Стокгольм

Стокгольм, район Энскеде. Дождь. Он всегда помнил этот дождь — холодный, бесконечный, застилающий окна их маленькой квартиры серой пеленой. Акира прижался лбом к стеклу, наблюдая, как капли стекают по нему, словно слезы. Ему было шесть лет, и он уже знал: когда за окном дождь — вечером будет плохо. — Акира! — раздался голос отца. Резкий, как удар хлыста. Мальчик вздрогнул, но не обернулся. — Я сказал, иди сюда! Он медленно сполз с подоконника и побрел в гостиную. Отец сидел за столом, разглядывая его школьный дневник. Мать стояла у плиты, спиной к ним. Ее плечи были напряжены. — Объясни это, — отец ткнул пальцем в страницу. Акира подошел ближе. В дневнике красовалась аккуратная четверка по математике. — Я... Я старался... — Старался? — Отец медленно поднялся. Он был невысоким, но для шестилетнего мальчика казался великаном. — Ты позоришь меня. Настоящий самурай всегда стремится к совершенству! Первый удар пришелся по спине. Второй — по ногам. Акира упал на колени, но не заплакал. Он научился не плакать. Из кухни донесся приглушенный всхлип. Мать. Отец резко обернулся: — Ты что-то хочешь сказать? — Нет... — ее голос дрожал. — Просто... он еще маленький... — Маленький? — Отец засмеялся. — В его возрасте я уже... Акира закрыл глаза. Он знал, что будет дальше. Скрип половиц. Глухой удар. Тихий стон. Когда он осмелился взглянуть, мать лежала на полу, прижимая руку к разбитой губе. В тот вечер, когда отец ушел «проветриться», Акира подполз к ней и протянул свой носовой платок. — Мама... не плачь...Она посмотрела на него мокрыми глазами и вдруг крепко обняла: — Прости... Прости меня, малыш... Ее слезы падали ему на голову, горячие и соленые. Акира поклялся себе, что никогда не будет таким, как отец. --- Стокгольм, район Хусбю. Снег хрустел под ботинками, оставляя четкие следы на безупречно белом покрывале школьного двора. — Алекс! Алекс, вернись немедленно! Голос матери звенел в морозном воздухе, но девятилетний мальчик только ускорил шаг. В руке он сжимал украденную у одноклассника машинку — ярко-красную «Феррари» с откидными дверями. — Я тебя накажу! — кричала мать. Алекс обернулся и показал ей язык. Его легкие горели от холодного воздуха, но он бежал, бежал без оглядки, пока хриплый кашель не заставил его остановиться. Астма. Проклятая астма. Он рухнул на скамейку, судорожно хватая ртом воздух. Машинка выскользнула из пальцев и утонула в снегу. — Вот и поймала тебя, — мать стояла над ним, запыхавшаяся. В руках — его ингалятор. Алекс хотел отказаться, но тело предало его. Он схватил ингалятор и сделал несколько жадных глотков. — Почему ты так поступаешь? — в голосе матери дрожали слезы. — Я же стараюсь для тебя... — Не надо! — он отшвырнул ингалятор. — Я ненавижу это! Ненавижу, когда ты меня контролируешь! Ее ладонь обожгла щеку. Потом она заплакала и обняла его, прижимая к груди, будто боясь, что он исчезнет. — Прости... О боже, прости... Алекс замер. Ему хотелось и вырваться, и прижаться к ней сильнее.В тот вечер он украдкой наблюдал, как мать сидит на кухне и пьет вино, уставившись в одну точку. Он подошел и молча положил голову ей на колени. — Я все равно тебя люблю, — прошептал он. Но уже на следующее утро снова украл чью-то игрушку. --- Пусан, Южная Корея. Темнота. Рен сжимал в руках плюшевого медвежонка — единственную игрушку, которую ему разрешали брать в «комнату». Дверь скрипнула. — А ну-ка иди сюда, — мужской голос. Грубый. Пахнущий сигаретами и чем-то еще — чем- то тяжелым и сладким. Десятилетний мальчик поднялся с кровати. Медвежонок упал на пол. — Брось эту дрянь. Рен шагнул вперед. Он уже знал: если будет сопротивляться — будет больнее. --- Три истории. Три сломанных детства. Три судьбы, которые переплелись в холодном, красивом городе, где за фасадами старинных зданий скрывались такие же старые раны. Акира ненавидел отца, но искал его одобрения. Алекс бунтовал против матери, но жаждал ее любви. Рен... Рен просто хотел, чтобы кто-то почувствовал ту же боль, что и он. И он нашел Акиру. ---Девятилетний Акира сидел на подоконнике своей комнаты в Энскеде, прижимая колени к груди. За окном – типичный стокгольмский вечер: серый, влажный, с редкими огнями в окнах соседних домов. В квартире пахло жареным тофу – мать пыталась готовить «как на родине отца», хотя тот лишь кривился и называл это «пародией на японскую кухню». — Акира!– из кухни донесся голос отца. – Покажи тетрадь по математике! Пальцы мальчика непроизвольно сжали край подоконника. В тетради были две ошибки. — Я... я исправлю, – пробормотал он, слезая и медленно бредя к кухне. Отец сидел за столом, разворачивая палочки для еды. Его руки – крупные, с выступающими суставами – всегда казались Акире странно грубыми для хирурга. — Опять ошибки? – он даже не взглянул на тетрадь. – Ты хочешь, чтобы над тобой смеялись? Как над тем жалким «хафу» из твоего класса? Мать замерла у плиты, ее спина напряглась. — Хироши, он всего лишь... — Молчи! Тишина. Акира стоял, опустив голову. Он знал, что будет дальше: отец встанет, возьмет ремень... Но в этот раз что-то пошло не так. — Нет. Слово вырвалось само. Отец замер. — Что? — Я... я не хочу. Глаза отца сузились. Первый удар пришелся по лицу. --- — Александр! Немедленно вернись! Одиннадцатилетний Алекс бежал по заснеженному двору школы, сжимая в руке чужой айпад. Его легкие горели – астма, проклятая астма, – но он не останавливался. — Поймай меня, мамочка! – крикнул он через плечо.Мать – Карин, медсестра с усталыми глазами – бежала за ним, спотыкаясь о сугробы. — Ты... несешься... как сумасшедший! – она хрипела, хватаясь за грудь. – Остановись! Алекс резко свернул за угол... и врезался в кого-то. — Ой! Он упал на спину, айпад выскользнул из рук. Перед ним сидел мальчик – черноволосый в слишком аккуратной школьной форме. — Ты... в порядке? – мальчик смотрел на него с странной смесью страха и любопытства. — Ага, – Алекс поднялся, отряхивая снег. – Эй, ты новенький? — Я... — АЛЕКСАНДР! Мать наконец догнала их. — Что ты натворил?! Опять воруешь?! Алекс скривился. — Я просто брал посмотреть! — Врешь! Мальчик-азиат испуганно отполз назад. Алекс вдруг почувствовал что-то странное – стыд? — Эй, как тебя зовут? – спросил он, игнорируя мать. — А... Акира. — Круто! Я – Алекс. И в этот момент, глядя в широкие испуганные глаза Акиры, он впервые за долгое время подумал: «Я не хочу, чтобы он меня боялся». --- Самолет приземлился в Арланде ночью. Восемнадцатилетний Рен сидел у окна, наблюдая, как по стеклу стекают капли дождя. В кармане – паспорт на имя «Рен Ли», поддельный, но качественный. В сумке – 5000 крон и смена белья. — Добро пожаловать в Швецию, – пробормотал он себе под нос. Его английский был плох, шведского он не знал вовсе. Но это не имело значения.Он знал другие языки: - Язык прикосновений, которые обещают боль. - Язык улыбок, за которыми прячутся ножи. - Язык власти. В Корее его звали «Мальчик-лотос». Здесь он станет кем-то другим. --- — Ты опять один? Акира вздрогнул. Алекс плюхнулся рядом на скамейку, разбрызгивая воду из бутылки. — Я... просто не хочу в столовую. — Потому что там Йенс и его обезьяны? – Алекс хмыкнул. – Да забей ты на них. Акира молча ковырял ластиком парту. — Эй,– Алекс вдруг толкнул его плечом. – Давай сбежим. — Что? — Сбежим. Прямо сейчас. В центр. Акира уставился на него. — Но... уроки... — Оууу, опять твое «но»! – Алекс закатил глаза, потом внезапно ухмыльнулся. – Боишься? И вот они уже бегут по коридору, смеясь, как сумасшедшие, выскакивают через запасной выход... И сталкиваются с кем-то. — Осторожнее,– голос был спокойным, но в нем что-то заставило Акиру поднять голову. Перед ними стоял парень лет девятнадцати – высокий, в черной косухе, с темными волосами до плеч. — Вы... из школы? – он улыбнулся, но глаза оставались холодными. — Ага,– Алекс шагнул вперед, защитным жестом. – А ты кто? — Рей Акира почувствовал, как по спине пробежали мурашки.--Акира родился здесь – сын японского хирурга и шведской учительницы. Алекс – дитя рабочего района, зачатое в пьяной драке и оставленное отцом. Рен приехал сюда, потому что Швеция любит «жертв» – а он знал, как играть эту роль. Город принял их всех: - Своими серыми небесами. - Своими холодными водами. - Своими красивыми, безразличными улицами. И однажды их пути пересеклись. Как нити в руках судьбы. Как трещины на льду.