Дявал пад маскай ангела

Глаза Эндрю медленно открылись. Ресницы дрожали, как после тяжёлого сна, а взгляд был затуманен — он будто пытался понять, где находится и что вообще происходит. Он сделал судорожный вдох, хриплый, болезненный, и тут же закашлялся. Из его груди рвался влажный, вязкий звук — вода, которую он ещё не успел выдохнуть. Губы дрожали, по телу пробегала судорога, но разум всё ещё отказывался верить: он жив. Перед ним — лицо. Чужое и родное одновременно. Голубые глаза, которые никогда прежде не казались такими… живыми. Полными паники, тревоги, безмолвного крика. Глаза, вобравшие в себя всё зимнее небо, смотрели на него так, словно кроме Эндрю в мире ничего не существовало. Натаниэль. Эндрю вздрогнул — не от страха, от осознания. Тот держал его голову в ладонях. Холодных, почти ледяных, но таких нежных, будто боялся сломать. Белая маска, обычно скрывавшая лицо Натаниэля, съехала вбок, открывая щеку, влажную от снега, и подбородок, сжатый от напряжения. — Эндрю… как ты? — спросил он тихо. Его голос сорвался, как если бы внутри что-то треснуло. Эндрю не смог ответить. Горло жгло, грудь болела, слова казались чем-то слишком сложным. Он просто кивнул. Один раз. Медленно. Почти незаметно. Этого было достаточно. Натаниэль резко выдохнул — громко, с надрывом, словно отпуская всё, что сдерживал. Он опустил голову, едва коснулся лбом лба Эндрю, закрыл глаза. Между ними повисла тишина, наполненная всем: страхом, облегчением, изнеможением. И только тогда Эндрю почувствовал холод. Резкий, пронизывающий, такой, что пальцы сводило. Одежда промокла насквозь, вода сочилась с воротника, пропитывала рукава и брюки. Ветер ударил в спину, и тело дёрнулось в судороге. Зубы застучали, хоть он пытался сдержаться. Натаниэль сразу заметил. Он снял с себя длинный тёмный плащ — тяжёлый, бархатный, ещё тёплый от его тела — и накинул его на плечи Эндрю. Потом аккуратно зажал края, накрыл плотнее, наклонился ближе. — Я здесь. Ты в безопасности, — прошептал он почти неслышно. Его голос был хриплым, но таким мягким, почти нереальным. Неподалёку, чуть в стороне, на льду сидела Рене. Она обхватила себя руками, прижала колени к груди, пальцы вцепились в снег. Плечи её подрагивали — то ли от холода, то ли от страха. Глаза были красными от слёз, губы сжаты до белизны. Она не решалась подойти. Просто смотрела. Её взгляд метался между Эндрю и Натаниэлем, в нём — вина, ужас, отчаяние. Она всё видела. Как треснул лёд. Как Эндрю исчез под водой. Как она кричала, кидалась — но не успела. А теперь — он дышит. Лежит, укутанный чужим плащом. И жив. И только сейчас Рене увидела Натаниэля настоящего. Не того, кто сидит на троне в своём холодном замке, молчаливый и строгий. А того, кто дрожит, защищает, почти молит о том, чтобы больше не терять. В этом было что-то… нечеловечески сильное. Натаниэль медленно поднялся, крепко держа Эндрю в руках, как нечто бесценное. Плащ почти полностью укутал его. Эндрю слабо прижался к его груди — не от доверия, а потому что иначе просто не мог держаться. Взгляд Натаниэля наконец встретился со взглядом Рене. — Я же просил тебя оберегать его, — сказал он. Его голос был не громким. Но каждое слово било точно, холодно, неотвратимо. Рене открыла рот, хотела что-то сказать — оправдаться, объясниться, заплакать снова. Но не смогла. Её взгляд упал в снег, сердце сжалось. Она знала — теперь ничего не исправить. Вокруг всё будто стихло. Зима затаилась, ощутив нечто слишком сильное, слишком настоящее. Ветер замер, а небо, до этого серое, теперь стало почти пепельным. Натаниэль сделал шаг вперёд. Следы на снегу были чёткими, глубокими. За его спиной медленна шагала Рене.