Клише

Когда это случилось — она знала самый простой способ сойти с ума. Им и занималась — из интереса и нарастающей тревоги внутри. У неё было это старое, огромное зеркало от пола до потолка, и она полностью разделась и, голая, села на кафель прямо перед ним. Смотрела прямо себе в глаза, хотя то и дело тянуло отвести взгляд и оценить свою расслабленную, чуть расплывшуюся фигуру. Впрочем, в том, что она расплылась, уверенности не было — только ощущение. Нельзя было отводить глаза. Сначала это казалось простой и лёгкой забавой, но уже через несколько минут стало тяжелее. Отражение в зеркале смотрело на неё тяжёлым, уставшим взглядом — каким-то некрасивым, чересчур честным. Мысли сбивались, стараясь уйти от глаз напротив. Она размышляла: почему отражение — оно? Это ведь она? Или отражение — это нечто общее для всех людей, нечто безликое? Но ведь сейчас она точно видела перед собой лицо. И чем дольше смотрела, тем меньше понимала, кому именно оно принадлежит. На смену мыслям приходили некие древние чувства. Человек не должен так долго смотреть на себя, он в целом не должен был никогда видеть себя так часто и много, как это можно делать нынче. Поэтому тревога нарастала, клокотала внутри: кто эта девушка, что не отводит от неё взгляда? Что она хочет от неё? Когда она захотела сесть поближе, подвинуться — ощутила, как ягодицы отлипли от кафеля и как холодно им стало, стоило сесть вновь, ближе к зеркалу. Это заставило оторвать глаза от глаз напротив и всё-таки посмотреть на своё тело. Или скорее — тело отражения. Не почувствовав привычного отвращения, она удивилась. Всё казалось на удивление правильным, только скользнула на подкорке чересчур для этого момента банальная мысль — не простудить бы себе ничего. Слишком много всего видно, когда смотришь на себя. Складки кожи, старые побелевшие растяжки на бёдрах, вставшая от холода грудь, поры на лице — если смотреть чуть внимательнее, рёбра, двигающиеся словно сами по себе от каждого вдоха и выдоха. Тело жило само по себе, отдельно от неё, моргало и покрывалось мурашками, когда ему вздумается. Поэтому не было смысла смотреть на него — она вернулась к глазам. Они тоже не слушались, не знали, в какой зрачок смотреть — левый или правый, не знали, что смотрят сами на себя. Очень резко она вдруг увидела в них какую-то боль, какой-то страх, и ей захотелось погладить лицо напротив, но протянутая к нему рука столкнулась с холодной прозрачной стеной. Приложив ладонь к отражению, ей казалось, что вот-вот барьер рухнет, и она сможет дотронуться до голого человека, сидящего напротив. Тут же пришлось чертыхнуться, потому что тенью пробежала мимо мысль, что она пачкает зеркало, и его затем придётся помыть. Эта мысль своей простотой и мелкостью расстроила её настолько, что она неожиданно резво и быстро встала. Девушка в зеркале, очевидно, сделала то же самое. Интересно, ей тоже придётся мыть это зеркало? Раздался звонок в дверь, и отражение в зеркале резко отвернулось, кинув взгляд на дверь ванной. Конечно — не только оно. Стопы замёрзли и побелели, но ощущалось это не критично. Зеркало осталось за спиной, а она двинулась в коридор, задев коленом край чугунной ванной, что стало неприятным напоминанием о простой и смертной боли. Раздражение возросло, и когда по пути она не нашла свою шёлковую накидку, а в дверь тем временем нетерпеливо позвонили ещё раз — она почти разозлилась. Сорвалась на бег, представляя, как красиво или же совершенно нелепо она выглядит со стороны, и, преодолев ещё один, финальный коридор, наконец подошла к дубовой двери и, опережая третий бесполезный звонок, распахнула её. Совершенно голая. Она была совершенно голая, и он как-то растерялся, даже отступил на шаг назад, не уверенный в том, стало ли тому причиной то, как неожиданно этот большой дом всё-таки соизволил открыть ему свои двери, то, как злобно выглядело её недовольное лицо, или всё-таки то, что на ней не было никакой одежды. — Здравствуй, Том, — нервно поздоровалась хозяйка, а он смог лишь кивнуть в ответ. Её брови в полном недовольстве поднялись, вопрошая, зачем он пришёл. А Том вдруг подумал, что оторвал её от чего-то важного. Или от кого-то? Ему стало не по себе, но в то же время он был бы рад помешать ей заниматься сексом с кем-то. С кем бы то ни было. — Я хотел вернуть книгу, — собственные мысли отрезвили его, и он весь собрался, даже чуть расправил плечи и посмотрел ей прямо в глаза, сделав вид, будто ничего в этой ситуации его не смущает. — Круто, — она пожала плечами и обратила внимание на зелёную, знакомую ей до боли обложку, которую он прижал локтем к своему свитеру. Этот его тёмно-синий свитер напомнил ей о том, что быть голой — это в первую очередь холодно, и только потом уже философски обыденно, поэтому она поспешила шагнуть назад в дом и лёгким жестом руки пригласила Тома в гости. Стоило отдать ему должное — он лишь молча прошёл внутрь, сразу всё поняв. Ему стало полегче. Значит, мужчины не было. С другой стороны, могла ли она быть настолько наглой и грубой, чтобы познакомить его сейчас с кем-нибудь, кто вот-вот выйдет такой же бесстыдно голый из-за угла? Том не знал, как стал бы вести себя в такой ситуации — наверное, развернулся бы и ушёл, тем самым подтвердив ей, что он не понимает её, никогда не примет и вообще человек мелочный, привязанный к общественным стандартам, социальным рамкам и собственным правилам, которые держат его в узде, как здоровую красивую лошадь от свободы удерживает низкий хлипкий забор… — Понравилась? — перебив поток его мыслей, она обратила на себя внимание, одновременно с этим наконец-то накидывая на себя нечто наподобие халата или кимоно. Только её кивок в сторону книги, которую он держал в руках, подсказал, чему адресован этот вопрос. — Это очень… — Он попытался выразиться корректно. — Очень женские романы. — Ты так говоришь, будто это плохо, — она подошла к нему, бережно забрала из рук сборник произведений Франсуазы Саган и тут же распахнула книгу. Начала перелистывать, словно проверяя, в порядке ли она. Точно при этом зная, что книга будет в порядке. Том — весьма аккуратный молодой человек. — Нет, не плохо, — его очень раздражало то, как перед ней постоянно хотелось оправдаться. — Просто мне тяжелее её понять и прочувствовать. Я думаю, это понятно и простительно. — Это понятно и простительно, — кивнула она и, наконец, подняла взгляд с каких-то строчек, за которые случайно успела зацепиться, на его чуть хмурые глаза. — Может, ты хочешь прочесть её в оригинале? — О, нет, мой французский не позволяет мне такой роскоши. Но спасибо за предложение. Затем она предложила ему чаю, и он согласился, потому что никто из них не любил долгие паузы, которые заполнялись мыслями, — и это, пожалуй, было то редкое, в чём они сходились. Она заваривала хороший чай. Сама не знала — это оттого, что сорт хороший, или от её некой техники, интуитивной и почти бессмысленной. Так или иначе, её чай всегда был вкусен, и Том это замечал и мог оценить, как и любой другой британец. Замечал и всё остальное, что у неё получалось легко и словно беззаботно. Он часто размышлял о том, знает ли она, как хорошо делает все эти простые вещи, как интересны всегда её взгляды и как глубокомысленны невзначай брошенные фразы, — и приходил к горькому выводу, что да — она знает. И оттого она такая чарующая. И оттого так страшно с ней рядом находиться. Они были почти ровесниками. Всего год разницы — не в пользу Тома. Иногда она злоупотребляла этим знанием, шутила и называла его «мальчишкой». Его это обижало, несмотря на то что он всегда смотрел на неё сверху вниз — в силу своего роста. Потому что знал: настоящий расклад вещей таков, что это она смотрит сверху вниз, даже если задирает немного подбородок, когда они близко друг к другу. — Почему ты была голой? — всё-таки озвучил мучительно повисший в его голове вопрос. — Я всё гадала, хватит ли у тебя храбрости спросить. — Наверное, мне стоило принять это как данность и забыть, — тут же стушевался парень. — Забыть? — она даже слегка повысила голос. — Если бы ты это забыл, я была бы обижена. — Ты бы никогда не узнала, забыл я это или нет, — парировал он. — Знала бы, что не забудешь, — она прозвучала высокомерно и, прекрасно зная, что он этого не сильно любит, добавила: — Это было неожиданно и не к месту, выбивалось из повседневности — такое запоминается. Он кивнул и глотнул ещё чая. И только после того, как она уже увела разговор в другое русло, понял, что так и не получил ответа на свой вопрос, а потому он будет ещё долго чесаться в черепной коробке. Ведь спросить второй раз значило прямым текстом сказать ей: ты мне интересна так сильно, что я тревожусь и ревную тебя к чему-то, чего не знал и не видел, что думаю о том, чем ты занимаешься, пока ты не со мной. Затем они всё же обсудили Франсуазу Саган, и он признался, что не любит, когда пишут от первого лица — словно это помещает его в голову рассказчика, с которым он зачастую не согласен и ничего не может ему возразить. Конечно же, она попыталась открыть ему глаза на то, что это вызывает в нём дополнительные чувства, но он лишь отрезал, что не хочет лишний раз чувствовать раздражение. — Это нечестно, — лишь пожала она плечами. — По отношению к кому? — По отношению к самому себе. Ты должен чувствовать все эмоции — и неприятные тоже, — иначе ты врёшь сам себе. «Иначе ты взорвёшься потом», — подумала она про себя, внимательно рассматривая его длинные пальцы, перебирающие уже пустую чашку, за которую он цеплялся в отчаянной попытке продлить их беседу, его с ней нахождение. Она же специально не подливала больше, не предлагала, не могла позволить себе перейти ту грань гостеприимности, которая была ею чётко очерчена в воздухе. В конце концов он считал это, слова закончились, и он невероятно обаятельно улыбнулся — в отличие от неё, не представляя, какой силой обладает эта его улыбка. Встал, и она встала тоже. Словно запоздавшее, задумавшееся отражение в зеркале. И вот они вновь у входной двери. Он обулся — грациозно, как это умеют только молодые люди из хороших семей, со вкусом и любовью к правильным манерам, — и замер на секунду, прежде чем выйти, бросив на её хрупкую фигуру, утонувшую в накидке, ещё один жадный, но сдержанный взгляд. Обратил внимание на сползшую с плеча ткань, обнажившую ключицу, и вдруг решился на нечто, чего раньше себе не позволил бы. Он поправил её, накинул обратно на плечо — словно запрещая ей выглядеть так перед ним. Она посмотрела холодно, чуть щурясь от закатного солнца, светившего сквозь его плечи ей в лицо. Не дрогнула и ничего не сказала. Как всегда. Дверь закрылась за ним болезненно равнодушно. Большой красивый дом смотрел ему в спину осуждающе, словно успел за это время прочесть все его мысли. Том прибавил шагу, потому что стало прохладнее, а машина — с пальто, оставшимся внутри, — стояла в конце улицы.