Брат

      К великому счастью, Пётр оказался разумным и не стал посвящать Варвару в их ночные дела. На утверждение Николая, что Верховенский впечатался в него лбом во сне, когда изнемогал от кошмара, парень кивнул, подтверждая. В награду ему была едва уловимая улыбка брюнета, за то, что не сдал. Только вот Степан Трофимович покачал головой, делая губы ниточкой. Не верит. Да и чёрт с ним. Какое ему вообще дело до сына? Если бы в ночи Николай вырвал из него сердце, старик бы даже обрадовался. Исчезла гнилая веточка из генеалогического древа.

***

      Приехавшая в город за мужем Марья сгорела, Лизу заживо растерзала толпа. Верховенский ликовал. Действия опережали разум, затуманенный коктейлем из разочарования, ненависти, жажды внимания. В очередной раз униженный и оскорблённый, он зациклился, желал убить обидчика. Морально. Перешедший все дозволенные грани Николай должен на своей шкуре ощутить весь ураган чувств, ранее пережитых. Его буквально трясло. Ещё и Шатов свалился на его голову, со своим желанием покинуть тайное общество, особенно если учитывать, что он в курсе их целей и идей. Гадкий червь шептал Петру, что не ровен день, он пойдёт к жандармам в очередном приступе благочестия. Надо с ним кончать, пока он не потопил их всех.       Окончательно он всё для себя решил, когда Ставрогин, прознав про его план убийства, разукрасил его лицо во все возможные цвета.       Когда-нибудь он доберётся и до Николая, тем более сейчас, когда три убийства сошли ему с рук.       Окрылённый своим успехом, вприпрыжку пританцовывая, под покровом ночи, Пётр летел в город, к своему последнему делу. Кириллов – последняя деталь его гениального плана. Именно он возьмёт на себя вину за смерть Ивана. Как не отговаривал его Ставрогин не идти на поводу у злобного паразита, ничего не помогало. Кириллов всё для себя решил и уговоры брюнета прошли даром.       Теперь у Николя никого не осталось. Последний, хоть сколько-нибудь значимый для него человек, едва ли не послал его, отчаянно вознамеревшись пустить себе пулю в голову. Остальные уже мертвы, забирая с собой часть души парня. Не то, что бы он был к ним привязан. Все они занимали время Ставрогина, не давая ему окончательно упасть в бездну, особенно сейчас, когда он был так близок к роковому шагу. Прав был Тихон. Он унесёт в могилу своё мерзкое преступление с девочкой, не сможет пройти против себя и обнародовать свои письма. Сейчас подходящий момент.       Запнувшись в воспоминаниях, с петлёй в руке, сквозь толщу воды он слышал голоса, зовущие его. Они не успеют. Верёвка уже впивается в тонкую кожу, сдавливая горло. Воздуха нет, есть темнота и боль от падения на бетонный пол. Крики Петра, болезненный рывок вверх за волосы не помогали Николаю стоять роно на ногах, перед глазами всё плыло. Его снова рвут волоком в неизвестном направлении. Ноги не слушались, то и дело путаясь, его тошнило от этой резкости. Останавливаясь, он сложился пополам, истошно кашляя. Все неизвестные крики остались позади. Не давая времени на передышку, Петруша снова вцепился в руку брата, таща его в одном ему известном направлении.       Отрезвил Николая пронзительный свист отходящего поезда, в который его и запихнул брат. На мягком сидении, он озирался, вылавливая Петра, беседующего с проводником, после запирающем двери купе. Последний свист. С грохотом, рывком, поезд отчалил от станции, неровно набирая ход. Верховенский устроился напротив брата, не смотря на того, усердно делая вид, что изучает билеты.       -Зачем это всё? – единственное, что мог вымолвить Николай. Здесь вложено всё: зачем тот начинал своё сомнительное предприятие? Зачем вытащил его из петли? Зачем и куда они бегут?       -Ты о чём? – оторвавшись, Верховенский улыбнулся, будто правда не понимал сути вопроса. Переместился рядом, к Николаю, выжидая.       -Зачем спас? – чуть подумав, брюнет выбрал наиболее значимый вопрос – казалось, ты меня ненавидишь?       -Я? Ах да, это же я измывался над тобой с самого детства. Топил, – выделил интонацией, пихая брата кулаком в плечо, – пауков в кровать подкладывал, – продолжал лить яд, каждый раз подкрепляя слова толчками, двигая Ставрогина к стене, к окну, – мне продолжать?       -Ты не ответил. Почему? – Николай скинул дотошную руку, опираясь спиной на деревянную обивку вагона.       Долгая пауза. Пётр смотрел куда угодно: на летящий лес за окном, на трепыхающуюся от ветра занавеску, на муху, ползущую над окном, только не на брата. Никогда он не открывался, пряча за семью печатями свою душу. Время ли сейчас? Когда они всю свою прошлую жизнь оставили позади. Может, начать с чистого листа?       -Правда хочешь знать? – как же тяжело дались эти слова, сказанные севшим полушёпотом. Намечается откровенный разговор, да в принципе, единственный нормальный разговор за всё их время.       -Да, – зато Коля был уверен в своих словах.       -Что ж, – тяжелый выдох, удар ладоней по коленям, – я не желал твоей смерти, – сказал и ждёт, смотрит на реакцию собеседника, видя, как брюнет удивляется сказанному. Он думал иначе, – да, не хотел, – ещё одно подтверждение, дабы развеять все сомнения – просто хотел, что бы ты страдал, хоть раз почувствовал то же, что и я. Я всю жизнь жил в унижениях, – уже срывался на крик парень, смаргивая влагу с глаз, – всё плохое, что есть в моей жизни из-за тебя. Помнишь, как ты её разрушил тогда, в том вонючем борделе? – выплёвывая эти слова, он двигался ближе, вплотную к брату, выливая на него все накопившиеся чувства, – я ведь тогда ощущал себя грязным, больше не достойным любви бога, ведь он презирает грешников. Молиться? От этого не становилось легче. Я принял это, покорно погружаясь на самое дно, пряча всё хорошее, никому больше не позволяя вытирать о себя ноги, действуя на опережение, – Пётр перевёл дух. Остановить поток откровений было невозможно. По лицу Ставрогина он не мог понять, что тот вообще чувствует. Донёс ли он свою мысль? Нашла ли она отклик в чужом сердце? – доволен? – крик прям в лицо. Он закончил.       Николай пялился в свои колени, он задумался. Никогда он мысли не допускал, что Пётр может чувствовать. Для него он всегда был то блаженным мальчиком, с пустой головой, то порождением тьмы, без моральных рамок. Он никогда не показывал своё ранимое нутро. Сегодня он впервые увидел в брате человека. По крайней мере, его часть.       -Что молчишь? – Пётр не выдерживал тишины. Он хотел бурной реакции на свою проникновенную речь.       Ставрогин просто не знал, что тут сказать. Просить прощение? Вряд ли это имеет смысл, лучше никому от этого не станет, прошедшее не исправить.       -Я тебя ненавидел, да, – последовав примеру брата, брюнет перенял слово, – ты вторгся в мою жизнь, совершенно лишний. Я ревновал? – вопрос самому себе. Он и сам не до конца понимал, почему так взъелся на Петю, – ах…, - Николай со страдальческим вздохом запустил руку в волосы, взъерошивая. Он действительно, был не прав.       -Я не виноват в том, что появился в вашей семье, – тихо, неуверенно и грустно.       -Знаю, – рука отлегла от головы, опускаясь на колено, сцепляясь со второй, – прости       Ладонь, затянутая в кожу, легла на его собственную, чуть сжимая, демонстрируя согласие. Николай отнял взор от тесного прикосновения, глядя неотрывно в голубые глаза. Пётр первым отвернулся, слишком долго они смотрят друг на друга, слишком долго он изучает вновь родные черты лица, в этот раз ни искажённые недовольной гримасой.       -Так куда мы едем? – интимное молчание и правда затянулось.       -В Петербург, потом в Швейцарию       «Хм…», ну а что тут ещё сказать? И так понятно, что после всех Петровых преступлений, ему не место на просторах страны. На мгновенье стиснув руки брата в своих, показывая, что всё хорошо и дальше будет только лучше, Пётр вернулся на свой диван, напротив Николая, уставливаясь в окно, будто там было что-то интересное, кроме мелькающей зелени. Чувствовалось напряжение, тишина угнетала. Сердце щемило от произошедшего, от откровенного разговора. Сейчас стало стыдно, он наговорил лишнего, снова, в очередной раз, против своей воли показал слабость. Николя снова воспринял его как тряпку, он уверен. Косился на брата, думая, что остаётся незамеченным. Устало и бездумно, даже не моргая, Николай, подпирая щеку изучал мелькающий лес, переваривая всё сказанное. Они много упустили за годы вражды, созданной на пустом месте. Возможно, Петруша вовсе не гнилой червяк, каким он его рисовал. Где-то глубоко внутри, под слоем неприступной дубовой кожи, он всё тот же немного странный, мнительный мальчик, жаждущий любви и поддержки, той, что не было у него в детстве. Он просто хотел дружить, иметь близкого человека в лице Николеньки. Двадцать лет потребовалось Ставрогину для осознания простой истины. Он чувствовал себя последним дураком, наломавшим кучу дров. Теперь многое предстоит наверстать, теперь уже на чужой земле, где они будут совершенно одни. Заново знакомиться, узнавать друг друга, снова сближаться как братья, может даже больше. Невесомо улыбаясь в ответ на очередной взор украдкой, парень верил, что теперь всё будет по-другому.