XX.Judgment

      Посещение зала суда стало почти рутиной. Новым ритуалом, которым Тиресий дорожил, как своей пастушьей палкой, приросшей к руке, словно большая поросль лишайника, разрушающая сухожилия, чтобы заполнить собой маленькое костлявое пространство огрубевшей ладони.       Здесь не было холодно. Приятный воздух, словно сошедший сюда с лугов Асфоделей, мягко колыхал волосы, перебирая их с особой нежностью, пытаясь заправить выбившиеся пряди за ухо, прежде чем скользнуть дальше, пробегаясь по очереди из только что пришедших душ, ожидающих своей дальнейшей судьбы.       Эта линия из останков человечности тянулась дальше, чем могли видеть чьи-либо глаза, и даже самые зоркие греки или боги не смогли бы разглядеть начало и конец этой вереницы, щурясь как от горизонтной линии уходящего солнца.       Зал суда напоминал небольшую арену, где десятки тысяч ушедших из жизни людей бездумно топтались на месте, оглядываясь по сторонам, смешными болванчиками крутя хрупкой шеей, словно выискивая кого-то из этой бесконечной очереди, заканчивающейся там, где начинается новая жизнь.       Всё это было похоже на один большой круг, у которого нет начала и конца. Бесконечный цикл, которым управляли три судьи.       Одним из любимых занятий Тиресия было угадывать, не используя свой дар, какую судьбу примет та или иная душа, поднимающая глаза на высокие трибуны, словно ища ответ у провидца, подсказку о грядущем будущем, но тот был молчалив.       Глаза мужчины снова были туго завязаны повязкой, а голова кружилась от высоты собственного места, с которого виднелось самое интересное.       Тиресий не мог разглядеть всю картину, но мог чувствовать эту тянущуюся ниточку мёртвых людей, сохраняющих свое тепло только для того, чтобы слиться с круговоротом жизни.       Сегодня провидец пришел пораньше, кивая судьям и редким гостям сегодняшнего мероприятия, усаживаясь на любимую лавочку. Он примерял на себе роль присяжного.       Под грубыми подушечками пальцев чувствовалось шероховатое дерево, истерзанное временем, но всё так же ароматно пахнущее густой вязкой смолой, создавая впечатление, что эти доски вечно свежие, хранящие в себе память о деревьях, которые срубили точно не один век назад. Подол накидки расползался рядом с ним, собираясь многочисленным складками на коленях, скатываясь водопадом бархатной ткани на стройные ноги. Капюшон упал на плечи, обнажая причёску, которую кропотливо плели некоторое время назад. Парочка прядей упали на лоб, пока мощная коса осторожно касалась шеи, отблёскивая в свете оранжевого пламени.       Мирная, совершенно спокойная обстановка, граничащая разве что со спокойствием лугов Асфоделей. Тиресий сделал глубокий вдох, готовясь к бесконечной серии заседаний, которые могли хоть как-то развлечь его, как вдруг...       Лица коснулось что-то мягкое, почти щекочущее нежную кожу. Маленькие крылышки прикрыли перевязанные глаза, слегка захватывая нос и лоб, прилипая к провидцу детскими ладошками. Острый подбородок лёг на макушку, пока руки по-собственнически обняли его за плечи, притягивая спиной к груди. — Угадай кто? – игриво промурлыкал мелодичный голос, сладкий как виноградный сок, но достаточно туманящий голову, чтобы его можно было принять за вино. — Очень смешно, Гермес. – Провидец знал, что попал в точку, ведь неизвестная (до этого момента) фигура приземлилась рядом, быстро оставляя на бледной щеке приветственный поцелуй. — Тебе не скучно здесь? Смотрю, твой сосед уже вовсю дремлет, – хихикает Эрмий, указывая на близь спящего Гипноса.       Действительно, другое божество уже давно посапывало рядом, без зазрения совести пуская слюни в пяти метрах от них. Он был здесь до Тиресия, поэтому тот не решился тревожить его сон. — Какими судьбами ты здесь? — Провожал души на тот свет, – скучающе произносит Гермес, осторожно хватая кончик чужой косы, ощупывая подушечками пальцев белоснежные локоны. – И привёл кое-кого забавного, чтобы тебе было веселее наблюдать за процессом. Но я уверен, что судьи всё равно быстро примут решение.       Бог Хитрости улыбается как ребёнок, ожидая похвалы за свои "старания". — И кто же это? – осторожно спрашивает провидец, инстинктивно придвигаясь ближе. — Гончар из Итаки. Бедный мужчина... – Эрмий наклоняется навстречу, опуская свободную руку на бедро Тиресия, бесстыдно проводя по ней ладонью. – Он усердно работал всю жизнь, воспитал красавицу-дочь, но... Не уберег её. Один подонок силой затащил ту в постель и поплатился. Гончар сжёг его в своей печи, но не выдержал того, что натворил, и бросился в реку. – Заканчивает краткий рассказ Бог Хитрости, задирая подбородок, осторожно сжимая складки чужой ткани. — Ну как? Достаточно интересно? — Весьма. Мне бы хотелось посмотреть, куда отправит его душу подземный суд. – произносит Тиресий, чувствуя, как бесстыдная ладонь мужчины откровенно лапает его ногу. — На самом деле... Даже жаль, что всё твоё внимание достанется простому мужику. Разве тебе не будет более интересно провести время со мной?       В последнее время они правда виделись достаточно редко, чтобы предательская волна возбуждения от чужих касаний уже начала качаться на дне его нутра, посылая в мозг неоднозначные сигналы. — Ведь на самом деле я так скучал по тебе. – Теперь голос Гермеса кажется ниже, более интимным, ясно подчеркивающим, что эти слова предназначались слепому мужчине, и в качестве подтверждения этой мысли давление на бедро усилилось. — Настолько не хватало внимания, что ты решил облапать меня прямо на заседании? — Как грубо, дорогуша, – фыркнул Гермес себе под нос, проворно скользя пальцами под чужую накидку, обнажая кусочек молочной кожи. – Предлагаешь мне ждать конца мероприятия? — Почему бы и нет. – Тиресий скептически поднимает бровь, чувствуя, как легкий сквозняк ласкает его кожу, но не останавливает бога Хитрости, впрочем, как и не содействует. — Милый, оно же нескончаемое. В прямом смысле, – жалуется Эрмий, пощипывая чужую ногу без зазрения свести. – Я, конечно, могу покорно сидеть здесь целую вечность, только ради тебя, но, поверь, это будет настоящим мучением.       От этих слов приятный трепет пробежался по всему телу, покалывая в затылке, плавно перетекая в нутро. Провидец позволил себе вольность и поддался навстречу чужому прикосновению, чувствуя, как медленно растёт возбуждение.       Его тело слишком долго не чувствовало ласки и тепла, поэтому терпение натягивалось, как упругая тетива лука, намереваясь лопнуть, если и дальше продолжать тянуть её. — Давай хотя бы посмотрим это заседание, – произносит Тиресий полушёпотом. Его голос потяжелел, стал ниже под натиском растущего возбуждения. — Конечно, любовь моя. Но... Я же могу немного насладиться твоим телом, верно? – улыбка Гермеса поползла вверх, обнажая маленькие клыки. – Касаться тебя — всё равно что получить благословение Бога, дорогуша.       Эрмий ослабил давление, скользя ладонью выше, с удовольствием наблюдая, как чужая рука исчезает в складках мантии провидца. Кончики пальцев щекочут кожу, заставляя беловолосого мужчину периодически вздрагивать.       Гермес нащупал полувставший член, тут же обхватывая его по всей длине, медленно потирая ещё размягчённую плоть.       Тиресий съёжился, сильнее впиваясь в неровную поверхность стола присяжных, приковывая свои глаза к деревянным трещинкам, когда Гермес наклонился ближе, выдыхая в самое ухо: — А вот и он... – шепчет Гермес, сжимая чужой член, чувствуя, как тот твердеет под хаотичными движениями.       И вправду, теперь на трёх судей снизу вверх смотрел мужчина, такой маленький с высоты этих нескончаемых рядов. Уставший, небритый, почти старик, оболочку которого убило не время, а собственные руки, оглядывался по сторонам, словно слепой котенок.       Тиресий уже не мог сосредоточиться на заседании, робко двигая бёдрами навстречу, надеясь как можно скорее получить освобождение.       Смущение от того, что они делают это в общественном месте (тем более близь посторонних), не желало уходить, мотивируя закончить побыстрее. — Так не пойдёт... – шепчет Гермес в чужое ухо, обжигая раковину горячим дыханием, вновь проводя языком по чувствительному месту, вылизывая покрытый прядями хрящик, чтобы ещё больше подвести Тиресия к краю. – Ещё слишком рано, любовь моя. Тебе разве не интересно, чем закончится этот сложный суд над этим бедолагой?       Тиресий закусывает губу до крови, чужие руки на его члене сводили с ума, заставляя разум крошиться на мелкие кусочки без возможности собраться воедино. Провидец упёрся в плечо бога хитрости, с трудом втягивая воздух, чтобы создавать меньше шума, но Эрмий делает только хуже. Вторая рука, не занятая членом мужчины, приподнимает его подбородок, чтобы позволить губам оставить похвальный поцелуй в центре лба. — Давай вместе посчитаем монеты, которые лягут на весы почтенных судей? Я думаю, ты сможешь продержаться до окончания вердикта.       Послышался первый стук монет. Металлические кругляшки звенели с особой силой, когда по очереди падали на серебряные тарелки, и это отдавалось в ушах Тиресия. — Один... Два... – дразняще считает Гермес, ещё сильнее нажимая на уретру провидца, проводя подушечками пальцев по головке, чувствуя, как пульсирует разгорячённая плоть. – Я думал, тебе больше нравится уединение, но, кажется, твоё тело так сильно заводит мысль, что мы здесь не одни.       Глаза Тиресия метнулись к спящему неподалёку Гипносу, лихорадочно цепляясь за дрожащие ресницы лежащего, в то время как мозг мужчины вспоминал все земные молитвы, прося нечто всевышнее о крепком сне близь лежащего Божества. — Ты отвлекаешься. Чаша весов сейчас переполнится, а ты упускаешь всё самое важное. – говорит Гермес, образуя кольцо из пальцев, крепко сжимая чужой член, проводя подушечками по выступающим венам, медленно, дразняще облизывая языком челюсти мужчины, слегка прикусывая кожу до небольшого покраснения, явно не стесняясь наличия других лиц в округе. – Ну же, я хочу услышать твой сладкий голосок, но если ты стесняешься, мы можем закончить сейчас...       Гермес мурлычет, пытаясь разжать чужой орган, прекрасно понимая, чем это обернётся. — Нет. – Голос Тиресия звучит резко, настойчиво, пока его мокрая от волнения ладонь накрывает чужую руку, невольно добавляя ещё большее давление на чувствительную головку.       Они только начали, и лишаться такого удовольствия было сродни мгновенной смерти, ещё более жестокой, чем его самый первый уход из жизни у того прóклятого источника. — Тогда продолжай считать, любовь моя, – воркует Бог, наклоняясь ближе, слегка отодвигая маленькое крылышко, чтобы провидец мог приблизиться к его уху, начиная счёт.       Тиресий прислушался. Звон монет продолжался до сих пор, решая судьбу дрожащей души, пока они вдвоём занимались непотребствами прямо на скамье присяжных.       Дар предвидения помог увидеть итоговое количество звонких кругляшков на чаше, убивая всю интригу к окончательному решению трех судей по этому сложному делу о будущем несчастного мужчины.       Тиресий вздохнул, роняя белоснежные пряди на лоб, набирая в лёгкие побольше воздуха. Ему нужно было досчитать до десяти. Четыре монеты уже лежали на массивных чашах. — Пять... Шесть... – горячее дыхание коснулось чувствительных перьев Гермеса, превращая интимный шёпот провидца в пытку для первого. Крыло задрожало, еле сдерживаясь, чтобы закрыть раковину от лёгкого дуновения хриплого голоса.       Пальцы Эрмия сжались на чужом члене, выбивая стон, практически заглушающий звук падающих монет. — Семь... Восемь... – кажется, Тиресий сходил с ума, потому что свободная ладонь Бога хитрости ненавязчиво легла на его грудь, слегка сжимая уже стоящие колом соски сквозь мантию. Фаланги скользят по торчащим вершинам, сжимая и оттягивая чувствительную плоть, заставляя целый поток тех самых бабочек опуститься из живота в пах. Провидец закусил губу, пытаясь прислушаться, пока чужая ладонь медленно соскользнула с груди, оглаживая рёбра словно юркая змея, совершенно невесомо спускаясь к бедру. — Девять... – Тиресий рвано выдыхает, уже представляя, как освобождение окатывает его с ног до головы, словно бушующие волны Посейдона. Его губы сжимаются, а голос дрожит, колебля чужую барабанную перепонку с особым нажимом. Но заветного, последнего звона не послышалось.       Тиресий повернул голову к происходящему суду, чувствуя, как всё внутри него готово взорваться. Магма страсти и желание кончить закипали внутри вен и артерий, распаляя несчастную душу до небывалых температур. В голове мутнело от сдерживаемого оргазма. — Почему... Чёрт возьми, где же последняя... – шепчет провидец себе под нос, пытаясь создать хотя бы подобие трения бёдер о чужую руку. Он незаметно двигает пахом вверх, накрывая ладонью руку Эрмия, чтобы немного сильнее сжать головку. — Тиресий. – Провидец замер, чувствуя, как узел в животе скручивается ещё сильнее, но не от долгожданного оргазма, а от страха, добавленного в коктейль возбуждения и интимности между ними двумя.       Белёсые ресницы задрожали, потому что этот голос не принадлежал Гермесу. — Нам нужно твоё слово. – Двое других судей замерли, держа по монете в руках, впиваясь своими глазами в провидца, пока внимали слову Миноса. – Куда нам бросить последнюю монету? Как думаешь, куда отправить эту несчастную душу ремесленника?       Но мысли Тиресия были далеко от этого места, казалось, всё его существование сконцентрировалось на нежных руках Бога Хитрости, сжимающего его член всё сильнее, ведь именно от этих ловких пальцев зависело долгожданное и мучительное освобождение провидца. От оргазма и решённой судьбы незнакомой души его разделяла всего одна несчастная монета.       Казалось, все замерли, ожидая окончательного решения, пока Тиресий пытался собрать свой голос воедино в попытке не обронить нечаянный неосторожный стон, который мог бы посеять смятение среди всех присутствующих. Мозги плавились, медленно соединяя причину и следствие в одну тонкую непрочную нить, сгорающую в угольках пламени их общей тайной страсти, разделённой с Гермесом.       Эрмий ждал, затаив дыхание, не делая никаких резких движений, хотя ему до безумия сильно хотелось провести своей рукой по разгорячённой плоти, чтобы вернуть внимание Тиресия к нему. — Луга Асфоделей, – произнёс провидец как можно чётче, чувствуя, как собственный язык отказывается формировать мысли воедино, придавать им форму, обозначая чёткие грани. – Ему нечего делать в Тартаре, его дочь усердно молилась за отца. В следующей жизни он искупит свой грех.       Секундное молчание казалось вечностью в мыслях беловолосого мужчины, когда наконец, на всю огромную залу, раскатным голосом было произнесено: — Да будет так.       Тиресий замер, отсчитывая удары чужого сердца, вибрациями отдавшиеся в каждую клеточку его тела, заставляя провидца рвано выдохнуть.       Дыхание Гермеса опаляло пряди возле уха, сжигало их дотла, запуская детонирующую реакцию, разрушавшую каждую частичку этой шаткой призрачной оболочки; развевало остатки праха по деревянным лавочкам, близь стоящим столам и до боли гладкой коже божества. — Умница.       Звон последней монеты глухим стуком ударился о чашу весов, но для провидца это был самый оглушающий звук. Кольцо из пальцев резко разжалось, позволяя Тиресию наконец ощутить долгожданный оргазм.       Волна приятных ощущений резко прошлась от низа позвоночника, расползаясь по каждому позвонку, пока искрящимся фонтаном фейерверков не достигла члена мужчины, даря мучительное, но столь яркое наслаждение.       Тиресий закусил губу, подавляя громкий стон, полный удовлетворения, прокусывая маленькими клычками нежную кожу. На языке появился медный привкус, неприятными каплями собственной крови пузырясь на чувствительных рецепторах.       Гермес быстро заметил это, слизывая едва выступающие в трещинах красные разводы, затягивая провидца в медленный чувственный поцелуй, наполненный нежностью и лестной похвалой.       Мужчина обмяк на плече бога, опираясь лбом в специально подставленное тело, чувствуя, как белёсые пряди щекочут кожу, скрывая его помутневшие от пошедшей волны удовольствия зрачки.       Тело приятно потряхивало, погружая провидца в состояние сладкой истомы, растекающейся по конечностям тягучей засахаренной патокой.       Тиресий позволил Гермесу разобраться с последствиями их маленькой развращённой игры, лениво цепляясь за одежду Божества, не стесняясь дрожи, пробирающей от затылка до самых кончиков пальцев. Провидец утопал в нежности, заботе, которую Эрмий всегда дарил с избытком, когда они встречались и могли позволить себе подобную близость. Подушечки Бога Хитрости заправили белёсые пряди за ухо, нежно скользя к макушке, прижимая ближе, симбиотируя в едином организме, не представляющем своё существование без второй половины.       Провидец мелодично замычал, медленно растекаясь на чужом теле, находя в себе силы ответить на объятия возлюбленного, осторожно поглаживая сначала грудь, потом торс, расчерчивая путь сквозь складки хитона вниз, и...       Оу.       Тиресий распахнул глаза, усаживая острый подбородок на чужое плечо, специально спуская повязку так, чтобы было видно его слепые, выбеленные в цвет прядей на голове глаза. Ресницы подрагивали, пока мутные хрусталики испытывали фигуру Гермеса мёртвым взглядом, заставляя его поёжиться. — Что? – произносит Эрмий, не опуская пальцев с макушки, наоборот, только зарываясь плотнее, заранее готовясь пригвоздить мужчину обратно, на случай, если он захочет отстраниться.       Ладонь Тиресия скользит ниже, надавливая на пах, заставляя Гермеса громко вытянуть воздух, сгребая основание косы в кулак.       Конечно Бог Хитрости был возбуждён. И, очевидно, тот не стал просить расслабленного мужчину оказывать ответную услугу, предпочитая скромно ласкать провидца, наслаждаться чужим удовольствием, игнорируя свои нужды. — Почему ты молчал об этом? – давление на пах увеличилось, позволяя Тиресию расширить площадь соприкосновения, превращая обычные поглаживания в подобие стимуляции. — Потому, что ты не обязан этого делать, дорогуша, – чужой смех звучит нервно, напряжённо и до боли фальшиво. Ореховые глаза, покрытые золотистым ободком по краям радужки, скрывались в тени шлема, утаивая эмоции божества.       Тиресий нахмурился, положив свободную ладонь на оголённую кожу груди, особенно чётко ощущая вибрации горячей кожи, словно вот-вот грядущее землетрясение, посылающее сигналы провидцу в предупреждении о расхождении литосферных плит, коими являлись рёбра Эрмия.       Слепой взгляд метнулся к Гипносу, мирно сопящему в нескольких метрах от них, спрятавшего своё расслабленное лицо в облаке из множества маленьких пушистых крылышек, подрагивающих от дуновений ветров зала суда. — Что ты задумал, любовь моя? – воркует Гермес, пытаясь отследить ход мыслей провидца, но не улавливая тонкую нить, что плёл мозг мужчины рядом с ним. — Я тоже хочу помочь тебе. — Дорогуша, я обожаю твои прелестные руки, но не думаю, что сейчас они могут справиться со мной. – Бог хитрости касается чужих пальцев, пытаясь настойчиво оторвать их от своего паха, чтобы оставить на холодной коже благодарный поцелуй. – Я справлюсь сам... — А кто сказал, что я буду делать это руками?       Тиресий чувствовал нутром, как брови Эрмия поползли вверх, а крылья за ушами инстинктивно дернулись, выдавая честную реакцию на эту привлекательную идею, прикрывая и без того редкий румянец, казалось, бесстыдного божества.       Тёплая ладонь сжала пах, надавливая так же медленно, чувственно нащупывая всю длину, осторожно потирая головку кончиком пальца.       Крылышки Гермеса встрепенулись, дёргаясь от внезапных поглаживаний, не находя себе места, и почти инстинктивно прикрыли рот Эрмия, чтобы заглушить стоны.       Безумная идея пришла в голову провидца так же быстро, как божественная карма мгновенно карала всех неверных болезненным наказанием.       Столы присяжных были достаточно большими, чтобы поместить под собой сгорбленного человека, чем Тиресий с удовольствием воспользовался.       Юркая тень в мгновение ока сместилась под дощатое покрытие, смотря на бога снизу вверх, без спроса беря ситуацию в свои руки.       Игривые кончики прошлись по бедру, вызывая внезапную волну приятных мурашек, бегущих по оголённым коленям, чётко проступающим под касаниями провидца.       Горячие, припухшие от поцелуев губы чертили путь к паху, опережая любые слова Гермеса, чтобы вместо милых и ласковых прозвищ выдавить несдержанный стон, которым Тиресий наслаждался, как хорошо выдержанным вином.       Бёдра покровителя воров разъехались в разные стороны, открывая лучший доступ, придавая позе ещё больше пошлости. Провидец не брезговал оставлять следы, касаясь зубами особо крупных родинок, чертя вокруг них собственные кровавые ореолы, отдалённо походящие на зрачки Гермеса с его золотым ободком.       Бог не продержится долго. Стоны его возлюбленного уже порядком развратили туманную голову, заставляя виски Гермеса болеть от напряжения, а член истекать полупрозрачной смазкой.       Тиресий снова приласкал горячий орган, убирая назад косу, чтобы та не мешала ему.       Губы коснулись головки, спускаясь дорожкой откровенных поцелуев вниз по длине.       Гермес выгибался, скручиваясь в кольцо и выворачивая себя наизнанку прямо на скамье присяжных.       Белые пряди провидца натянулись от чужого сжатия, но это не помешало ему самому держать ситуацию под контролем.       Бархатные стенки рта поглотили сочащийся смазкой член, пока горло медленно расслаблялось, чтобы поглубже вобрать божество.       Тиресий двигал головой медленно, мучительно обводя языком проступающие вены, до момента, пока его нос не упёрся в лобок мужчины. Воздуха не хватало, но подобная извращенная асфиксия приносила только удовольствие.       Глаза Эрмия опустились вниз, не скрывая наслаждения, которое он получает с каждой секундой минета.       Снизу провидцу открывался вид на лицо божества, скрытое под шлемом, его жаждущие глаза и восхищение тем, что его возлюбленный втянулся в игру.       Тиресий не был хорош в подобного рода ласках, но каждый случайно обронённый вздох подбадривал его двигать головой быстрее. Язык проворно ласкал чужой орган, останавливаясь на чувствительной головке, чтобы снова опуститься до основания. Отсутствие рвотного рефлекса позволяло проворачивать этот трюк несколько раз. — Ты прекрасен. – Шепчет Гермес, борясь с желанием запрокинуть голову, чтобы глотнуть побольше воздуха.       Внизу скручивался тугой узел, отражающийся яркими звездами в тёмных глазах. При других обстоятельствах Эрмий хотел бы кончить прямо на это личико, пошло размазывая сперму по бледным щекам, чтобы потом ласково помочь своему возлюбленному убрать белёсые капли. — Дорогуша... Я скоро кончу, – хрипит Эрмий, слегка оттягивая чужие пряди, чтобы предупредить Тиресия. Но, вопреки ожиданиям, тот не отстранился, двигая головой активнее, и поднял влажные ресницы на Бога Хитрости, доводя его до пика.       Мышцы разом расслабились, даря долгожданное облегчение, отдававшее дрожью по всему телу.       Провидец мягко выпустил чужой член изо рта, слегка поглаживая чувствительную плоть ладонью, чтобы услышать шипение Гермеса. Он осторожно положил голову ему на колено, потираясь тёплой щекой о складки хитона, давая время прийти в себя.       Спустя пару бесконечно долгих минут чужое дыхание выровнялось, а глаза, полные благодарности, опустились к лицу Тиресия. В ответ на чужой взгляд тот медленно приоткрыл свои припухшие губы, слегка высовывая язык: он проглотил. Почему-то именно сейчас такое действие казалось не столько пошлым, сколько милым.       Эрмий нежно обхватил мужчину за лицо, призывая подняться к нему.       Гипнос всё ещё мирно посапывал на столе присяжных, когда провидец приземлился на свое место, укладывая голову на чужое плечо. Гермес наклонился к его губам, закрывая массивным шлемом и встрепенувшимися крылышками весь обзор.       Они целовались медленно, пробуя друг друга на вкус, совершенно забыв о существовании мира вокруг, о судьях, стонущих душах и деревянных лавочках, делясь друг с другом той любовью, которую они грели в сердцах.       Гермес прошептал что-то на ухо Тиресию, прикусывая мочку, получая в ответ рваный вздох и кивок.       Они оба поднялись с мест, растворяясь в тенях, падающих от факелов, не замечая, как их же пламя освещает сплетённые, словно две крепкие лозы, руки. — Ах... Любовь. – Смеётся Гипнос, лениво отрывая голову от мягких, словно подушка, рук, смотря вслед удаляющимся мужчинам.