montagues and capulets
29 июня 2025 г., 16:46
Выходные Фридерика провела почти целиком вне дома.
В субботу Делакруа потащила ее на блошиный рынок на Порт-де-Ванв, прихватив с собой Берлиоза, — талантливый юноша с дирижерского и по совместительству третий сосед Эжени — они втроем долго бродили между рядами с потертыми книгами, медными подсвечниками и фарфоровыми безделушками. Эжени примеряла солнцезащитные очки и требовала мнения по каждому второму шарфу; Гектор, в кожаном плаще и с сигаретой в зубах, крутился между лавок продавцов винила, а Фридерика, хотя и не собиралась ничего покупать, в итоге утащила домой небольшое зеркало в резной раме. В небольшом угловом кафе со столиками на улице Берлиоз с энтузиазмом рассказывал о виниле с редкой записью сюиты Равеля, которую он откапал среди других пыльных конвертов — «ее надо слушать исключительно лежа и в одиночестве, под одеялом, желательно в декабре». Эжени закатила глаза и ткнула его вилкой, а Фридерика от смеха прыснула в чашку с кофе. Гектор, не сбившись с тона, продолжил, будто это был комплимент.
Фридерике легко смеялось в тот вечер — тем особенным, немного рассеянным смехом, в котором слышалось: «я не думаю об этом, вообще не думаю».
Вечером воскресенья Фридерике вдруг показалось, что ее ничего не беспокоит.
Так было ровно до вторника.
Точнее, до 9:45 утра, когда, войдя в аудиторию с кофе в картонном стаканчике она обнаружила, что ее обычное место у окна уже занято.
Жорж, развалившись на сидении, листал что-то в телефоне, одновременно крутя карандаш в свободной руке; его кудри забавно топорщились из-под наушников Marshall, а на столе была раскрыта тетрадь с недописанными анализом фуги. Рядом лежал помятый бумажный пакет с круассаном.
Увидев Фридерику, он поднял голову и весело помахал ей рукой.
—Салют, — Жорж улыбнулся, снимая с головы наушники. — Я занял тебе место.
Фридерика остановилась рядом и скептически прищурилась:
— Ты хотел сказать, что занял мое место.
— Точно, — усмехнулся юноша. — Уж извини, захотелось утреннего солнца и содержательной беседы.
— Утреннее солнце? — переспросила Фридерика, скосив глаза на окно. Снаружи раскинулся серый день, небо было равномерно бледным. — Тогда ты точно не по адресу.
Шопен опустилась на соседнее сиденье, осторожно поставив кофе на край стола и бросила на Жоржа короткий взгляд — он откинулся на спинку, чуть повернувшись к ней:
— Ничего, я и к пасмурным нравам адаптируюсь.
— Зато, кажется, плохо адаптируешься к дедлайнам, — Шопен кивнула на фугу, — Последний день сдачи – сегодня.
— Технически, у меня есть еще двадцать минут. — Жорж подмигнул.
Фридерика кинула скептичное «ага» и сделала глоток кофе, чувствуя взгляд Жоржа на себе.
Он был красив в той небрежной манере, что часто свойственна юношам: беспорядочно вьющиеся волосы, чуть помятая футболка, расслабленная поза. Ее немного напрягала эта его вкрадчивая легкость — в голосе Жоржа слышалось больше внимания, чем Шопен было комфортно принимать.
— Кстати, — продолжил Жорж будто между делом, — я тут набрел на одну тонюсенькую антологию. Ужасно по-дилетантски издана: кривой шрифт, странные отступы, но подборка неожиданная. — Он сунул руку в рюкзак и вытащил тонкую книжку без обложки. — Я подумал, раз уж тебе нравится Леопарди…
Шопен мельком взглянула на протянутый сборник. Листы, кажется, были чуть отсыревшими по краям, корешок потрескался. Она усмехнулась, прежде чем аккуратно взять сборник из рук Жоржа:
— Ого. Она, случайно, не из какого-нибудь букинистического подвала? — Фридерика пролистала книжку вскользь, бережно, будто боясь, что она рассыпется прямо в руках. — Ей бы реставрацию, а не чтение вслух.
— Именно, — хмыкнул Жорж. — Самый надежный источник поэзии.
— Тогда, пожалуй, да, — Шопен кивнула и осторожно положила сборник в сумку. — Спасибо. Я верну.
— Забей, — отмахнулся он, — у меня этого добра навалом.
В аудитории стало чуть тише.
Фридерика сразу поняла, не поднимая головы. Так всегда происходило, как будто в пространстве смещался какой-то вектор, появлялось осязаемое напряжение в воздухе. Возможно, так было только для нее одной, но Шопен предпочитала не думать об этом.
Лист прошел через аудиторию, не оглядываясь, как обычно — быстро, с какой-то выверенной точностью и темным пальто, перекинутым через руку. Общая суета понемногу сходила на нет: смешки, обрывки фраз, шорох страниц, все медленно затихло, и шаги Листа зазвучали, как мерный стук метронома в пустом зале.
— Доброе утро, — произнес профессор уже у стола, сбросив пальто на спинку стула. Стало почти комично тихо. Он не поднимал головы на присутствующих, наоборот, молча извлек из кожаной папки аккуратно сложенные бумаги и начал методично перебирать их, пока не задержался на одной из распечаток. Его глаза пробежались по строчкам, он слегка склонил голову, а потом коротко кивнул каким-то мыслям. Остальные бумаги вместе с папкой он отложил на край стола. Только тогда он выпрямился и, наконец, посмотрел в аудиторию. Фридерике показалось, что его взгляд, спокойный и собранный, на мгновение остановился где-то рядом с ней. — Сегодня нам придется вернуться к Баху. Надеюсь, все успели закончить анализ.
Он снова мельком заглянул в одну из распечаток на столе и потянулся к небольшому черному пульту, лежавшему рядом. Проектор загудел, и уже через мгновение холодный луч света прорезал полумрак аудитории, освещая экран на стене — слайд с партитурой. Послышалась приглушенная возня, студенты тут же потянулись к записям.
Лист пробежался взглядом по рядам, будто оценивая обстановку, и негромко добавил:
— Или хотя бы попытались разобраться, что происходит после экспозиции. — Он отступил чуть вбок, чтобы не заслонять изображение, и свет проекции задел его профиль, выхватил высокий лоб, линию скул, его нос, резко очерченный, с выдающейся переносицей. Лист снова посмотрел на студентов: — Итак, фуга до-минор.
Мелкие ноты, густо посаженные на пятилинейку, дрожали в свете проектора. Он провел пальцем по экрану, обводя одну из голосовых линий:
— Начальная тема, — Лист указал на верхний голос, — Четыре такта, дальше следует развитие. Все строго и последовательно, форма строится без отступлений. Тут Бах почти аскетичен: каждая нота на своем месте, без излишеств.
На стене высветилась следующая страница партитуры, профессор сделал паузу, позволив студентам осмыслить увиденное, а затем продолжил:
— В разработке тема проходит через различные тональности, сопровождаемая интермедиями, которые не только соединяют, но усиливают драматизм. — Он указал на соответствующие места на партитуре. — Обратите внимание на стретты в разработке, они создают напряжение, приводящее к кульминации в репризе.
Лист быстро провел рукой по волосам, небрежно откинув их назад, в этой привычной, почти машинальной манере. Фридерика хорошо запомнила этот жест — таким же движением он откидывает волосы за игрой.
— Ваша задача заключается в том, чтобы разобраться, как именно он этого добивается. На уровне структуры, разумеется. — Лист шагнул к кафедре, — Где и как вводится тема, в какой момент происходит модуляция, за счет чего уплотняется фактура. Это должно быть четко видно в партитуре.
Жорж медленно наклонился к Шопен, не глядя на нее, как будто продолжал следить за экраном. Его локоть почти касался ее.
— Интересно, этот тип хоть иногда улыбается? —
Жорж говорил с ленивым смешком, не громко, но достаточно отчетливо, чтобы вырвать Фридерику из хрупкой концентрации.
Шопен не ответила, только дернула уголком губ, подразумевая подобие улыбки. Ее взгляд был направлен вперед, но она чувствовала, как он приблизился — достаточно, чтобы ее напрягло расстояние, но недостаточно, чтобы можно было откровенно отстраниться, не выглядя грубо. Шопен делала вид, будто перечитывает ноты на экране, но на самом деле избегала визуального контакта.
Фридерика сделала пару пометок в блокноте, но с краю вдруг почувствовала, как Жорж наклонился чуть ближе. Он больше не притворялся, что слушает лекцию: теперь он смотрел только на Шопен.
— Слушай, — его голос звучал низко, вкрадчиво, — Есть планы на вечер? Сегодня в «Сен-Жермене» неофициальный сет, мои приятели играют. Заглянешь? Будет весело, обещаю.
Фридерика не решилась ответить сразу.
Чернила в ее блокноте чуть расплылись на слове stretto, Шопен механически обвела буквы снова, чтобы выровнять, со взглядом довольно отсутствующим, отрешенным. А потом подняла голову и невольно посмотрела вперед — в полумраке аудитории высокая фигура Листа у экрана вырисовывалась отчетливо, будто на сцене. Он что-то говорил по-прежнему ровным голосом, уверенно скользя пальцем вдоль строк партитуры на слайде: «…и здесь Бах снова возвращает главную тему, но теперь уже в нижнем голосе». Фридерика проследила за тем, как, отвечая на вопрос, заданный с первых рядов, Лист подошел к своему столу, наклонился к ноутбуку, чтобы переключить слайд. И тогда под расстегнутыми лацканами его пиджака мелькнул тонкий серебряный крестик — цепочка повисла в воздухе, случайно выскользнув из-под воротника.
Шопен не знала, почему обратила на это внимание. Ей вдруг показалось, что эта деталь нечаянно выдала в нем что-то удивительно личное, что-то почти интимное, чуждое той сдержанности, которую профессор обычно держал между собой и залом.
Фридерика поджала губы и медленно отвернулась от кафедры. На ее лице еще оставался след той задумчивости, с которой она смотрела вперед мгновение назад.
— Прости, сегодня никак, — вымолвила она почти шепотом. — У меня вечер занят.
— Чем? — Жорж любопытствовал настоятельно, но с нарочитой теплотой. — Или кем?
Фридерика покачала головой, прежде чем ответить, и позволила себе слабую, быструю, почти снисходительную улыбку: — Никем, Жорж. Просто не смогу.
— О, да ладно тебе, — мягко усмехнулся Жорж, наклонившись к Шопен так, что она ощутила, как его дыхание едва касается ее уха, — Ты ведь знаешь, что музыка вне этих стен тоже бывает неплохой, да?
Фридерика подумала, что Жорж не привык к отказам и что он совсем не чувствует рамки дозволенного, судя по тому, как легко нарушает ее пространство — вряд ли из грубости, скорее из юношеской самоуверенности. Шопен все же невольно отстранилась.
— Мне бы твой уровень самодисциплины, — усмехнулся он. — А если серьезно, то клятвенно заверяю – не больше двух бокалов. И я лично провожу тебя обратно домой. Что скажешь?
— Я подумаю.
— Ты все так скрупулезно обдумываешь? — голос Жоржа был низким, предназначенным только для нее.
— Когда мне предлагают алкоголь в десять утра – да, стараюсь не торопиться.
Жорж тихо рассмеялся, мягко, с искренним удовольствием, а потом склонился поближе,
чтобы что-то добавить, что-то ироничное и шутливое, но Фридерика вдруг обнаружила, что больше его не слышит.
Прежде, чем понять, что случилось, Шопен почувствовала — не услышала, не увидела, а почувствовала, как в пространстве перед ней что-то едва уловимо изменилось, и голос Жоржа, чуть приглушенный, озорной, сразу потонул в этой густой, внимательной тишине. Шопен больше ни видела, ни слышала его, потому все ее внимание на каком-то телесном уровне было приковано к другому.
Лист стоял, упершись обеими руками о боковые стороны кафедры, точно и крепко, будто он что-то решал для себя. Он смотрел в их сторону.
Сначала это показалось случайностью — взгляд был равнодушным, непроницаемым, как будто он волею случая скользнул по рядам и остановился всего на мгновение. Но он не двигался и не говорил более ни слова, и затем стало ясно: профессор слушает. Не то, что говорил Жорж, — они сидели достаточно далеко, едва ли его слова можно было уловить с кафедры, — но его интонацию. Тембр. Паузы.
Профессор молчал, но молчание это было не тишиной, а четкой, выраженной, почти резкой позицией.
Жорж еще говорил, в той же обольстительной и ласковой манере, что прежде, но Фридерика не слышала ни слов, ни смысла: ее дыхание сошло на нет, плечи застыли, она не моргала, словно чувствовала, как с каждым мгновением взгляд Листа становился все более направленным.
Шопен почувствовала, как все внутри нее сжалось: то ли от страха, то ли от невозможности спрятаться, и в голову пришла внезапная мысль о том, что сейчас она выглядит, как олень, застигнутый светом фар. Как чувствует себя животное, когда слышит под копытами сухие ветки, как напряжены его тонкие ноги, готовые сорваться с места? Но бежать некуда, Шопен может только смотреть — насторожено, испугано, с четко ощутимой дрожью на кончиках пальцев — в глаза, которые даже не осознают, какой властью обладают.
Когда он заговорил, голос профессора прозвучал отчетливо, без повышенного тона, разумеется, но с такой остановкой, что передние ряды обернулись на юношу, к которому он обращался.
— Мсье Санд, — сказал он ровно, но с легким нажимом. Лист выпрямился и чуть подался вперед, не отрываясь от кафедры. — Напомните, в каком голосе впервые появляется контрапунктная реплика?
Жорж поднял голову неторопливо, совершенно невозмутимо, будто не сразу осознал, что обращаются к нему; улыбка на его лице не исчезла, наоборот, она стала демонстративной, натянутой, и он чуть наклонился с каким-то ироничным азартом, словно принимая невидимую перчатку, брошенную между ним и профессором.
— В альтовом, если не ошибаюсь… — Жорж посмотрел вперед, на экран, а потом утвердительно кивнул, немного с ленцой: — Да, альт. После вступления в сопрано и теноре.
На ответ Жоржа Лист лишь кивнул едва заметно, не выражая при этом одобрения, как будто ответ был столь очевиден, что не заслуживал оценки. Казалось, что вся аудитория замерла. Напряжение в воздухе было почти тактильно ощутимым. Фридерика опустила взгляд, вслушиваясь в происходящее, — ей совсем не хотелось пересекаться глазами с преподавателем вновь: того короткого мгновения было достаточно, чтобы тело пробила дрожь.
— Рад, что вы все же находите в себе силы следить за тем, что происходит на занятии, Жорж. — произнес Лист с той подчеркнутой вежливостью, которая прозвучала тяжелее, чем любая безжалостная отповедь.
На долю секунды повисло молчание, и в этой короткой тишине вдруг стало ясно, что разговор не окончен.
Лист все еще смотрел на Жоржа, прямо и сосредоточенно, и, наверное, именно это холодное внимание и заставило что-то едва заметно дрогнуть в лице юноши. Потому что под его напускной полуулыбкой, под нарочитой расслабленностью что-то подернулось. Игривая насмешливость в его взгляде погасла. Тогда Жорж тихо сглотнул и, на мгновение потупив взгляд вниз, медленно отстранился от Фридерики. Он молчал, будто сдерживая желание что-то ответить из инстинктивного понимания, что сейчас любое слово прозвучит не в его пользу. Жорж снова поднял взгляд на профессора. Лист чуть приподнял подбородок, настолько незначительно, что движение могло бы остаться незамеченным, если бы не угол его взгляда. Взгляд был не прямым выпадом, но чем-то куда более весомым: он ставил границу, без слов и без жестов, и в этом молчаливом движении было все, будто он оценивал самого Жоржа — его манеры, дерзость, интонацию.
Лист выдержал паузу, а потом неспешно перевел взгляд на ряды студентов, обводя взглядом весь зал.
— Предлагаю, — сказал он чуть громче, обращаясь уже не к одному человеку, а ко всей аудитории, — оставить попытки светской беседы на потом. Я допускаю, что среди вас есть выдающиеся многозадачные умы, но музыка Баха требует полного погружения. Частичного участия она не признает.
Его голос прозвучал, как клавиша, нажатая без педали. Фридерика рвано выдохнула и боязливо подняла голову, замечая, как пара студентов справа от нее обменялись взглядами, а сзади послышался шепот, стихший почти мгновенно — будто бы сам испугался собственного звука.
— Если же ваша концентрация направлена на иное, — чуть погодя продолжил Лист сдержанным тоном, и Фридерике вдруг подумалось, что было бы лучше, если бы он позволил себе повысить голос, — рекомендую вам выбрать другой курс.
Жорж усмехнулся почти неслышно, и откинулся назад, медленно скрестив руки на груди. Его взгляд, хоть и упрямо держался на профессоре, больше не был вызывающим. Он был настороженным, хотя его лицо сохраняло привычную маску спокойствия, но Фридерика все равно почему-то ясно почувствовала: ему было не по себе.
Последние минут пятнадцать до конца лекции прошли в напряженной тишине, которая негласно ведала о том, что никто не хочет быть следующей мишенью. Лист продолжил разбор партитуры, а студенты старались больше не переглядываться, не шептаться, и даже переворачивая страницы, все делали это с особой осторожностью, почти бесшумно.
Когда занятие, наконец, заканчивается, то
аудитория медленно наполняется движением — закрываются ноутбуки, шуршат бумаги, слышатся приглушенные разговоры. Фридерика встала и, перекинув через плечо сумку с гремящими брелками, на ватных ногах начала спускаться к выходу из зала. Она бросила быстрый взгляд вперед, подмечая, что к тому моменту, как и всегда, возле рояля уже собралась небольшая толпа увлеченных лиц, внимательно ловящих каждое слово профессора. После каждой его лекции студенты сразу же обступали его в полукруге, кто-то задавал вопросы, кто-то сразу же записывал его ответы. Прямо как сейчас, когда Лист опирался о край инструмента одной рукой, в его позе было что-то непринужденное, но лицо сосредоточено; он чуть склонял голову в сторону собеседника, отвечал спокойно и уверенно, с той же неторопливой ясностью, с какой вел все свои лекции.
Где-то на втором ряду, когда Фридерика была почти у выхода, сзади послышался знакомый голос: — Эй, голубки, без меня не убегайте!
Фридерика обернулась и тут же увидела ловко протискивающегося между одногруппниками Берлиоза, перескакивающего через ступени по диагонали. Он едва не задел плечом какую-то девушку с планшетом и холодным матча-латте в руках, и, извиняясь на ходу, скользнул мимо.
— Ну что, — он догнал их на нижнем пролете и, не сбавляя темпа, на ходу пихнул Жоржа в плечо, — живой? Хорошо тебе влетело.
— Маразматик, — буркнул Жорж, поправляя лямку рюкзака на плече. — Кое-кто просто кукухой поехал.
— Кто действительно поехал, — отозвался Берлиоз, посмотрев на Шопен, — так это его новый ассистент. Этот тип разнес мое эссе в пух и прах, будто я перепутал Брамся с Бейонсе. Ты, кстати, писала что-то?
Жорж откровенно засмеялся над репликой Гектора, а Фридерика чуть нахмурилась, глядя на него сбоку: — В смысле, ассистент? Разве не Лист проверял эссе?
— Ха, нет, — фыркнул Берлиоз, — сам Лист не тратит на нас время. Наверное, слишком занят тем, что подписывает новый контракт с Deutsche Grammophon. Все идет через этого, как его… Гийома. Говорят, работал до этого где-то в Женеве. Видели его? Ну, типичный сноб. Пишет комментарии на три страницы, будто ему за это платят построчно.
Фридерика помотала головой, не слишком раззадоренная цветастыми описаниями Гектора. Слова Берлиоза проскользнул мимо, не вызывая обычного веселого отклика: она вспомнила — хотя не то, чтобы она хоть на минуту забывала — ответ Листа в электронном письме, его комментарий по поводу ее короткого эссе, и осознание тут же оставило странное и тревожное послевкусие.
Они подошли к дверям аудитории. Поток студентов стал рассыпаться по коридору. Жорж потянулся, заглядывая в телефон:
— Я, кстати, встречаюсь с Эжени через десять минут. Она в кофейне за кампусом. Вы со мной?
Берлиоз кивнул без особого энтузиазма, а Фридерика позволила себе на мгновение обернуться. Лист по-прежнему стоял у рояля, в окружении троих студентов, что-то живо уточняющих у профессора, и слушал, не перебивая.
В этот момент он вдруг посмотрел за спинами собеседников, не спеша, как будто что-то отвлекло его в зале, и он случайно бросил взгляд на выход.
Их глаза встретились.
Фридерика замерла на полушаге, постыдно выказывая самую незавуалированную, физическую реакцию.
Возможно, во взгляде Листа было что-то почти такое же неотвратимое, как в голосе, заставившего Орфея оглянуться, Пандору — открыть тот ящик, а Психею склониться над ложем Эроса с восковой свечей.
Возможно.
Но куда более возможно, что Шопен просто проебалась, когда безнадежно и бесповоротно втрескалась в мужчину, который старше ее лет на двадцать.
Об этом она, правда, не думает, когда Лист смотрит на нее таким взглядом, будто ненадолго отвлекся от разговора, но фокус держит намного крепче, чем если бы это действительно было случайностью. В любом случае, спустя мгновение кто-то задал вопрос, показывая что-то в нотной тетради, и Лист тут же вернул внимание студентам, с тем же ровным жестом слегка кивнув в ответ. Будто ничего и не было.
Жорж придерживал дверь, когда, выходя из аудитории, Гектор сказал что-то, отчего Санд прыснул со смеху, а потом вопросительно посмотрел на Фридерику: — Все окей?
— Ага, — кинула она себе под нос.
***
На самом деле, контракт с Deutsche Grammophon Лист подписал еще в 2013-ом. Очевидно, в перерыве между утренним кофе и лекцией о симфонических поэмах, потому что, судя по стилю пресс-релиза, писал он его сам, в духе “слегка скромнее, чем Бетховен, но все же не бездарность”. Фридерика подсчитала, что с тех пор у него вышло уже с десяток записей — кажется, сорок, если считать все вариации и бонус-треки для тех, кто считает, что 80 минут — это только разогрев. Четырёхдисковый бокс с поздними сонатами, двойной альбом с Ламарти́новскими поэмами, живое исполнение Totentanz с Берлинским, и что-то еще, но Фридерика уже не помнит. Шопен вообще узнала об этом совершенно случайно, в процессе абсолютно невинного интернет-сёрфинга, который начался с чтения эссе про позднего Скрябина. То есть да, она провела час — ну, ладно, два — на сайте лейбла. И ещё немного в культурном архиве «Le Monde». И да, её браузер теперь автозаполняет “Franz Liszt interview 2023” быстрее, чем выдает погодную сводку, ну и что? Разве интерес к творчеству — это преступление? Иногда Шопен казалось, что граница между восхищением и зависанием в YouTube — чертовски тонка. Иногда Шопен казалось, что она давно уже перешла все границы академической этики. Она научилась вылавливать Листа из общей толпы в коридорах сразу же, да это было и нетрудно — высокая фигура, характерная осанка, особый ритм шага. Поэтому в раннее утро среды, когда внутренний дворик консерватории еще погружен в полусумрак, и только в редких окнах на третьем этаже горит свет, Фридерика замечает его почти сразу. Воздух свежий, сырой, пахнет влажной брусчаткой, когда Шопен направляется к заднему входу, прижимая к груди толстую папку с партитурами Бетховена (ей не хватило духу использовать маэстро в качестве импровизированного зонта). Гул ее шагов по мокрому камню звучал отчетливо в пустом дворике, ровно до того момента, пока вдруг не остановился в середине арки. И застыл. Лист стоял у края клумбы с облетевшими розами, в полушаге от входа. В длинном черном пальто, которое делало его силуэт особенно высоким, на фоне чугунной ограды его фигура казалась почти скульптурной, как статуя на надгробии гения. Он слегка склонился, поднося сигарету к губам; вспыхнувший огонек зажигалки озарил его профиль на миг — нос, скулы, чуть сведенные к переносице брови. Потом все снова скрылось в сумраке, только тонкий сигаретный дым вился над его плечом. И Фридерика почти жалеет, что увидела его. Почти, потому что оторвать взгляд все равно не может, продолжая стоять там, как вкопанная. Иногда Шопен представляет свои мысли пьесой. Не гомерическая драма, скорее трагикомедия в трех актах, с фортепианными вставками и обилием абсурда. Бетховен проходится по сцене и садится за рояль, придирчиво поправляя кружевные манжеты, виднеющиеся из-под рукавов камзола. Бетховен (ворчливо). Ну, конечно. Таинственный силуэт на рассвете. Байронический герой с никотиновой зависимостью. Фридерика (зло, почти шепотом). Прекратите, Людвиг. Бетховен. Он ведь даже не знает, что ты здесь. Фридерика. Это и к лучшему. Бетховен. Ты хочешь, чтобы он оглянулся. Фридерика (растеряно). Это не так. Бетховен. Тогда почему стоишь? Пауза. Лист затянулся и медленно, как будто почувствовал взгляд, обернулся через плечо. Шопен сама не заметила, как затаила дыхание. Фридерика. Я жду, пока он пройдет. Бетховен (хмыкает и отворачивается к инструменту). Утешай себя дальше, дитя. Фридерика выдохнула, когда снова двинулась вперед — делать было нечего, не может ведь она развернуться и пойти обратно? Не может, хотя очень бы хотелось. Лист не ушел и даже не отвернулся. Напротив, теперь его внимание полностью приковалось к Фридерике: профессор смотрел на нее прямо, спокойно, и в этом взгляде было что-то выжидающее, но не требовательное. Он наблюдал за ней вплоть до момента, когда Фридерика подошла достаточно близко, чтобы почувствовать запах дорогого табака и его парфюма. Шопен застыла в шаге от ступени, не поднимаясь на нее. — Доброе утро, — звук ее голоса в утренней тишине прозвучал как-то неуверенно, застенчиво; Шопен даже засомневалась, действительно сказала ли она это вслух или только про себя. — Доброе, — отозвался Лист с тем едва уловимым акцентом, который никогда не исчезал из его речи. Его голос прозвучал ниже, чем она помнила, чуть приглушенный — сейчас Фридерике он напоминал потрескивание иглы на старой виниловой пластинке, бархатистый, странно завораживающий. Глаза Листа, скользнув по ее фигуре, задержались на долю секунды, и тогда Фридерике вдруг показалось, что он отметил в ней все: напряжение пальцев, то, как она прижимала ноты к груди, дрожь в коленях, которую она старательно пыталась унять, даже то, как ее плечи вздрогнули, когда их взгляды столкнулись. Лист не сказал больше ни слова, просто смотрел, скорее всего, потому что знал, что мог позволить себе молчать сколько угодно, и все равно говорить больше, чем она. — Вы… рано, — вырвалось у нее. Фридерика тут же пожалела об этом: фраза прозвучала как первое, что пришло в голову человеку, который не знает, что вообще нужно говорить в этой ситуации. Лист чуть приподнял бровь. — Я всегда здесь рано. Вы — вот это неожиданность. Пауза повисла между ними, и Фридерике показалось, что её дыхание выдает её с головой. — Мне удобнее заниматься утром, — сказала она, поднимая повыше папку с партитурами, будто для защиты. — До того, как кампус просыпается. Лист кивнул. Его взгляд скользнул по корешку папки. — Поздние сонаты? — уточнил он, не столько с интересом, сколько с каким-то легким, домашним знанием. Она кивнула: — Мне кажется, в них есть нечто трудноуловимое. Почти как… Фридерика осеклась. На языке уже вертелось что-то неловкое, слишком откровенное, слишком… слишком для будничного диалога между студенткой и профессором. Но Лист, к удивлению Фридерики, не перебил, только чуть склонил голову, вежливо дожидаясь окончания мысли. Шопен замялась, потом все же выдохнула: — Почти как если бы кто-то пытался сказать что-то важное, но уже без особой надежды, что его услышат. Просто, чтобы сказать. Фридерика тут же отвела взгляд, борясь с тем, чтобы не поджать губы от стыда, мысленно ругая себя. Господи, ну почему он просто не может уйти, сказать, что семинар уже вот-вот начнется, взять и… Лист, однако, не усмехнулся, не отшатнулся от этой неловкой искренности. Напротив, он слегка приподнял подбородок, будто прислушивался и вдруг медленно, едва заметно улыбнулся. Лист сделал последнюю затяжку, выдохнул дым в холодный воздух. Табачный запах повис вместе с влажным ароматом увядающей листвы и сырого камня. Отбросив сигарету в старую жестянку у края клумбы, он снова повернулся к Фридерике. — Я разбирал их, когда был в вашем возрасте, — продолжил профессор, — Несколько месяцев не прикасался к инструменту после. Решил, что все уже было написано до меня. Лист снова посмотрел на нее, чуть внимательнее и дольше, чем позволяла категория “случайной встречи”. — Удивительно, — добавил он негромко. — Обычно студенты говорят, что это “слишком мрачно”, “невозможно запомнить”, или “я не понимаю, что он хочет сказать”. Фридерика нервно хмыкнула, судорожно вцепившись в край папки, как будто это единственное, что соединяет ее с реальностью в данный момент. Они простояли еще немного в этой зыбкой, нерешенной тишине. — Вы все еще нервничаете, — сказал Лист вдруг, но в его голосе не было осуждения или чего-то в этом роде, только ровное, бесстрастное наблюдение. Фридерика вздрогнула от того, что он озвучил то, чего она старательно избегала замечать в себе сама. Шопен быстро покачала головой: — Вовсе нет. Просто холодно. — Да? — Лист чуть вскинул бровь, скользнув взглядом по ее пальцам, крепко сжавшим папку. — Тогда мне кажется, что вы гораздо спокойнее реагируете на осеннюю прохладу, чем на методические замечания в адрес вашего друга. У него сомнительное чувство такта. Фридерика задержала дыхание. Глупо было надеяться, что он забыл. Лист был до ужаса проницателен, и Шопен вдруг подумала, что он знал все с самого начала — и то, как ей было неловко, и то, как сильно она надеялась, что он не увидит в ней пустую, глупую девочку, которая не умеет держать границу; то, что всё это время она боялась только одного: что он мог подумать о ней что-то унизительное, что он, чье мнение было для неё важнее, чем она готова была признать, решил, будто она поощряла этот глупый флирт. — Он не мой друг, — только тихо ответила она. Лист кивнул, как будто именно этого ответа и ждал. — Вы ведь думали, что я рассердился на вас? — Он продолжал смотреть на нее пристально. В его взгляде вдруг промелькнуло что-то мягкое, вкрадчивое. Ее щеки вспыхнули, когда Шопен почувствовала что-то между стыдом и неловким облегчением. — Мне просто было стыдно. — Фридерика отвела глаза куда-то в сторону, почти срываясь на шепот. — Не из-за него. Из-за того, как это выглядело. Из-за того, что вы это видели. Я не хотела, чтобы вы подумали, что мне это нравилось — крутилось у нее в мыслях. — Я умею отличать смущение от флирта, мадмуазель Шопен. — Лист произнес со спокойной проницательностью в голосе, как будто не хотел более продолжать этот разговор, но давал ей знать, что понял ее правильно. Где-то на втором этаже кампуса хлопнула дверь, неподалеку прозвенел велосипедный звонок. Мир вокруг начинал раскачиваться в привычный ритм. Лист сделал полшага в сторону, под навес, защищавший от утренней мороси, и, дотянувшись до ручки двери, распахнул ее. — Впрочем, — сказал Лист, придерживая дверь перед Фридерикой, сдержанным кивком приглашая ее внутрь, — я предпочел бы, чтобы вы не дрожали на занятии, словно на эшафоте. Заходите скорее. Когда Шопен прошла мимо, ей показалось, что он задержал взгляд, все еще наблюдая за ней, и по спине прошёл легкий ток. Внутри было тепло, пахло старым деревом и кофе. Лист аккуратно закрыл дверь за собой, и Фридерика услышала его шаги позади себя. Она еще не знала, куда смотреть, как держать спину, руки, лицо. Шопен чувствовала его взгляд в затылок, внимательный, мягкий даже, если бы он не пугал так сильно. — Вы будете на семинаре? — спросил он, вдруг очутившись ближе. — Да, — Фридерика отозвалась мгновенно. — Да, конечно. Он кивнул и, не оглядываясь, направился по коридору в сторону своего кабинета. Фридерика стояла еще пару секунд, пытаясь вспомнить, что вообще собиралась делать этим утром, и лишь потом медленно двинулась в противоположную сторону. Бетховен (довольно). Все. Занавес. Первый акт окончен. Акт второй — через пятьдесят минут. Не опаздывайте, фройляйн.***
Она не опоздала. Оставшееся до семинара время Фридерика провела в одной из свободных комнат для практики, сидя за фортепиано: она глубоко вздохнула, расправила плечи и попробовала начать с Andante из тридцать первой сонаты, но пальцы соскальзывали с триолей в правой, особенно на втором синкопированном обороте. Шопен знала, что дело вовсе не в технике. Интересно, он вообще помнит, что хотел обсудить её эссе? Каждый раз, когда она доходила до фразы с fermata в левой руке, у нее дрожали пальцы. Она играла этот фрагмент снова и снова, чуть сжимая челюсть, стараясь не терять самообладания. В какой-то момент Фридерике показалось, что альты, скрипки и виолончели, стоящие чехлах в углу комнаты, слушают ее с тем же лёгким скепсисом, с каким это мог бы делать Лист. Наконец она просто закрыла крышку. Смысла продолжать не было. В коридоре уже начиналось движение: разговоры, смешки, общая утренняя суета. Фридерика вышла из комнаты, стараясь не смотреть на часы, хотя прекрасно знала, что времени осталось не больше пяти минут. Она прошла по знакомому маршруту, мимо все тех же досок объявлений и поежилась, сетуя на то, как все вокруг снова и снова сводится к нему. Это раздражало и пугало одновременно, потому что, серьезно, какого черта она из раза в раз неосознанно искала встречи с ним, как глупый мотылек, влекомый теплом огня, рискует обжечь свои крылья? Когда она вошла в комнату одной из первых и села ближе к краю, возясь в сумке, чтобы вытащить блокнот, ей хотелось хлопнуть по столу, используя свое право на «liberum veto»: «Протестую! Я против! Я! И вовсе я не подписывалась на все это, это не по доброй воле!». За дверью вдруг послышалось: — Блять, Гектор, ты вообще видишь имя на обложке или ориентируешься по цвету? В следующее же мгновение дверь распахнулась, и в комнату буквально ввалился Берлиоз. На ходу он бросил в коридор кому-то тетрадь, промахнулся, и тетрадь с глухим хлопком упала на пол, но сам он уже развернулся к аудитории, закрывая за собой дверь, будто это могло заглушить трехэтажный мат, который щедро лился в его сторону. — О, Фрид, — лучезарно улыбнулся он, садясь сзади нее, — скажи мне, ты когда-нибудь случайно брала с полки не тот сборник и из-за этого едва не разрушила чью-то академическую карьеру? — Нет, — усмехнулась Фридерика, не оборачиваясь, — но звучит так, будто ты только что это сделал. — Ага, типа того, — весело признал он, отпивая воду из пластиковой бутылки. — Но ты бы видела лицо Жоржа. Казалось, он собирается сыграть Страсти по Матфею на казу. Фридерика наконец чуть повернулась, бросив на него взгляд через плечо: — А ты зачем вообще трогал его тетради? — Я думал, это мои. — Гектор пожал плечами. — Ну, почти. Они лежали рядом. У нас дома все лежит рядом. Фридерика понимающе кивнула, вспоминая артистичный хаос в апартаментах Эжени. Гектор заложил руки за голову и откинулся на спинку стула, чуть покачиваясь. — А ты чего такая поникшая? — вдруг спросил он, мягче. — Все хорошо? Фридерика попыталась натянуть на себя слабую улыбку, когда повернулась обратно к нему. — Да так, не выспалась. Берлиоз хотел было что-то сказать, но тут щелкнула дверь. В аудиторию вошел Лист. В темном свободном пиджаке и рубашке заправленной в брюки со стрелками, с кожаной папкой подмышкой и чуть растрепанными волосами, как после ветра. В его образе было что-то небрежно элегантное, не отнимающие при этом ни грамма строгости. Он прошел к своему столу, — легкий запах табака и свежего уличного воздуха потянулся за ним, — затем открыл папку с бумагами и сдвинул очки на кончик носа, вчитываясь. Дверь вдруг слегка приоткрылась, и в зал осторожно заглянул опоздавший студент: юноша с раскрасневшимися от бега щеками застыл у порога, видимо надеясь, что если не шевельнуться, то его не заметят. — Пунктуальность, — негромко пробормотал себе под нос Лист, не отрываясь от бумаг, — Редкая, почти вымершая добродетель. По залу прошлись приглушенные смешки. Лист на секунду оторвался от раскрытой в его руках папки, чтобы посмотреть на опоздавшего бедолагу. Профессор кивнул едва заметно, снова опустил свой взгляд и, не поднимая головы, сказал уже чуть громче, но все тем же спокойным тоном: — Присаживайтесь, мсье Бюлов. Парнишка торопливо проскользнул к свободному месту под сдержанные смешки и шелест страниц. Лист дал тишине повисеть еще несколько секунд, ровно столько, чтобы она осела, организовала внимание студентов. Затем он закрыл папку с бумагами, снял очки и, неспешно убрав их в футляр, окинул аудиторию взглядом: — Итак, мы продолжаем разговор о романтической форме как о диалоге. — Лист сделал несколько шагов в сторону и положил ладонь на крышку рояля, стоящего сбоку от стола. — Мы говорили, что мелодия может быть не только монологом, но обменом, признанием или упреком. Пауза — это тоже часть разговора. В некоторых случаях даже самая красноречивая. Шопен сидела тихо, совершенно неподвижно, только изредка касаясь золотого кулона, который лежал у нее на груди. Лист не посмотрел на нее ни разу. Даже когда задавал вопрос, на который она знала ответ; даже когда заговорил о противопоставлении мотивов и интонационном конфликте в тридцать второй до-минорной сонате Бетховена, и даже когда Берлиоз, сидящий прямо сзади Фридерики, попытался вставить нелепый комментарий и вызвал пару улыбок, но Лист только скептично взглянул на юношу, как будто рассматривал неудачную фразу под микроскопом, и сказал: «Вернемся к музыке». Он говорил еще некоторое время, и в какой-то момент Фридерике показалось, что его голос выдает в нем усталость, хоть и старательно завуалированную. — В романтической музыке пауза перестает быть просто технической остановкой. Она становится частью лексики. — Лист не спеша прошёл вдоль рояля, пальцами едва касаясь его крышки. Он перевел взгляд на класс. — Во втором интермеццо из опуса 117 Брамса, к примеру, эти небольшие паузы между фразами – неотъемлемая часть формы. Они звучат как момент внутреннего напряжения. Кто-то с задних рядов поднял руку. Лист мягко кивнул: — Слушаю вас. — А как понять: это пауза, которая ведёт к новой мысли, или уже завершение? — Все зависит от контекста, но в этом и особенность. — Фридерика проследила за тем, как Лист направился к инструменту. — В отличие от классической формы, где каждая пауза чётко функциональна и вытекает из структуры, либо завершая фразу, либо готовя модуляцию, в романтической пауза может быть эмоциональной. Более интимной. Он аккуратно открыл крышку фортепиано и перед тем, как опуститься на стульчик, Лист машинально отдёрнул полы своего пиджака назад — в этом движении чувствовалась отточенность многолетней привычки. Когда он положил руки на клавиши, в комнате повисла какая-то трепетная тишина, но продлилась она не долго: раздались первые аккорды того самого интермеццо, мягкого и полупрозрачного, как фламандское кружево. Музыка текла ровно и действительно звучала, как чей-то нежный, утомлённый голос. Лист всегда играл так самозабвенно и сосредоточенно, что трудно было не смотреть. Так что Фридерика не отказывает себе в этом невинном удовольствии, и она смотрит — на выверенную осанку, на едва уловимое напряжение в его широких плечах под тканью пиджака; Фридерика смотрит на его руки — на длинные, музыкальные пальцы, будто созданные для клавиш, на движения запястий. Тогда Шопен замечает кольцо. На его левой руке, на безымянном пальце. Простое и непримечательное, но Фридерика все равно обращает внимание. Она не знала, носит ли Лист его всегда или это первый раз, когда она видит кольцо на нем, да и не могла бы вспомнить, даже если бы сильно постаралась. И Шопен думает, выгравировано ли что-нибудь на внутренней стороне кольца? Надпись на латыни? Особая дата? Или — и от этой мысли сердце вдруг дрогнуло — женское имя? Фридерика вдруг почувствовала, что ее губы чуть задрожали, и она выпрямилась, словно в животе что-то сжалось. Мысль, подкрадывающаяся медленно, как вода, заполняющая лодку: если это действительно так, если за этим кольцом стоит женщина, история, имя, то Шопен бы предпочла… исчезнуть. Превратиться в морскую пену, как Андерсеновская русалочка, броситься в безликое, темное море, захлебнуться, лечь на песчаное дно. Исчезнуть в глубине, в темноте, в забвении, лишь бы не чувствовать эту сковывающую волну стыда и беспомощности. Музыка стихла. Он задержал руки над клавишами всего на мгновение, потом медленно опустил их на колени, выпрямился и закрыл крышку инструмента. Лист повернулся к аудитории и скользнул взглядом по рядам, внимательно, будто хотел оценить, как его услышали и как был воспринят материал: — Как видите, музыкальная фраза может «говорить» без ответа, как письмо, не дошедшее до адресата. Или дошедшее, но оставленное без внимания. Шопен не сразу поняла, что он посмотрел на нее, впервые за весь сегодняшний семинар. Его взгляд вдруг зацепился за нее, и Фридерика замерла, словно ее поймали на чем-то, чего она не имела права чувствовать. Лист смотрел на нее недолго, разумеется, но все же, кажется, достаточно, чтобы уловить перемену в ее лице, как будто он услышал — или увидел? — в этом нечто, что стоило бы сыграть pianissimo. Со стороны это выглядело совсем мимолетно. Лист встал, аккуратно отодвигая стульчик, — пиджак мягко расправился по его спине, когда он полностью выпрямился — и направился к своему столу. Щёлкнув замок кожаной папки, он извлёк оттуда что-то из теоретических материалов, уже знакомых студентам, и продолжил говорить с прежней сосредоточенностью: — Прежде чем мы завершим, — сказал Лист, проверяя время на наручных часах, — я хотел бы, чтобы вы посмотрели еще раз на отрывок, который мы разбирали в прошлый раз. Прочтите фрагмент не с точки зрения эмоциональной экспрессии. Где композитор «говорит», где «слушает», где сомневается. Обратите внимание на микротембры, регистровую работу и риторику пауз. Лист говорил четко: все его внимание, по крайней мере внешне, снова было полностью сосредоточено на материале. Фридерика опустила голову, рассеянно касаясь маленького брелка в виде фарфоровой балерины, который висел на молнии её сумки. Балерина, застывшая в фуэте, слегка покачивалась, как будто от волнения самой хозяйки. — В следующий раз, — продолжал Лист, делая небольшую отметку на краю распечатки, — попробуем начать с анализа лирического эпизода. Я попрошу вас принести свою партитуру и быть готовым к короткой письменной работе — в рамках семинара, не более пятнадцати минут. Лист снова перевел взгляд на часы. — На этом все. Спасибо. Студенты начали подниматься со своих мест. Зал заполнился негромкими разговорами. Шопен медленно подняла взгляд, выпустив из рук брелок. Балерина слегка качнулась, как маятник, прежде чем снова застыть, и Шопен провела пальцем по тонкой трещинке на ее розовой юбке. Раньше её вроде не было, или она просто не замечала. Шопен вообще скучает по временам, когда она замечала в разы меньше, чем сейчас. — Ты так на нее смотришь, будто ждешь, что она заговорит с тобой. — Берлиоз, закинув свой тоут-бэг на плечо, обернулся к Шопен, склонив голову набок с лёгкой ухмылкой. — Это какой-то талисман? Фридерика улыбнулась, но как-то устало: — Скорее привычка. — Угу. У меня так было с зажигалкой. Но однажды она сработала посредине лекции и я чуть не спалил рюкзак, — небрежно бросил Гектор, вставая. — У меня через двадцать минут будет камерный разбор с Лесюёром. Я бы предпочел лоботомию, если честно. А у тебя что? Фридерика посмотрела на Гектора, потом куда-то за его спиной, бегло, не вглядываясь. Все выглядело обыденно: Лист спокойно собирал бумаги, что-то поправлял в записях, время от времени поглядывая на экран телефона, полностью погружённый в свои дела. Его лицо выглядело таким собранным и отрешенным, что Фридерике вдруг стало стыдно за ту тень надежды, что все еще шевелилась в груди. — Соболезную, — ответила Шопен после короткой паузы, застегивая сумку. — У меня окно. Кстати, во сколько мы сегодня встречаемся? — Эжени написала что-то про семь, но это значит без двадцати восемь, как всегда, — фыркнул Гектор. — Я ей предложил у тебя собраться, если что. Надеюсь, ты не против, потому что я уже поставил перед фактом. Берлиоз сделал пару шагов к выходу, потом обернулся через плечо: — И скажи ей, чтобы на этот раз захватила штопор, чтобы не как в прошлый раз. Я не волшебник. Он подмигнул ей и исчез за дверью. Фридерика оглянулась: в комнате было почти пусто, только одна девушка во втором ряду фотографировала слайды на доске, а ее друг сидел рядом, медленно листая что-то на планшете. Лист все еще стоял у своего стола, сдвинув очки чуть ниже на переносицу и делая пометки на распечатке. Может, он действительно забыл. Да и зачем ему вообще помнить фразу, брошенную в электронном письме между словом, невзначай? У Листа десятки учеников, расписание, забитое до предела, репетиции, лекции, консультации. Фридерика, встав с места и поправив ремешок на плече, подумала, что вполне возможно, что диалог не планировался и вовсе. Что это был просто вежливый жест, автоматический, шаблонный ответ, не требующий продолжения. Пока в голове звучал всё тот же упрямо повторяющийся вывод — ну и что ты ожидала?, — Фридерика достала телефон, открыла чат с Эжени и на ходу бегло набрала сообщение. возьми штопор, пожалуйста. гектор снова припоминал случай с испорченными док мартенсамм Фридерика убрала телефон в карман пальто и направилась к двери, проходя мимо опустевших столов. Телефон тут же завибрировал, и уже у выхода она потянулась в карман, чтобы посмотреть на очередной дурашливый стикер, которым, вероятно, ответила на ее сообщение Делакруа, но вдруг замерла. — Мадмуазель Шопен. — раздался голос со стороны и прозвучал он, скорее, как какое-то спокойное утверждение, вовсе не оклик. Лист поднял взгляд с бумаг на Фридерику. — Полагаю, у нас был с вами разговор в долгу. Шопен так и застыла у выхода, пальцы все еще были в кармане пальто, не дотянувшись до телефона. Несколько оставшихся студентов мелькнули на периферии, а затем дверь мягко закрылась за последним. — Извините, — поспешно начала она, неуверенно подходя ближе. — Я подумала, что вы, возможно, забыли. Лист слегка вскинул брови то ли с легким удивлением, то ли со скепсисом. — Я не забываю запланированных встреч, мадмуазель. У меня отмечено ваше имя. Лист жестом указал ей на стул напротив. Ее плечи непроизвольно выпрямились. Фридерика сдержанно кивнула, присаживаясь перед Листом, и с досадой заметила мелкую дрожь в коленях. Шопен ненавидела ту странную, острую реакцию, с которой ее тело отзывалось на Листа — на его голос, на взгляды, движения, интонации. Будто тело слышало в его голосе команды. Будто он касался ее, даже не приближаясь. Эта неосознанная отзывчивость, с которой она реагировала на него, раздражала до стыда. Зависимость без согласия — это было худшим, что Шопен испытывала за всю свою жизнь, разве что после неудачной попытки Делакруа приготовить перо́ги с грибами в прошлое Рождество. — Ваш текст, — начал Лист, не глядя на нее, разворачивая распечатку с эссе, — неожиданно тонкий, даже для формата задания. Шопен прикусила внутреннюю сторону щеки, стараясь не опустить глаза. — Я не была уверена, можно ли вообще писать так откровенно. — негромко ответила Фридерика. — Я не возражаю против личного взгляда, — отозвался он вдруг. — При условии, что он не заслоняет предмет. Впрочем… — Лист снова взглянул на нее, но мягче, — …я сам грешу тем же. Иногда избыточно. Фридерика заметила несколько пометок, которые сделал Лист на полях распечатки карандашом. — Я все же подумала, что откровенность в романтизме – валюта поважнее техники. — Шопен снова коснулась золотого медальона в форме сердца на груди, словно искала в нем утешения. Лист на мгновение уронил взгляд ниже, проследил за движением ее пальцев, когда Фридерика дотронулась до выемки на сердечке, потом он снова поднял глаза на нее, уже с более сосредоточенным выражением: — Это правдивое наблюдение. — Лист прочистил горло и вернулся к тексту. — Вы пишете, что в Bilder aus Osten «фразировка строится так, будто один голос не продолжает мысль другого, а отзывается на неё, с задержкой, издалека». — Голос его был по-прежнему мягким, но в нем зазвучала характерная для него интеллектуальная провокация, приглашение углубиться: — Это характерно не только для Bilder aus Osten, но и для всего позднего Шумана в целом. Вы считаете, это осознанная драматургия? Или отражение его внутреннего состояния? Фридерика несильно прикусила губу, сцепив пальцы на коленях. Казалось, она пытается сформулировать что-то, что давно чувствовала, но не до конца объясняла себе. — Я не уверена, что это можно разделить, — произнесла она наконец, стараясь не заглядывать учителю в лицо. — У него уже нет четкой границы между формообразующей логикой и состоянием восприятия. В четвертом дуэте голоса не ведут тематического диалога в классическом смысле. Это не обмен репликами, а, скорее, отражение внутренних колебаний — внимания, памяти, чувства. Складывается впечатление, что музыка слышит сама себя с опозданием. — Соглашусь с вами, — кивнул он. — Там нет очевидного тезиса-антитезиса. Это далеко не спор. Лист опустил голову, возвращаясь к эссе и, как будто задумавшись, негромко проговорил себе под нос: — Она сказала лишь одно словечко… Шопен спешно подняла глаза. Она ответила без паузы, почти автоматически, прежде, чем вообще успела осознать, что говорит: — …но голосу ее я рад, как свету. Он медленно оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на Фридерику. Ее сердце пропустило удар. Лист молча всматривался в нее какое-то время, и в следующее же мгновение мягко усмехнулся, будто что-то в ней его одновременно озадачило и раззадорило. В этом была некая тень одобрения. Шопен заметила, что даже когда Лист вновь перевел свое внимание к тексту, на его губах все равно оставалась тень сдержанной улыбки, и Фридерика подумала, что, возможно, учить «Ромео и Джульетту» наизусть не было бесполезной тратой времени. — Здесь вы говорите, что слух – это не просто способ фиксировать звучание, а интуитивное предчувствие формы. Очень образно, но все же объясните, — Лист, не сводя с Фридерики глаз, складывал все бумаги в одну стопку, наводя порядок на столе. — Что вы вкладывали в это? — Ну… — Фридерика откинулась чуть назад, порывисто вдыхая. — Мне казалось, что когда слушаешь что-то по-настоящему эмоциональное, ты не столько следишь за тем, что уже прозвучало, сколько пытаешься угадать, куда оно пойдёт. Как будто чувствуешь в себе следующее движение еще до того, как оно возникло. — То есть, вы говорите о слухе, как об интуиции? — Да, интуиции, — Фридерика подалась вперед, чуть ближе, складывая руки на столе, — или как об инстинкте. У Шумана это особенно ощущается. Как будто он сам боится того, что напишет дальше. — Странная характеристика. — Лист усмехнулся, все в той же манере, с одобрением. Он выглядел искренне раззадоренным. — Но в вашем случае это звучит убедительно. Их глаза пересеклись. В комнате повисла тишина, но совсем не напряженная, а как будто даже напротив, и Фридерика позволила себе мягко, застенчиво улыбнуться. Лист чуть дальше отложил аккуратно собранные бумаги, будто подытоживая. — Знаете, — Лист снял очки, аккуратно сложил их дужки и неспешно убрал в футляр с легким щелчком, — это очень живая позиция. Она несовершенна, местами слишком субъективна, но в этом как раз ее ценность. Главное, чтобы вы знали, зачем идете этим путем. Потому что если не знаете — вас легко собьют. — А что, если знаю, но не могу защитить? — Это поправимо. — И чуть погодя, небрежно, как бы между делом, он спросил: — У вас есть собственные вещи? Не в рамках программы, я имею ввиду, а то, что вы пишете просто для себя, вне занятий? Шопен чуть вздрогнула от неожиданности вопроса. Она кивнула неуверенно. — Немного, — ответила Фридерика и тут же закрыла глаза, нахмурившись, будто поймала себя на ошибке: — То есть… достаточно. Но я редко кому-то показываю. Лист, опираясь ладонью о край стола, внимательно слушал с тем ровным вниманием, из-за которого Фридерике могло бы сделаться дурно, если бы она дала слабину. — Что ж, — говорил он бесстрастно, но с едва уловимым оттенком любопытства. — Если когда-нибудь захотите, то можете прислать мне. Или принести. Я бы с интересом посмотрел. Когда их взгляды снова встретились, Шопен почувствовала, что это внезапное тепло, вспыхнувшее в ее груди, было пугающим, и все же немного утешительным. Почему?Фридерике хотелось держаться за это чувство, потому что она вполне четко сознавала, что это предел. Все останется на этой грани — профессиональной и вежливой. Больше ему от нее не нужно, и ближе она уже не подойдет. — Спасибо, — негромко сказала она. — Это очень щедро с вашей стороны. Лист кивнул, слабо улыбнувшись ей. Разговор исчерпан. Фридерика поднялась, бережно оправила юбку и, прежде чем развернуться, задержалась на долю секунды, как будто хотела что-то сказать, но не находила нужных слов. — Всего доброго, мсье. — Вам тоже, мадемуазель Шопен, — отозвался он, склонившись к клавиатуре ноутбука. Пальцы его стучали по клавишам, набирая что-то размеренно и не торопясь. У выхода из аудитории Фридерика ясно ощутила на себе взгляд, брошенный вслед, который будто проводил ее до самой двери: она напряглась, но не обернулась. Только уже в коридоре, спускаясь по ступеням, Шопен позволила себе медленно выдохнуть с облегчением.
