Звук,которого нет.

Я последовал за ним вглубь квартиры, практически на ощупь, так как была кромешная тьма. После того как он заговорил по поводу Круспе, я почувствовал, что внутри что-то болезненное сжалось, но решил не подавать виду. Тилль провёл меня на кухню и включил свет. Внезапная вспышка света меня на момент ослепила, и я невольно поморщился. — Чаю налить? — Пожалуй, не откажусь. Мне как обычно — чёрный, и 2 ложки сахара, и с молоком. Не тяни, рассказывай, чего там опять этот алкаш вытворил? — Ой, только давай без нравоучений, я и сам на взводе. В общем, это было 6 дней назад: «Сижу себе спокойно, никого не трогаю — и тут ко мне долбится в дверь измотанный, запыхавшийся Крис. Ну я и открыл. Без прелюдии сразу задал вполне логичный вопрос: — Шнай, какого чёрта сейчас происходит? — Тилль... Господи, там Риша... ну это, того, короче... ну ты же понимаешь? Начинаю на него орать на повышенных тонах: — Крис! Я тебе задал прямой вопрос! Ответь мне нормально, без своих сраных ребусов! Что, мать твою, творится? — Я помню, как-то решил к нему заглянуть, а дверь открыта... ну и я зашёл... да как ахуел. Захожу я, значит, в его кабинет, а никого нет, но на столе лежит записка: “Простите за всё. Во всём виноват только я, забудьте меня. Но кто бы это ни читал, прошу — не рассказывай об этом Паулю, я не хочу, чтобы он старался мне помочь, самому же хуже будет... Жаль, что не успел. Прощайте.” Я прям оцепенел... Я даже не знал, что делать и кому звонить. Полиция? Морг? Пауль? Но всё же решил пройтись по квартире и разобраться, что же тут происходит. Всё обошёл — ничего необычного. По обыкновению Круспе — куда ни глянь, везде срач. Уже собирался уходить, но тут заметил приоткрытую дверь в ванну, из которой струился свет. Сломя голову я побежал и резко открыл дверь... и... На полу лежал Круспе, пока ещё не ясно, что с ним. Я быстро окинул взглядом помещение, и меня смутил странный набор предметов: какие-то книги, телефон у раковины, полбутылки пива, какие-то вещи, пакетик с каким-то сомнительным порошком, пачка сигарет на полу, и также у раковины валялась пустая упаковка от каких-то таблеток. К глазам подступили слёзы. Неужели это конец? И самое главное — в чём была причина? Но всё же где-то в глубине души теплилась надежда, что это всё мираж, и я решил проверить, жив ли он. Трясущимися руками я его перевернул на спину — слава богу, он был в сознании. Меня начал пробирать холод, когда я увидел его лицо. Он смотрел на меня безжизненными и пустыми глазами. Я приподнял Ришу и приобнял. Он был до жути холодным. Я просто был в ахуе. Я хотел уйти, но остался. Я боялся — но остался. После он начал нести какой-то бред, по типу: “Где Пауль? Мне срочно нужен он. Мы все живём в иллюзии. Я хочу увидеть всю суть.” Но я даже не знал, как мне на это реагировать. Вскоре по его щекам потекли слёзы. Я не медля взял его телефон и вызвал скорую. Кто знает, сколько он ещё протянет? Я дождался приезда врачей и со всех ног побежал к тебе, Тилльхен.» — Еб твою мать... сука, Рихард! В чём же дело? — В общем, вот так вот, Пауль. Сам, честно, до сих пор не верю, что это произошло. Просто… держи себя в руках. Хорошо? Тилль курит нервно, затягивается слишком глубоко. Пепел падает на пол — он не замечает. — ... Я почувствовал, как ком страха подступает к горлу, и как уже еле сдерживал дрожь в конечностях. Всё тело как будто онемело, а в голове — туман, вязкий, глухой. Что за чёрт... Почему никто мне ничего не сказал раньше? Почему он всем вокруг пытался донести, как ему плохо, а мне — тишина, молчание, как будто я не имею права знать. Или он и правда не хотел, чтобы я узнал. “Не рассказывай Паулю… хуже будет.” Вот так, да? Значит, я теперь “хуже”, чем наркотики? Что за хуйня вообще? Честно говоря, мне хотелось врезать ему. За всё. За то, что молчал. За то, что пытался вот так по-дурацки сбежать. За то, будто мы все тут какие-то массовка в его жизни, которые поаплодируют на похоронах — и разбредутся по своим делам. Но ещё больше мне хотелось просто встать, поехать в больницу и посмотреть ему в глаза. Если он в состоянии вообще их открыть. Я не знаю, чего я боюсь больше: увидеть его живым и виноватым... или не увидеть никогда. Я смотрю в потолок. Пытаюсь дышать. Боль упрямо не отпускает. А ведь были же моменты, когда я мог догадаться. Но я — идиот — отвернулся, отмахнулся, сказал себе, что это “не моё дело”. Да какого хера? Конечно, моё. Всегда было моё. С тех самых пор, как он впервые посмотрел на меня так, будто я — не просто коллега, а что-то большее. Или мне всё это показалось? А если не показалось? Что тогда? Если я ему всё-таки нужен... Почему он отверг меня? Почему он выбрал сдохнуть, а не просто сказать: “Пауль, мне херово, останься.” Я бы остался. Даже если бы он послал меня трижды. Даже если бы всё внутри говорило “беги”. Я бы остался, чёрт возьми. Мне нужно к нему. Завтра же. Хоть на минуту. Потому что если я не скажу ему, что он мне не безразличен — тогда я ничем не лучше его самоуничтожения. — В общем-то, Паульхен, надо рассуждать логически и решать проблемы по мере их поступления. Но не дай бог ты сорвёшься к нему ехать. Я уверен, ничем хорошим это не кончится, да и тем более он сейчас не в состоянии тебя видеть. А то вдруг что-то спизданёшь — и кто знает, чем это обернётся. Кто знает, может, мы его вообще больше не увидим — Вот именно, Тилль! Вдруг мы его вообще больше не увидим?! Что тогда?! — Так, всё, успокойся! Завтра уже решим, как поступать. А ты останешься у меня на ночь, чтобы исключить какие-то риски. — Ладно. Я давно хотел спросить, ты не в курсе, на каком фоне всё это с ним происходит? Как ему вообще помочь? — Я тебе пока сказать не могу, пока ещё не время. Захочет — сам расскажет. Но не смей ему что-либо предъявлять! Ты хочешь ему помочь — так не губи себя. Нам одного идиота хватит!