С тобой — никогда

— О, гляньте, принц Данбар снова делает вид, что умеет читать. Чудеса на виражах. Только не сдохни от напряжения, а то ты весь такой хрупкий у нас, мажорчик, — тянет Тео, мерзко ухмыляясь. Голос у него — противный до дрожи. Такой, что хочется схватить за шиворот и крепко приложить об стол, чтобы заткнулся. Самодовольный до тошноты. И, конечно, достаточно громкий, чтоб вся мелкая шушера с задних парт тут же начала сдержанно ржать. Смех в классе поднимается быстро, как будто стая придурков услышала команду фас. Неважно, что фраза у Тео — говно собачье. Он сказал — значит смешно. Лиам сжимает ручку чуть крепче, но не оборачивается. Сидит и просто смотрит в стену, будто если не двигаться — всё рассосётся само собой. Он старается вбить себе в голову, что ему плевать. Каждый раз одно и то же: «Мне всё равно. Они не стоят ни секунды моего внимания». Но каждый раз — этот мерзкий звон в ушах и липкое, зудящее чувство между лопатками, когда точно знаешь — ты здесь чужой. Лиама просто тошнит. От этой школы с серыми коридорами, от нового города, который за полгода нифига не стал ближе, и от людей, которые какого-то хрена доебались до него и никак не могут отвалить. Он не ботан, не изгой и не чудила. Он самый обычный. Слушает рэп и рок вперемешку, в зависимости от настроения. Может часами залипать в телефоне, листать рилсы, спорить в комментах и ржать над тупыми мемами. А может вдруг уйти в себя и слушать сопливую херню на повторе. Ходит в серых худи, врёт, что всё нормально, и мечтает об одном — чтоб его наконец оставили в покое. Как и все. Семнадцать лет — ты вроде взрослый, но совсем не готов. Ни к себе, ни к другим. Поначалу всё было хорошо. Даже слишком. Лиам почти купился: думал, что, может, реально всё нормально сложится. Новый город, новая школа — шанс перезапуститься и найти своё место. Его без лишних вопросов вписали в чаты, здоровались в коридоре и помогали на уроках. Звали на тусовки, кто-то даже предложил вместе сделать проект по истории. Он не пришёл. Ни на вписку, ни на урок истории. Тогда было совсем не до этого — мать лежала в больнице, дома всё валилось, и Лиам только и делал, что мотался туда-сюда, таская еду и зарядки. Он засыпал под утро, просыпался с головной болью и жил на автомате. Он не хотел никому ничего объяснять. И, видимо, это кого-то триггернуло. И этот кто-то — слишком быстрый и слишком рьяный — открыл пасть и начал кидать в него дерьмо. Мол, зазвездился, мажорчик, нос не суёт — значит, выше нас себя считает. Лиам сначала вообще не мог выкупить, с чего такой разворот. Тео, вроде, даже пытался с ним подружиться первое время — общался на перемене, скидывал музыку, как-то сказал, что у него крутые кроссы. Лиам не то чтобы сильно втягивался, но было ощущение — ну, ладно, этот хотя бы не мудак. Но потом Тео, видимо, устал притворяться и показал своё истинное лицо. С тех пор так и повелось: он не упускал возможности кинуться на Лиама без причины, класс — поржать, а Лиам не уставал напоминать себе, что осталось продержаться четыре месяца — и всё. И больше никогда, ни при каких обстоятельствах не слышать голос Тео. А тот будет гореть в аду. Или хотя бы останется тут — в этом вонючем городе среди таких же, как и он сам. Это уже неплохой вариант. А сейчас Лиам даже ухом не ведёт. Только зевает лениво, прикрывая рот рукой — ночь была та ещё. Спать нормально не получается уже несколько ночей подряд — всё, что копилось неделями, навалилось в один момент, и теперь приходится разгребать, как проклятому. В голове каша, глаза щиплет от недосыпа, руки трясутся, но выхода нет — на носу несколько пересдач и защита проекта по биологии, который, в отличие от остальных, он делает в одиночку, а это пиздец как много работы. — Ты оглох, что ли? Или тебе там, у психиатра, велели молчать, чтобы не бесить нормальных людей? — Тео уже рядом. Нагло садится на край парты и без особых церемоний сдвигает тетрадь — она с глухим звуком падает на пол, распахиваясь на половине страницы. Всё это — театрально и ожидаемо, и Лиам поначалу игнорирует его, но когда взгляд цепляется за чужое лицо — сразу становится интереснее. На скуле у Тео красуется багрово-фиолетовый синяк, и Лиам едва скрывает самодовольную усмешку. Смотреть на это — приятно. Приятнее, чем хороший сон, еда, музыка — да всё сразу. Беззвучное «спасибо» уходит куда-то вверх — вселенной, карме или тому, кто сделал это. Кто бы он ни был — он красавчик. Видимо, кто-то из параллели не выдержал. У Лиама нет иллюзий — Тео нарывается постоянно, и рано или поздно он кого-то конкретно достанет. Тео замечает его взгляд и щурится. — Что, любуешься? Лиам спокойно кивает и впервые за долгое время говорит: — Определённо. Приятно смотреть, когда по наглой морде прилетает как следует. Прям успокаивает. Позади сразу что-то слышится — то ли смешки, то ли шёпот — но Лиам не реагирует. Просто не отрываясь смотрит в ненавистное лицо. Перед глазами всё плывёт, руки еле заметно дрожат, но внутри — тишина. И этой тишины ему не хватало с того самого дня, когда Тео впервые окрестил его «девочкой с сочной задницей» прямо в столовке. — Ты прямо просишься, чтобы тебя крепко приложили, да? — выдыхает Тео, наклоняясь чуть ближе и понижая голос до мерзкого шёпота. — С тобой драться, конечно, унизительно, но если ты так мечтаешь, могу и подвинуть планку. Лиам не отводит взгляд, и это — новое. Он всегда отводил. Отмалчивался, стискивал зубы и прятал лицо. Но сейчас ему не хочется. Всё внутри как будто немеет. А синяк всё так же красиво красуется сбоку. — Угу, — бросает всё тем же спокойным тоном, дурея с самого себя. — Унизительно будет, если на твоей морде ещё и клякса моего авторства появится. Вот это будет неловко. Тео на пару секунд зависает. Всё также щурится, но уже без привычной ухмылки. Смотрит чуть дольше, чем нужно и чуть внимательнее, чем обычно. Будто не Лиама видит, а что-то новое в нём, незнакомое. И оно ему, похоже, не то чтобы не нравится — скорее, выбивает из колеи. Как будто сломался шаблон, и теперь надо перестраиваться на ходу. Лиам мысленно ставит себе галочку и тянется за тетрадкой. Края помяты, ручка куда-то укатилась, за окном всё тот же серый день — но внутри как будто стало немного светлее. Самую малость. Дверь в класс наконец-то открывается. И вместе с этим — резкий выдох сквозь стиснутые зубы. Лиам почти физически чувствует, как напряжение в плечах отступает. — Сели. Всё лишнее со стола убрали, — сухо бросает училка. Контрольная. На удивление — радость. Любая ебаная контрольная лучше, чем Тео, сидящий в упор и ухмыляющийся. Еле заметно — только уголок рта дёргается, но от этой херни в груди сразу поднимается волна. Он встаёт со стола и вальяжно идёт к своей парте. Лиам остаётся один. Он всегда один. Весь последний месяц — как в стеклянной клетке. Сидеть с ним никто не хочет. Тео постарался: пустил по классу тошнотворную херню, что у Лиама с головой не лады — срывы, истерики, психануть может на ровном месте, кому-то вроде даже пару месяцев назад в волосы вцепился без повода. Мало кто верит в эту чушь, но никто не рискует. И Лиам тоже не особо рвётся. Да и нахрен ему кто-то тут сдался. Осталось четыре грёбаных месяца, всего четыре месяца. А пока — контрольная. И тут впервые за долгое время — везёт. Первые три вопроса — чётко то, что он повторял с утра, пока тёр заспанные глаза на кухне, пил вторую кружку крепкого кофе и пытался не думать, как бы не рухнуть лицом в стол. Он пишет быстро, закусывает губу до крови — сам не понимает, почему, но остановиться не может. Как будто это единственное, что может сейчас удержать его от чего-то лишнего. Потому что внутри — хрен пойми что. Никак не получается успокоиться. Не получается выбросить из головы этот долбаный диалог. И то, как Тео смотрел. Что это, блять, такое было вообще? Когда звенит звонок, Лиам первым вылетает из класса. Через коридор, вниз по лестнице, в туалет — бросает рюкзак куда-то под раковину, упирается ладонями в край и смотрит на себя в зеркало. Там усталый, бледный, с синяками под глазами парень, у которого в этом бесконечном дне сурка будто что-то щёлкнуло и встал один вопрос: а если я действительно могу ему отвечать, то какого хрена я столько терпел? Мысль — простая, как две копейки. Почти обидно, что пришла она только сейчас. Как будто всё это время стояла за дверью, стучалась кулаками, а он просто не открывал. Лиам не лезет глубже. Не разбирается, с чего именно сорвало стоп-кран. Может, всё дело в том, что он пятую неделю подряд спускается в подвал, где тренер огромных размеров учит его не только держать удар, но и смотреть в глаза, когда страшно. Быстро вставать. Молчать, когда ноет. Там всё по-честному: старые снаряды, пот, гантели и пыль, которая въедается в одежду. И ты сам — стоящий посреди этой бетонной коробки и отрабатывающий, как не переломать себе пальцы, если вдруг придётся бить первым. Потому что внутри уже давно свербит одно: если что — я не буду убегать. Физически его здесь пока никто не трогал. Но это тишина — не про спокойствие. Она про то, что он в списке, просто до него ещё не дошли. А он не собирается ждать. Тео не появляется на следующих уроках. Говорят, вызвали к директору. Кто-то шепчет, что родители наехали — за что-то с прошлой недели. Может, за того пацана, которого Тео припёр к шкафчикам. Может, за синяк. А может — просто время пришло. Когда слишком много за тобой тянется, не всегда понятно, за что именно прилетит. Главное, что прилетело. Остальным нет до Лиама никакого дела. Он становится невидимым. И это лучшее, что происходило за неделю.

***

Он выходит из школы и сразу же сворачивает вправо, туда, где можно раствориться между домами. Мимо контейнеров, мимо облезлой ограды, где всегда пахнет мусором и кто-то творит баллончиком по ржавому железу. Но уйти незамеченным не получается. У машины стоит отец. Облокотился на капот, скрестив руки на груди. Вид у него такой, будто это нормально: приехать, забрать сыночка домой и поболтать за ужином. Будто Лиаму пять, а не семнадцать. Будто он сам не может дойти до дома. Будто ему жизненно необходимо, чтобы все его одноклассники — включая, блять, Тео — увидели, на какой тачке он уезжает. Увидели и снова открыли рты, снова начали этот ебаный цирк. У Лиама внутри всё срывается в одну секунду — к горлу, к глазам, к затылку, как ток по мокрым проводам. Тихое, уже почти привычное презрение. Он смотрит на эту жалкую картину — дорога, капот, поза, будто тот в рекламе автомобилей. Смотрит три секунды и без слов поворачивает туда, куда изначально планировал. — Лиам! — выстреливает в спину голос отца. — Ну хватит! Нельзя же бегать от меня, мы семья, мать твою! Лиам делает единственное, что может в такие моменты — достаёт наушники, вставляет в уши и врубает музыку. Громко. Настолько, что в голове начинает вибрировать, будто внутри не мозги, а колонка впритык к барабанным перепонкам. Гитары, вокал, хрип, бешеный ритм — как крик в подушку, но в стерео и с перегрузом. Самое то, чтобы заглушить весь этот фарс. Слова, тон, вымученные попытки сделать вид, что всё по-прежнему. Только всё абсолютно не так, как раньше. Две недели назад Лиам всё видел собственными глазами. Он просто шёл домой через центр, хотел свернуть в кофейню — взять что-то холодное, потому что башка гудела целый день. И тут же — Тео. Как обычно, в окружении своей блядской свиты. Они, конечно, сразу его заметили. — Эй, Принц Беверли-Хиллз, — крикнул один из них. — Папик новую карту подогнал? Или опять на мамины слёзы живёшь? Голова болела так сильно, что Лиам даже не успел включить фильтр. Просто разогнался на инстинктах: — Умылся бы хоть, а то будто из шахты не вылезаешь. Воняешь даже на расстоянии. Этот урод долго не думал — усмехнулся, сделал глоток энергетика, а потом, не моргнув, плеснул остатки Лиаму в лицо. Тот не успел ни отшатнуться, ни закрыть глаза — жидкость хлестнула прямо в зрачки, горячей липкой струёй. Щёлк — и всё. Весь мир вспыхнул и провалился в мутный свет. Обожгло так, что Лиам взвыл. Слёзы хлынули сами по себе, и он быстро моргал, тёр лицо рукавом, но становилось только хуже. Он развернулся и почти вслепую метнулся к двери кофейни. Толкнул кого-то плечом, налетел на стойку, но было похер. Только бы смыть побыстрее. Он опёрся на раковину, нащупал кран и врубил ледяную воду на максимум. Бесконечно долго хлестал себе в лицо, промывал глаза и судорожно моргал. Паника распирала грудь, дыхание сбилось, а руки дрожали. Он не видел, что смывает — слёзы, энергетик, пот или унижение. Там всё смешалось. Минуту, две, может, пять, он стоял, вцепившись в раковину, пока боль хоть немного не отпустила. Внутри было ещё хуже — всё, что он долгое время подавлял, начало шевелиться. Его буквально выворачивало изнутри — от злости и бессилия. Он умылся ещё раз. Просто чтобы успокоиться. Холодная вода чуть остудила кожу, дышать стало легче. Он вытер лицо бумажным полотенцем и выдохнул. Всё, хуй с ним. Сейчас он просто уйдёт и забудет об этом. Но сразу уйти не получилось. Он застыл на месте, потому что прямо около бара стоял его отец. Не один. С ним была девушка. Высокая, худая, с длинными ногами и в короткой юбке. Куртка — его, отцовская — болталась на её плечах. Она смеялась, а он держал её за талию. Лиам смотрел на них с гудящей головой и просто не верил. На вид этой особе было лет двадцать, ну максимум — на пять старше его самого. Он не понимал, что испытывал в тот момент. Возможно, эмоций не было вообще. Будто внутри всё сдохло, и осталась только пустая оболочка, в которой звенело и эхом отдавалось одно — пиздец. Было ощущение, что мир просто треснул. Разлом пошёл посередине. Между тем, что отец говорил, и тем, что он делал. Лиам не помнит, как двинулся в сторону выхода. Просто толкнул дверь и оказался на улице. Шёл, не разбирая дороги и не оглядываясь. Миновал первую улицу, потом вторую. Всё плыло. Он пытался собрать в кучу хоть одну логичную фразу, хоть как-то объяснить себе, что теперь делать, как себя вести, но вместо этого только тошнота подкатывала к горлу, а грудь будто стянуло железной проволокой. Он шагал и шагал, приближаясь к дому, но совсем туда не хотел. Хотел зависнуть где-то в промежутке и раствориться. Чтобы не приходить, не сталкиваться и не объяснять. Хоть бы подольше. Хоть бы эта дорога никогда не кончалась. Потому что там, в конце, начнётся ад. Он это знал. Знал, как знают обречённые, когда смотрят на гильотину. С этого момента всё изменится. Будет скандал, будет развод, будет грязь, которая останется в их доме навсегда. Раздел имущества, крики, враньё и мама в слезах. И посреди всего этого — Лиам, который должен «всё понимать», «терпеть» и «не вмешиваться». Он знал ребят, у которых развелись родители. Все они были ужасно несчастливы. Их таскали туда-сюда, втягивали в ссоры и выбросы яда. Кто с кем останется, кто кому сколько платит, кто кого любит больше — всё это выжирало их изнутри. Они жили между двух миров, которых не выбирали. И вот теперь Лиам — один из них. Он сразу рассказал обо всём маме. Не мог не сказать. Просто ввалился, выдохнул — и всё. Но не увидел в глазах напротив ни удивления, ни ярости, ни слёз. Только боль. Старую и очень глубокую. Она промелькнула на её лице и тут же исчезла. Она всё знала. Она, блять, знала. Всё это время. А он-то думал, что сейчас всё рухнет. А оказалось — всё рухнуло уже давно. Просто его держали подальше от обломков. Она сказала, что всё нормально. Что она привыкла. Что ничего страшного. Что он же взрослый уже, должен понимать. Папа много работает. Папа всё делает для них. Благодаря папе у них есть дом, есть еда, есть поездки, вещи и чёртова стабильность. Главное — не терять голову. Она не теряет. И ему не советует. И в её голосе даже не было фальши — только тупая смиренность, которой, казалось, она кормила себя каждый день. Он слушал её и не понимал, с кем вообще разговаривает. Перед ним сидела женщина, которая выглядела как его мама, говорила её голосом, но ни одна её фраза не совпадала с тем, какой он её знал. Она звучала так, будто уже сто раз проговаривала это про себя, и теперь просто делится с ним финальной версией. Чтобы он тоже понял. Чтобы больше не спрашивал. Он не хотел понимать. И не собирался ничего из этого принимать. Как принять то, что они всё это время просто играли в счастливую семью, пока за кадром один ебал кого хотел, а вторая делала вид, что этого не замечает? Лиам больше не стал ничего говорить. Просто встал, попросил её замолчать — потому что дальше слушать было уже физически невозможно — и ушёл к себе. Закрылся, лёг на кровать и долго смотрел в потолок. Хотелось орать. Разбить что-нибудь. Или просто исчезнуть. А вечером, когда папа вернулся домой и, мягко улыбаясь любимой жене, вешал в шкаф ту самую куртку — ту, из-за которой у Лиама сдвинулся весь мир, — он не выдержал. Всё внутри оборвалось. Мама пыталась его остановить, шептала что-то, хватала за руку, но он не слушал. Не хотел слушать. Ему было плевать на все «разумные» аргументы. Плевать на деньги, на стабильность и на терпение мамы. Он не хотел ни понимать, ни делать вид, что всё по-прежнему. Отец что-то мямлил, пытался вывернуться, начав с дежурного «ты не так понял», но Лиам не дал договорить. Высказался и ушёл к себе, громко хлопнув дверью. Всё это больше ничего не стоило. Потому что человек, которого он уважал, оказался просто мерзким лицемером. А мать — слабой женщиной, которая слишком долго молчала и в итоге сама стала частью этой грязи. Он ненавидел их обоих. За ложь и показуху. За то, что выбили у него из-под ног последнее нормальное место. Если раньше дом был спасением — местом, где можно закрыться и выдохнуть, где пахло мятным чаем, где кот прыгал на колени, где можно было просто быть собой, — то теперь что школа, что семья — один и тот же кошмар. Поэтому все эти идти он не идёт сразу домой, поэтому у него куча хвостов. Потому что, когда в голове мешанина, где каждое воспоминание как плотно замотанный провод с оголёнными концами, не до химии и контрольных. У него там совсем другие дела. Совсем другие страхи. И вообще-то он живёт как будто между строк. Обычно он зависает в старом бетонном кармане за гаражами — за медицинским колледжем, ближе к трассе. Там когда-то был ларёк или киоск, теперь — только остров с обломанными досками и граффити поверх. Там редко кто бывает. Иногда кто-то курит на бетонной плите, иногда валяется чей-то велик с пробитым колесом, но чаще всего — пусто. Лиам сидит там, закинув ноги на ржавую трубу, смотрит на серое небо и ни с кем не говорит. Музыка бьёт по черепу, заглушая всё, что хочется забыть. Он идёт, не смотря по сторонам, сжав лямку рюкзака, будто это поможет удержать равновесие — хотя равновесия нет уже давно. Он почти не чувствует тела, только этот механический шаг и вибрацию басов где-то под рёбрами. Кто-то врезается в него сбоку — неожиданно и с такой силой, что Лиаму чудом удаётся удержать равновесие. Один наушник падает на землю, хрипло выворачивая из уха последнюю ноту. — Осторожнее, блять, — раздражённо выдыхает он и оборачивается. Ну конечно. Тео. Стоит перед ним и щурится. Лёгкая ухмылка на губах, сигарета в пальцах — тонкая, не из ларька, с каким-то вычурным фильтром. Отжал у кого-то. Или деньги, или сами сигареты. Он затягивается, откидывает голову назад и медленно выдыхает дым. Лиаму эта картина почему-то кажется до ужаса привлекательной. — Ой, прости, — тянет Тео и криво усмехается. — Я тебя не заметил. Лиаму сносит крышу с пол-оборота. — Знаешь, что ты на самом деле? — не думая ни о чём, сразу срывается он. Делает шаг вперёд, ближе, почти вплотную, чувствует, как напрягается всё тело, но остановиться уже не может. — Пустая херня с голосом. Всё, что ты делаешь — это гоняешь понты и надеешься, что никто не заметит, как тебе самому херово живётся. Тео замирает. В его глазах что-то мелькает — коротко, быстро, почти незаметно. И сразу гаснет. — Ну нихуя себе психолог, — бросает он, но голос немного глухой и сдавленный, без прежней бравады. Выражение лица меняется как по щелчку, будто кто-то врубил другую маску: от самодовольной ухмылки не остаётся даже тени, всё сливается в ту самую херовую тишину, которую Лиам чувствовал в нём уже давно. — А теперь вали отсюда, — нарочито спокойно продолжает Тео. — Пока не получил реальный повод ныть по углам. Лиам хмыкает, поднимает наушник и уже собирается двинуть дальше, но Тео вдруг резко делает шаг вперёд и встаёт прямо перед ним, преграждая путь. Лиам молча делает шаг в сторону — Тео повторяет его движение. — Блять, — тихо рычит Лиам и резко вскидывает голову. — Отойди. — Ну и чё ты такой нежный-то? — почти шепчет Тео, наклоняясь слишком близко. Он выше всего на пару сантиметров, но сейчас кажется, будто на целую голову. Лиам чувствует его дыхание на своём лице, запах сигарет и сладковатой мяты. — Что, не нравится, когда к тебе подходят так близко? — игриво уточняет Тео. — Или не нравится, когда это делаю я? Внутри всё горит. Лиам нервно сглатывает и честно хочет сделать шаг назад. Хочет отступить, отшатнуться, вмазать — что угодно, лишь бы вылезти из этого круга. Но почему-то не двигается. Просто стоит и смотрит. С ненавистью. С той самой, что давно уже горит под кожей. Это уже почти привычка — сжиматься при его голосе, выпрямляться при взгляде, как будто сам организм знает, что это за человек и насколько он опасен. — Знаешь, что мне реально понравится? — бросает Лиам. — Если тебя собьёт автобус. Желательно на моих глазах. Тео усмехается. — Вот и заживёт школа, — почти устало бросает он, будто между прочим, и в этой фразе нет ни ярости, ни защиты — просто пустое согласие. Как будто он действительно в это верит. И всё замирает. Становится тихо, а между ними — даже не воздух, а натянутое нечто, похожее на провод под током. Лиам чувствует, как этот ток бьёт по нервам, и не знает, как на это реагировать. Тео первым делает шаг назад. Коротко дёргает головой, мол, иди, хотел же так, никто не держит. Лиам выдыхает сквозь сжатые зубы и срывается с места. А Тео остается стоять. Мелко подрагивающими руками лезет в карман и достаёт ещё одну сигарету. В его взгляде что-то меняется — но Лиам этого уже не видит.