Клише

Не было более подходящей погоды для его приезда, чем эта. Дождь стучал по карнизам, подоконникам, стёклам и фасаду дома. Ей было грустно — то ли от того, что зыбкое одиночество и иллюзия своего мирка вновь будут нарушены, то ли просто из-за общего настроения за окном. Она не закрыла форточку в своей спальне специально. Хотела слышать дождь и его запах, хотела ощущать его влажность и свежесть, хотела, чтобы тюль вот так танцевала и мокла от ветра. Ей было интересно, расслышит ли он сквозь гул падающих капель заезжающую в гараж машину. Не услышала, но увидела свет фар, отразившихся на стене, и, тяжело вздохнув, встала с постели, понимая, что вновь замёрзла. Было бы совершенно невежливо не встретить хозяина этого дома, в котором она — лишь из его исключительной заботы — нашла свой покой. В этот раз на ней была длинная свободная футболка и короткие шорты. Волосы были собраны в пучок — и это молодило её, хотя она и так была весьма молода. Несмотря на то что из гаража можно было попасть в дом напрямую, она знала, что он предпочтёт чуть промокнуть, но зайти с главного хода, поэтому неспешно направилась именно туда. По пути нажала кнопку на проигрывателе — и он самостоятельно поднял иглу, чтобы опустить её на одну из пластинок, которой в этот раз посчастливилось начать крутиться вместо всех остальных. Это расслабило её — с музыкой стало легче, и она даже смогла продолжить остальной путь, слегка пританцовывая. И совершенно вовремя она оказалась перед входной дверью, которая в этот раз распахнулась сама, являя ей её хорошего старого друга. Она тут же улыбнулась ему и без всяких слов наклонилась, чмокнув в щеку. Он улыбнулся в ответ, снимая с себя пальто, и заговорил первым: — Не люблю, когда ты так делаешь, Марго, — сказал спокойно и пригладил рукой волосы, успевшие за минуту пути от гаража до дома промокнуть. — И не закатывай так глаза. Тебе не стоит целовать меня, когда этого не хочется. — Ах, меня бесит, что ты такой щедрый и терпеливый, — она словно бы превратилась вдруг в капризного ребёнка и отошла от него, давая пространство, чтобы он мог разуться. — Ну вот почему ты такой? — Ты бы хотела, чтобы я отнимал у тебя по доллару за то, что ты как-то не так на меня посмотрела? Или, может, чтобы выпорол? — у него было хорошее настроение. Он соскучился по Англии и был рад наконец быть здесь. Марго проигнорировала его, отходя ещё дальше — её вновь подхватывала музыка, и она начинала медленно двигаться по коридору, кружась и словно утекая прочь. — Переоденься, пожалуйста. Я хотел бы с тобой поужинать, — раздался голос позади, грубо перебивающий слова песни. Она тяжело вздохнула, разворачиваясь в сторону своей комнаты. Больше всего она не любила его дотошность и вычурность — то, как он не терпел беспорядка и любил этикет хуже любого британца. У тех это было от рождения — как-то натурально и само собой. А у него доходило до обсессий. Но она всё же надела чёрную атласную рубашку вместо футболки и сменила низ на самые ровные из всех помятых брюк. Всё это делала не торопясь — знала, что он будет готовить сам, что в багажнике машины лежат пакеты с продуктами, заботливо купленные, несмотря на усталость с дороги. Потому что он тоже знал: она не приготовит ничего, лишь приведёт в порядок кухню. Вскоре, уже за ужином, вокруг них воцарилась тишина. Было вкусно, как и всегда, но аппетита не было. Марго ждала, пока он заговорит — чтобы ей не пришлось самой. И это всё же случилось: — Полы будто не мыты, — это было произнесено как лёгкое наблюдение, но это был вопрос. — Я не люблю мыть полы, — она даже не старалась ему нравиться. — Я помню. Что случилось с Кларой? — спросил он и ловко закинул в рот кусочек стейка средней прожарки, а Марго удивилась, что он запомнил имя последней её домработницы. — Я её уволила. — По какой причине? — Просто так, — даже не попыталась соврать, зная, что это бесполезно, и лишь пожала плечами, в надежде придать себе безобидный вид. Клара общалась с Томом. Улыбалась ему и показывала, как правильно подрезать кусты. Или он ей. Это было не суть важно. Главное, что она нашла себе работу в другом доме. — Ты на меня обижена? — вдруг спросил он, и она даже подняла на него глаза. — Я просто устала, — сказала честно. И после этого честность словно посыпалась из неё: — Я не чувствую себя здесь дома. Я постоянно у тебя в гостях, а наши отношения портятся — и ты это знаешь, — надавила, чтобы он не перебил. — Я подумываю о том, чтобы съехать. — У тебя кто-то появился? — спросил, не моргнув. У неё всё внутри сжалось от этого вопроса, и сердце заколотилось. — Я… — она не нашлась, что произнести. — Это рано или поздно произошло бы. Тебе всего двадцать четыре. Я ведь никогда не запрещал тебе жить свою жизнь. Почему ты так боишься этого? Марго медленно положила свои приборы на тарелку и уставилась на них. Да, он никогда не запрещал ей ничего, он не ограничивал её свободу, действия и выбор. Ему нравилось смотреть, как она живёт, творит, взаимодействует с людьми — словно она была его ручной обезьянкой, которая росла и развивалась, вроде бы сама по себе, а вроде и под его влиянием. Но ей казалось, что при всей свободе можно любить только его. И это получалось легко — ибо он был хорош собой, интересен, любопытен, он был старше и всегда заботился о ней. Всё шло неплохо. Были ссоры, непонимания, были слёзы, но все они проходили в его тёплых руках. Пока не появился этот дурной мальчишка — с таким отчаянным желанием понравиться, понять, узнать. Не просто наблюдать, а погрузиться в неё, словно она звезда — не его личная, а горящая высоко в небе, недосягаемая и прекрасная. — В общем-то… — она посмотрела прямо в до боли знакомые, обрамлённые тонкими морщинами глаза напротив. — Можно и так сказать. — Не вижу здесь проблемы, — его ответ не пришлось ждать и секунды. Он тут же выдал его и отпил красного вина, так хорошо ему подходящего. — Но это проблема, Джаред, — редко обращаясь к нему по имени, она решила прибегнуть к этому сейчас. — Ты беспокоишься о деньгах? — этот вопрос оскорбил Марго, она на мгновение задохнулась, но он не дал возможности обвинить себя ни в чём и продолжил: — Я никогда не лишу тебя того, что ты уже имеешь. Ты вольна делать, что захочешь. Если тебе будет проще знать, что ты у себя дома, а не у меня в гостях — я перепишу на тебя этот дом. Он говорил так спокойно и хладнокровно, что ей становилось плохо и хотелось плакать. Ей вдруг стало до боли обидно, что ему и в самом деле всё равно. Что в нём нет и капли ревности. Лишь эта отвратительная уверенность в себе, эта бескрайняя щедрость, которую она не заслужила. — Я никогда тебя не брошу, куда бы ни завела тебя жизнь. Ты мне как дочь. Она громко рассмеялась, наплевав на все напускные приличия. О, это были страшные слова — давно всеми понятые, но никогда до этого не звучавшие вслух. — Это потому, что мы познакомились, когда мне было семнадцать? — она не прекращала улыбаться, с каким-то надломом внутри. — Да, ты тот ещё извращенец, не так ли? — Брось, — он не улыбался в ответ. — Ты мыслишь не так узко, чтобы считать это обычным извращением. Положив локти на стол — что также было вопиющим неуважением к этикету, — Марго закрыла лицо руками. Она не хотела думать об этом и поэтому никогда не думала. Было слишком много обстоятельств, решений, брошенных слов, совпадений и прочей чепухи, которые привели её в постель к этому мужчине. Но всё это можно было перечеркнуть одной лишь их разницей в возрасте — которая, при том, никем в их кругу не осуждалась. Ибо такого, как он, не стоило лишний раз осуждать за что-либо. А ещё — даже будь всё это правдой, было уже слишком поздно что-то менять. Он не просто стал частью её жизни. Он и есть её жизнь. — Не делай из меня насильника, Марго, — он словно бы читал все её мысли, и от этого стало ещё страшнее. — Я могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз за эти семь лет мы… — Тебе понадобится вторая рука в этот раз, — она подняла на него, всё-таки намокшие от слёз, глаза. И на мужском лице наконец появилась первая за этот ужин эмоция — удивление. — Что ты… — начал было, но запнулся, ибо она встала из-за стола и подошла к нему. — Имеешь в виду? — вскинул брови. А она надела на себя маску — такую же, что до этого была на нём, — затем отодвинула немного стол со скрипом, возможно, царапая при этом дорогой пол, и, глядя прямо в глаза, села к нему на колени. Лицом к лицу. Маска к маске. А дальше всё происходит быстро, потому что он знает, что не может упустить это её настроение. Целует её в губы, практически вдавливается в них — скучал. Запускает руки на её бёдра, затем ниже, подхватывает за ягодицы и, почувствовав, как она отвечает, как обволакивает ногами его туловище — льнёт к нему, смахивает со стола всё, что перед ним лежало, включая бутылку хорошего вина, которая, падая, разбивается и забрызгивает весь, давно не мытый пол. Он кладёт Марго на этот стол, потому что теперь она — его ужин, и она стонет, всхлипывая, потому что всё ещё плачет, но раздвигает всё же свои ноги — так широко, как только может, чувствуя, как начинает сжиматься всё внутри в ожидании действий. От того, как он резок, — она плачет ещё больше, и что-то внутри, ломаясь, даёт неправильную реакцию. Она так долго была одна, так долго лишь смотрела на тонкие пальцы Тома, на его широкие плечи, так долго не чувствовала мужского тела, полностью подчиняющего её, что это сводит с ума. Джаред вдыхает запах её шеи и тоже сходит с ума. Ни одна женщина для него никогда не сравнится с ней, с тем, как жадно она жмётся к нему, как она намокла за несколько мгновений — ему даже не надо было убеждаться, но он убедился, потому что хотел дотронуться до неё. Скользнул пальцами внутрь, другой рукой прижимая её к столу — так, чтобы она точно никуда не делась. Она всегда такая узкая, потому что они так редко это делают — болезненно редко и оттого болезненно хорошо. Она начинает дрожать и, от переизбытка эмоций, плачет почти в голос, задыхается и поднимает бёдра навстречу его руке, практически насаживается на пальцы, словно хочет поглотить его всего. Прежде чем войти, он вовлекает её в долгий поцелуй, спешно расстёгивает свои брюки, стягивает её. Она стонет протяжно, куда-то ему в рот, когда он всё-таки проскальзывает в неё, растягивая безжалостно, но без труда. Его палец остаётся там же, ласкает, пока он ритмично двигает бёдрами. Вторая рука опускается на хрупкую девичью шею и держит крепко — настолько, что она уже не стонет, она хрипит, и только то, как она хаотично подаётся бёдрами ему навстречу, говорит о том, что это всё ещё происходит по её согласию. Он любит эти моменты, когда он полностью ей обладает. Не только её жизнью, но и телом. А с сердцем и душой он ещё разберётся.