С тобой — никогда

Если бы можно было вернуться в прошлое, Тео бы поступил по-другому. Он помнит тот день слишком отчётливо, хоть и пытается выкинуть его из башки и вообще перестать рефлексировать на эту тему. Он тогда почему-то забылся. С ним такое случается крайне редко: обычно он тормозит за несколько сотен метров от дома и всё проверяет. Это уже как инстинкт, как щёлкнуть замок дважды, даже если ты точно помнишь, что закрыл дверь. Но в тот день что-то пошло не так. Он понял это уже на пороге — и всё внутри перекосило от накатившей паники. Глаза забегали, и он мысленно начал молиться, хотя понимал, что здесь уже ничего не поможет. Отчим вытащил помятую пачку — и всё. Конец. Тео даже не успел ничего сказать, только почувствовал, как его грубо развернули за плечо и вдавили в стену. Плечо хрустнуло, и на секунду стало страшно, что там будет что-то посерьёзнее ушиба. Потом — серия ударов. Не по лицу, не дурак же. Всегда по корпусу — под рёбра, в бок, по животу и ногам. Чтобы никто не заметил. Чтобы утром Тео мог натянуть худи, глянуть в зеркало и убедить себя, что это ничего. Тео помнит, что еле дышал. Просто вжал голову в колени, зажмурился и терпел, как делал сто раз до этого. Знал, что если заорёт, попытается огрызнуться или вырваться — прилетит отдельный бонус. Да и смысла не было. Всё давно было отрепетировано до автоматизма: молча, быстро, чтоб не тратить ни своё, ни его время. Когда всё закончилось, он кое-как дополз до ванной и заперся. Сел прямо на холодный кафель, обхватил себя руками и старался заглушить все звуки, которые вырывались из груди. Потому что звуки — это плохо. Их могут услышать. На кухне гремела посуда. Мама резала овощи, что-то варила, ставила тарелки. Она как будто жила в параллельной вселенной. Как будто её реальность и его — вообще не пересекались. Она тащила на себе работу, тащила этого безработного мудака, тащила весь бардак. Тащила всё, кроме Тео. Его существование — просто приложение к провальной жизни. Тяжёлое и раздражающее. Он давно перестал злиться на неё — просто как будто перегорел. Иногда даже ловил себя на мысли, что было бы проще, если бы вообще никто не ждал его дома. Следующим утром его выворачивало. Тео простоял на коленях перед унитазом минут двадцать, если не больше — скрючившись и вцепившись пальцами в холодный кафель. Хреново было по всем фронтам. Всё тело ныло, ноги отказывались слушаться, а голова пульсировала тупой болью. Пошатываясь, он поднялся с пола, задрал футболку и глянул на себя в зеркало. На рёбрах, сбоку, размазался грязно-синий след размером с ладонь. Стоило только едва надавить на него пальцами, как внутри всё взорвалось от боли. Захотелось выть, но Тео просто шумно выдохнул, сглотнул и вцепился в край раковины, чтобы не уронить себя обратно на плитку. Нужно было как-то выкручиваться. Идти с этим на урок физкультуры — точно не вариант. Он не был идиотом, прекрасно понимал, что спалится с первых же секунд: на разминке, на отжиманиях, даже если просто подаст мяч. Он закинул в себя сразу несколько обезболивающих, натянул худи с капюшоном и вышел из квартиры. Несмотря на то, что внутри всё ломалось и гудело — выглядел он неплохо. Он выглядел неплохо буквально каждый раз и всегда удивлялся этому. Он мог не спать, не есть, пить чёрт знает что — и всё равно отражение в зеркале выдавало что-то удобоваримое. Парни вечно бесились из-за этого, кидали фразы в духе «ну конечно, принц хуев» и «у некоторых просто генетика охуенная». И ведь правда — он даже не старался. Вообще. Не ходил в зал, не вылизывал образ и не подгонял стиль под вкусы толпы. Он просто был таким, каким был, и этого хватало. Удивительно, насколько в этом возрасте всем было похуй на деньги. Девчонки отлично понимали, что у Тео нихрена нет, и всё равно крутились около него. Им было достаточно его хмурой харизмы, чёртовой загадки и намёка на внутренний пиздец. Они знали, что он часто дерётся, и это казалось им крутым. Они видели, что не менее часто он отхватывает — и тут уже включалась другая часть механизма. Вылечить, согреть, быть рядом — классика. Каждая чувствовала себя героиней драмы, и каждая думала, что сможет его вытащить. Ему было плевать на всё это. Они мелькали рядом, пахли духами, тёрлись плечами и таращились с придурошными улыбками — а он будто смотрел сквозь. С некоторыми из них хотелось немного повозиться — зажать где-нибудь в тёмной раздевалке, поразглядывать в полумраке, прикусить кожу на шее и почувствовать мурашки под губами. Но дальше — нет. Не интересовали ни ночные переписки, ни прогулки в парке, ни ожидания на скамейке у спортзала. То ли потому что в башке и так был полный бардак, то ли потому что возраст был такой, то ли потому что всё это казалось каким-то кино для дебилов. Вылепленным, пластиковым, одинаковым. Как будто ты уже знаешь финал, даже не включая первую серию. И всё бы катилось по этой же колее — привычной, унылой, с предсказуемыми репликами и знакомыми запахами, — если бы однажды, посреди скучного, заезженного дня, на фоне тех же лиц, тех же тупых уроков и рваных кусков тревоги в животе, в класс не ввалился новенький. Совершенно обычный, даже какой-то тихий, с вечной чёртовой кромкой неловкости по краям. Как будто кто-то выдрал его из приличной, тёплой, обустроенной жизни и сунул в эту облезлую реальность, даже не спросив, хочет ли он. Тео не заметил, как залип. Сердце не сделало сальто, дыхание не сбилось, гормоны не ёбнули в затылок — ничего из этого не было. Но он почему-то никак не мог оторвать взгляд от этого парня и не услышал ни слова из того, что учительница о нём рассказывала. Было в этом что-то дико раздражающее. Сначала — на уровне инстинкта. Хотелось съязвить, к чему-то доебаться — к походке, к голосу, к тому, как он держит ручку, — да к чему угодно. Как будто мозг лихорадочно искал причину: ну давай же, дай мне повод тебя не выносить. Потому что иначе выходило, что он просто сидел и пялился, как идиот. Лиам вообще не должен был его заинтересовать. Таких, как он, Тео обычно не замечал. Тихие, серые, с опущенным взглядом — их в школе была сотня на квадратный метр. Они сливались с мебелью, с фоном, с шумом в коридорах. Их лица стирались через пять минут, а имена вообще никто не помнил. Но этот — нет. Этот будто случайно попал не в тот класс, не в ту жизнь, и как бы ни старался улыбаться поначалу, — чувствовалось, что у него внутри весь чердак в пепле. Пепел — не пыль: его не смахнёшь, он забивается под ногти, остаётся на языке, въедается в кожу. И почему-то именно этот вкус Тео почувствовал, даже не заговорив с ним. Что-то с ним было не так — Тео уловил это практически сразу. На фоне Лиама всё остальное вдруг схлопнулось. Тео враз забыл и про отчима, и про то, что его ждут после уроков с конкретным намерением набить ебальник, и про странную тяжесть в груди, с которой он просыпается по утрам и не может нормально вдохнуть. Как будто кто-то выкрутил звук до нуля, оставив только одно — этот тупой взгляд, который Лиам метнул через класс, даже не особо стараясь кого-то разглядеть. Какого вообще хрена, да? С чего его так перекосило? Потянуло сразу же, причём настолько резко, что Тео, сам того не осознавая, оказался возле Лиама сразу после звонка. Никогда такого за ним не водилось. К новеньким он не подходил — максимум мог ехидно протянуть шею, разглядывая, с кем посадят свеженького, и как будет звучать его имя, если его протянуть с издёвкой. А тут — ноги сами понесли. Словно подсознание всё решило за него, а тело просто подчинилось. Лиам был вежлив, как кассир на грани нервного срыва. Натянуто улыбался, механически кивал, даже чуть дёрнул губой — и вот именно это дебильное, натренированное с репетиторами по этикету безразличие выбесило Тео. Он не знал, чего ожидал — может, растерянности, может, хоть капли интереса в ответ — но уж точно не вот этого. Как будто Лиаму было абсолютно всё равно. Вообще на всех, включая самого Тео. Да, он только переехал. Не вписался ещё. Ему, наверное, нужно было время на адаптацию и вся эта прочая поебень. Потом по школе поползли слухи, что у него мать чем-то болеет, и что до этого он вообще не учился почти, сидел дома, и, возможно, у него там целая вселенная в голове — какая-то своя, с погасшим светом, в которой никто его не трогает. И вроде бы логично было бы не лезть к такому, оставить в покое, дать пространство. Тео всё это знал и понимал, но всё равно злился. Потому что к нему в этой школе тянулись. С ним хотели сидеть, с ним хотели курить на переменах, на него вешались и искали взгляда. Лиаму же всё это было неинтересно. Он совершенно не пытался стать своим. Ни попытки подстроиться, ни малейшего жеста навстречу — ничего. И вот тут всё начало смахивать на бред. Тео ведь всегда это всё бесило — жалкие попытки понравиться, дешёвые ужимки и трусливые взгляды. Но с Лиамом сработало наоборот. Он не лебезил, не лез и никогда не начинал разговор с Тео первым — и этим здорово так бил по самолюбию. Хотелось влепить Лиаму. По-хорошему так — с хрустом в пальцах, чтоб дёрнулся, чтоб дыхание сбилось, чтоб не сидел больше как истукан с ровной спиной и глазами в окно. Чтоб вытащить хоть что-то наружу, кроме этого ровного дыхания и отсутствия выражения на лице. Чтоб ожил, чтоб перестал быть этим белым шумом, фоном, который не заглушить. Он был слишком тихим. Таким, от которого со временем начинает зудеть в висках. Он как будто намеренно не занимал место в пространстве — и тем самым занимал всё. Тео первое время пытался сбить с себя эту дурь. Успокаивал себя: ну гормоны же, с кем не бывает. Просто кратковременное помешательство, новый человек — стандартная тема. Обычная фигня, пройдёт. Всё пройдёт. Но шли дни, а ничего не проходило. Становилось только хуже. Тео начал разглядывать себя в зеркале, как последний кретин, постоянно жевал жвачку, зачем-то причесывался пальцами в коридоре, даже купил у одноклассника парфюм за полцены — дешёвка, но девчонкам заходило. А, значит, могло зайти и Лиаму. Тео реально начал вести себя так, будто его накрыло гормональным апокалипсисом. Как с ума сошёл, честное слово. Мать бы, наверное, за сердце схватилась, если бы вообще когда-то смотрела в его сторону и если бы увидела, как он разглаживает футболку перед выходом. Он пялился на Лиама в столовой, пытался разговорить его на переменах, кидал какую-то херню в мессенджер. Хотел вытащить хоть каплю живого — реакции, фразы, эмоции. Хотел понять, что он вообще за человек и почему с ним так сложно. Не может же быть, чтоб человек настолько не хотел быть замеченным. Они уже почти месяц учились вместе, а ощущение — будто Тео всё это время пытался разговаривать со стеной. — Боже, да что с тобой не так? — бурчал он себе под нос, когда в очередной раз натыкался на недовольное лицо. — Почему из тебя всё нужно клешнями вытаскивать? Заебался уже, блять. А потом Лиам пропал. Сначала на день. Потом приходил на пару уроков — и снова исчезал. А потом и вовсе неделю не появлялся. И тут Тео начал метаться. Он не признался бы никому, даже себе, но начал ходить по школе, как зверь на цепи. Он реально начал ловить себя на том, что выискивает знакомый затылок в толпе. Шарит глазами по коридорам, смотрит в окна класса, будто тот просто опаздывает и вот-вот ввалится. Но никто не вваливался. Снова поползли слухи про маму. Про какую-то болезнь, то ли тяжёлую, то ли надуманную, про таблетки, про больницу — но всё это звучало, как сломанный телефон, где каждый повтор только дальше уводил от правды. Ни одного факта, ни одной настоящей детали — только обрывки, фантазии и чья-то нездоровая тяга додумывать. Тео не знал, правда ли хоть что-то из этого, потому что сам Лиам молчал, как рыба. Вернулся он в тот день, когда Тео, по ощущениям, мог бы сложиться пополам от одной только попытки кашлянуть. Рёбра болели нещадно. Его снова вырвало в школьном туалете, и Тео всерьёз начал беспокоиться, всё ли там, внутри, в порядке? Такое чувство было, будто кто-то с молотком прошёлся — не по костям даже, по органам. Как будто печень перекрутили, в желудке порылись, а лёгкие — засунули в мешок и отхлестали по стене. Он не знал, как это называется, не знал, где точно болит — болело везде и сразу, и с каждым вдохом будто становилось только хуже. Побои — слово мерзкое и неприятное, но никуда от него деться: всё, что творилось вчера, отдавало уже не просто насилием, а каким-то ползучим, липким ужасом, который въедается под кожу и не даёт спать. Терпеть это дальше становилось не просто тяжело — становилось невозможно. Всё внутри рвало на куски. Хотелось, чтоб это просто закончилось. Любым способом. И именно в этот момент — весь сбитый с толку, с внутренним гулом и желанием просто исчезнуть — он увидел Лиама. Тео аж воздухом поперхнулся и тут же обо всём забыл: и о рёбрах, и о тошноте, и о мерзком голосе отчима в голове. Остался только он, Лиам, и эта ебаная реакция, которую Тео так и не научился контролировать. Он снова уставился, как идиот. И ничего не мог с этим поделать. Потому что он красивый. Настолько, что Тео ловил себя на этом по десять раз в день и каждый раз злился. Потому что нельзя так. Потому что что с тобой такое, Тео, тебе семнадцать, у тебя всё тело в синяках, а ты уставился, как дурак. Как на что-то невозможное. Как будто Лиам — это чужой мир, куда Тео никогда не попадёт. Только стоять и пялиться с этой дурацкой тягой и привязанностью, которую он не заказывал. И глаза красивые у него, и нос, смешной, чуть вздёрнутый, губы — вообще без комментариев. И когда он улыбался — хоть краешком губ — это что-то такое, чего в жизни Тео вообще никогда не было. Он сам себя не узнавал. Как он реагировал на Лиама — не просто раздражало, это уже переходило в фазу какого-то животного отчаяния. Словно у него в груди и правда сидел зверь. Он царапал изнутри и страшно хотел немного внимания. Тогда всё пошло наперекосяк. Этот день стал началом какого-то безумного цирка, за который Тео потом себя ненавидел и неустанно грыз по вечерам. Именно в тот момент случился этот поганый, неловкий, глупый диалог, который стал точкой невозврата. У Тео просто сорвало крышу. Потому что он перешагнул через всё, что у него было — через гордость, через собственную боль, через страх и этот идиотский клубок внутри, в котором путались чувства. Перешагнул и подошёл к нему. Подсел к Лиаму и спросил, что тот читает. Хер знает, зачем. Наверное, потому что это был единственный доступный способ вообще что-то сказать. По-хорошему надо было выдать что-то прямое, по делу — «Где ты был, почему пропал, что с тобой?» — но разве имел он на это право? Лиам поднял на него абсолютно уставший, безразличный ко всему, или конкретно к Тео взгляд — и просто попросил не трогать его. Таким тоном, что у Тео внутри всё упало. Прямо туда, где болело после побоев — только теперь боль была не от рёбер. А от чего-то другого. Он лишь улыбнулся — мерзко так, как улыбался только тем, кому собирался врезать тут же. Одними губами сказал «окей» — и пошёл прочь. В нём в ту же секунду проснулась эта его противная часть, которую, по правде говоря, он сам не сильно жаловал, но которая всегда его спасала, если что-то шло не так в эмоциональном плане. Эта холодная, злая, непроницаемая версия себя, которую он натягивал, как маску, когда не знал, что делать с болью. Когда внутри всё кричало, а снаружи оставалась только скуластая усмешка и жёсткий взгляд. Если Лиаму не нравится, когда с ним вот так — по-человечески — то Тео может легко предложить совершенно другой вариант взаимодействия. Уж чего-чего, а вариантов у него было до жопы. У него и слов хватит, и способов, и даже театральности — если приспичит. Он мог превратиться в самого конченого ублюдка на свете. Ну а что, если человек сам просит? Он пожалел об этом уже на следующий день. Когда эмоции немного отступили и появилось чёткое осознание, что ведёт он себя как самый настоящий мудила. Когда появилась эта дурацкая, тянущая вина в животе, от которой не избавиться ни оправданиями, ни самобичеванием. Но было поздно. Он кинул кость, и уже не мог остановиться. Потому что этот азарт — странный, дёрганый, с привкусом чего-то почти наркоманского — уже впился в него. И теперь либо доигрывай до конца, либо признавай, что ты слабак. Лиам молча терпел и всё больше закрывался. А Тео всё больше цеплялся к нему. Он больше никому в классе не позволял делать что-то подобное. Это была какая-то болезненная, грязная логика собственничества, но Тео цеплялся за неё, как за спасательный круг. Он сам не понимал, зачем ему это надо — но иначе не мог. Лиам молчал. Молчал и терпел долгое время, обычно даже взгляда не поднимал. А когда поднял и вдруг огрызнулся, у Тео в груди будто что-то расцвело. Это была совершенно дикая, сбитая эмоция, очень неправильная и тупая, но такая тёплая, что Тео едва сдержал счастливую улыбку. И в тот момент впервые понял, как сильно он хотел именно этого — настоящего, живого, злого Лиама. Пусть даже против него.

***

Тео сразу понимает, что это он. Даже с такого расстояния — сидит, как обычно, ссутулившись, капюшон натянут по самые брови, и даже не дёрнулся, когда где-то за гаражами дверью хлопнули. Что он вообще делает здесь в такое время? Сидит, как последний долбоёб, в этих своих наушниках блядских, будто жизнь ему вообще не дорога. Райончик — самое то, чтобы потом его красивое личико по кусочкам с асфальта собирали. Тут и собака залаять не успеет, если кому-то вдруг захочется размазать его тупенькую башку о стену. Идиот. Тео делает шаг назад, неловко приваливается к холодной бетонной стене и закрывает глаза. Ну вот же блять. Надо просто свалить отсюда. Он не хочет лезть к Лиаму. Не хочет видеть, не хочет говорить, не хочет снова влезать в это болото, где всё давно превратилось в невменяемую, выматывающую хуету, где от самого себя тошнит. Ну правда, сколько можно? Ему это никогда не нравилось, не приносило ни малейшего удовольствия — это вообще с самого начала было не про кайф. Он тяжело вздыхает, выпрямляется, делает пару шагов прочь, туда, где темнеют окна домов, но резко останавливается. Стоит секунду, как будто даёт себе фору, даёт шанс сделать правильный выбор, а потом, обречённо застонав, разворачивается и идёт обратно. Не может он этому сопротивляться. Он даже выёбываться не будет, просто попробует поговорить с ним по-человечески. Когда-то ведь надо перестать быть куском дерьма. Или хотя бы попытаться. Он подходит ближе, осторожно тянет руку, стараясь не напугать, но куда там — Лиам дёргается так, будто его током шандарахнуло. Резко вскакивает со своего места, чуть не спотыкается, и глаза у него такие злые, что Тео инстинктивно отдёргивает руку и морщится. Ну конечно, блять. Всё как всегда. — Как же ты меня заебал, — почти рычит Лиам, сдёргивая наушники. Он реально орёт, и голос у него дрожит не от страха, а от ярости — густой, выстраданной, такой, которую уже не удержать внутри. Злость, прожитая и прожжённая, слежавшаяся в грудной клетке тяжёлым, клейким куском, теперь прорывается наружу. Тео почти физически чувствует, как она в него врезается — вся эта ненависть, едкая и чистая, до последней капли направленная только на него. Он поднимает руки, почти в жесте капитуляции. Чувствует, как внутри всё уходит в глухой шторм, когда хочется — ну вот очень хочется — просто сказать нормально, просто выдохнуть и поговорить по-человечески. Но воздух будто загустел, и каждое слово рискует сорваться в крик. — Слушай, — начинает он осторожно, — я просто… Но Лиам не слушает. Лиам заводится мгновенно, как спичка по наждаку — и несёт его так, что Тео застывает, приоткрыв рот. В горле становится горячо, а в груди всё уходит в гудящий вакуум. — Что тебе от меня надо, а?! — выплёвывает Лиам и кидается к нему — резко, слишком близко, с таким бешеным напором, что Тео инстинктивно отступает, чувствуя, как пахнет гарью — прямо от Лиама, от его бешеных эмоций. — Ты доебался до меня, почему? Тебе весело? Это развлечение такое? Или тебе деньги нужны? Так это без проблем! Лиам вдруг сует руку в карман, лихорадочно шарит, достаёт смятые купюры, мажет ими воздух — и швыряет под ноги Тео. Резко и с каким-то презрением. — Вот, блять, на! Забирай! Только оставь меня в покое! Отъебись уже от меня, просто уйди отсюда! Тео медленно сжимает челюсть. Вот она — причина всей этой срани. Потому что Лиам не умеет по-нормальному. У него либо мороз до последнего, либо вот такой ебучий спектакль. Тео ведь хотел по-другому. Спокойно и аккуратно. Вот тебе и разговор, вот тебе и человечность. А Лиама всё прёт. Его трясёт, как лодку на быстром течении, сносит, крутит, бьёт об углы — и этому не видно ни конца, ни края. Он вываливает на Тео всё, что копил, всё, что горело под кожей. Он орёт, матерится, кидается словами абсолютно без фильтров, и все они с гнильцой и колючками. Тео даже представить не мог, что у него такой словарный запас — будто сидел, выписывал заранее, готовился, репетировал перед зеркалом. Он охуевает даже не от слов — от того, что вообще не подозревал, насколько у Лиама ядовитая подноготная, сколько там злобы и боли, и всё это валится сейчас на него, как помои с крыши. Тео смотрит на него в упор, и тот такой злой сейчас, такой измученный и такой, блять, красивый, что от этого просто выворачивает. Так и хочется схватить его, прижать к себе и заткнуть этот грязный рот единственным способом, который сейчас приходит на ум. Потому что, кажется, всё идёт по пизде с какой-то страшной скоростью, и Тео даже не знает, с какой стороны теперь вообще подступиться. — Я тебя ненавижу, ты понял?! — рвёт воздух Лиам и подходит ещё ближе. Кажется, у него окончательно едет крыша — он крупно дрожит, весь на взводе, и Тео вдруг становится по-настоящему страшно. Не за себя — за него. Потому что у того уже не взгляд, а какое-то чёрное месиво. — Я, блять, скоро просто убью тебя! Возьму нож, раскромсаю тебя на куски, и выкину по частям, чтобы никто не нашёл. Ни один человек не заметит, что тебя нет. Потому что ты — пустое место. И говорит он это с такой глухой убеждённостью, как будто не просто представлял — как будто шептал себе это по ночам вместо молитвы. У него горят глаза, дрожат губы, а Тео слушает это всё, как в бреду. Внутри поднимается что-то гнилое, нехорошее и тёмное — поганый коктейль из злости, обиды и какого-то странного возбуждения, от которого хочется начать бить себя по щекам. И вот тут надо бы затормозить. Остановиться на повороте и выдохнуть. Но он делает наоборот — давит на газ. — Всё? — бросает он сухо. — Театр окончен? Или слёзы ещё остались? Лиам молниеносно подаётся вперёд и бьёт. Резко, в скулу, с отчаянием, с какой-то маниакальной лёгкостью, будто мечтал об этом моменте всю свою жизнь. Тео едва не теряет равновесие — у него пульс в ушах, и всё внутри вспыхивает сразу же: это больно и в моменте так обидно, что держать лицо у него нифига не выходит. А Лиам улыбается. Нехорошо так, склонив голову, с каким-то звериным, хищным выражением на лице, будто кайфует от этого момента всем своим ебанутым нутром. У него щёки красные, глаза стеклянные, и весь он словно не с этой планеты. И Тео, не особо соображая, бьёт в ответ — по челюсти, резко, с точным вывером, но сдержанно, насколько вообще возможно в таком состоянии. Потому что больно делать он не хочет. Но остановить эту херню как-то надо. Лиам отшатывается, но тут же снова кидается на него, и они валятся на землю — в мокрую траву, в грязь, сцепившись, как два зверя, потерявшие связь с реальностью. Тео наваливается сверху, прижимает Лиама к земле, фиксирует его руки, и тот пыхтит под ним, рвётся и выкрикивает: — Я тебя убью! Скину в реку! И никто не вспомнит! Потому что ты — ничтожество, понял?! Ошибка природы! Ты просто… — Да заткнись ты, блять! — шипит Тео, нависая над ним и глядя в эти бешеные глаза. — Успокойся уже! Но Лиам не затыкается. Он, кажется, даже не замечает, что говорит — просто не может остановиться. Его уже укачало собственной злостью, он он продолжает — бормочет, глотает слова и бессвязные фразы. И Тео вдруг чувствует, что если будет слушать это ещё хоть секунду — просто сойдёт с ума. Он наклоняется, и, не думая, прижимается к чужим губам. Просто чтобы заткнуть. Чтобы перекрыть этот поток безумия хоть как-то. И губы Лиама под ним дрожат, сжимаются, пытаются сопротивляться, но потом вдруг открываются, тёплые, жадные, и у Тео просто летит крыша. Он целует глубже, вцепляется в этот поцелуй, как в край обрыва, пихает язык в чужой рот и жадно берёт всё, что может, потому что знает — это всё не по-настоящему. Лиам сейчас не хочет этого. Это не взаимность. Это дезориентация и тотальный срыв тормозов. Просто хаос. Тео чувствует, как ладони Лиама, всё ещё зафиксированные, дрожат под его пальцами. Как из его груди вырывается то ли стон, то ли всхлип, и Тео понимает, что всё. Так и оказывается. Лиам вдруг начинает брыкаться, дёргать ногами, его лицо мечется из стороны в сторону в попытке отбиться от ненавистных губ. Тео сразу отпускает. Отстраняется, разжимает пальцы, пытается что-то сказать, но не успевает. Лиам грубо отталкивает его от себя, хватает наушники, и, не оборачиваясь, срывается в бегство. Тео без сил валится на холодную землю. Прикрывает глаза ладонью и долго, очень долго не двигается. Вот и поговорили.