли бывать здесь слишком часто. Чанмин лишь молча согласился вместо того, чтобы просто сказать, что хочет бывать здесь чаще и проводить с Юнхо больше времени вдвоем. На зиму растения приходилось сажать в плошки и заносить в дом. Юнхо любил наблюдать с их маленькой веранды, как Мин возится с клумбой в конце осени перед грядущим похолоданием. Такой чумазый и сосредоточенный. Невозможно милый в старом тканевом фартуке. — Почему ты так стараешься? — Хочу сохранить их до следующего года, — и мысли в голове «хочу продлить ещё наши отношения», — для этого нужно быть осторожным, чтобы не повредить корни. Растения этого не любят и могут погибнуть. — Но это же кактусы. Они самые живучие, — со смехом отмахнулся Чон. — Даже самое живучее растение нужно оберегать и подпитывать. Иначе оно может очень быстро погибнуть, как и человеческие чувства. — Странное сравнение, — хмыкает Чон. — Мне так не кажется, — серьёзно отозвался Шим, аккуратно размещая вырытый кактус в новом горшке. — Ты поменял ему горшок? — Чон всегда был внимателен ко всему, что делает Чанмин. — Да, потому что он разросся, — Чанмин чешет нос перчаткой, пачкаясь ещё больше. И вдруг сейчас не к месту Юнхо, вспоминая их разговор, понимает, что каждый их них по-своему оберегал эти отношения. Шим сажает кактусы, а Юнхо молчит при расставаниях. Но цель у них одна — они дорожат своими отношениями, боясь надоесть друг другу. Времени вместе итак слишком много: совместная работа, перелёты, переезды, масса общих знакомых и мероприятий. Они итак практически всегда вместе на людях. Только Юнхо этого мало, хочется больше личного. Но он боится быть жадным, боится сказать, что хочет большего, боится надоесть Чанмину. И Чанмину даже не нравятся кактусы, он хотел бы посадить фиалки или петунии. Или какие-то ещё более капризные цветы, чтобы каждодневно заботиться о них и поливать. Каждый день быть с Юнхо здесь рядом, вместе. Но кактусы — это компромисс. Чанмин молчит и год за годом меняет им плошки на большие по размеру, потому что они разрастаются. Прямо, как чувства Шима. Сейчас они уже настолько разрослись, что Чанмину чертовски мало того, что они имеют. Он хочет общий дом с Юнхо. Хочет каждый вечер встречать его в прихожей. Мечтает о близости с ним, когда того захочется, а не когда уже совсем невмоготу. Слова Юнхо словно срывают все стопоры в Чанмине. Толчки его резкие, почти до боли. Вместе с ними выходит наружу обида всех долгих лет молчания, ложного взаимопонимания, никому не нужного терпения, которое, оказывается, так долго было их врагом. Юнхо под ним почти задыхается от этого моря чувств, эмоций и ощущений. Близость между ними ещё никогда не была такой горячей, искренней и проникновенной. Быть может потому, что впервые их чувства достигли друг друга. Он улыбается про себя этим «розовым соплям», как назвал бы его мысли вменяемый Чанмин, и сотрясается в оргазме, чувствуя, как любимый тоже изливается внутри него. Они лежат долго в тишине рядом друг с другом. Каждый боится нарушить это молчание, за которым таится неизвестность. Но вот Юнхо накрывает ладонь Чанмина своей рукой, переплетая их пальцы вместе: — Ты ведь на самом деле не любишь кактусы? — Не люблю, — со вздохом соглашается Чанмин, мысленно добавляя, — «но я люблю тебя». — Давай продадим наши с тобой квартиры и купим одну общую или просто будем жить здесь. — Останемся здесь, — Шим, наверное, впервые так говорит открыто о своих желаниях. Но почему-то это смущает больше, чем даже обсуждение сексуальных предпочтений. — Вот и правильно, — лениво кивает головой Юнхо. — Общественность достаточно уже насмотрелась на наши жизни. Пусть за молодёжью наблюдают. — Но поползут сплетни. — Не поползут именно потому, что мы не будем ничего скрывать. Мы до этого вообще-то много лет жили вместе и ничего. И кактусы можешь выкинуть. — Ни за что. Откуда только в тебе такая жестокость? — Мин от возмущения больно сжал пальцы Чона. — Я просто не буду высаживать их в клумбу, оставлю в горшках и буду на лето выносить на веранду. — Ладно-ладно, — примирительно соглашается Юнхо. — Так какие цветы на самом деле ты бы хотел посадить? — Самые капризные. Подтянувшись повыше, Чон неожиданно заключил любимого в объятия, прижимая его голову к своей груди. Прижавшись губами к его макушке, он подумал: «Тебе они подойдут гораздо больше, чем кактусы».