Красное и черное

— Настоящий полиглот, — сказал он вдруг, будто это был комплимент, — всю жизнь вы изучали грязных, экзотических арабов, да? Восток… запахи, руины, мужчина с кривым ножом и обострённым чувством чести. Как романтично! Он усмехнулся — без радости, но с цинизмом. Всё это время Дитер Хельштром напоминал мне хирурга, разглядывающего интересную опухоль. — Но я в курсе, фройляйн, что вам знакомы и более цивилизованные языки. Французский, например. Университет, хорошая дикция, даже почти парижская. Он снова откинулся на стул, как будто это было кресло в театре, а я — сцена. — Сегодня вы не обвиняемая. Сегодня вы — помощник. Он открыл папку не глядя. — Сейчас приведут человека. Француз. Он не говорит по-немецки. Я задам вопросы. Вы переведёте. Чётко. Без искажений. Он наклонился ближе. Никакой спешки, движение плеча, горло под тенью подбородка. Я вдруг провела странную параллель — мне показалось, что я еду в купе, где кто-то уже успел покончить с жизнью, а поезд всё ещё едет. — Понимаете, да? Всё, что он скажет… будет проходить через вас. И всё, что произойдёт потом, — тоже. Дверь. Скрип. Он даже не повернулся. Но я — да. Я увидела молодого мужчину примерно двадцати шести лет. Бледный, уставший. Лицо у него было такое, будто в нём больше не осталось ни гнева, ни страха. Рука перебинтована, и на голове запеклись струйки крови. Он садится, и я понимаю, что теперь это не просто игра хищника с жертвой, это мой экзамен. — Начнём с простого, — говорит Дитер. — Скажите ему: «Вы в безопасности, если будете честны». — Пауза. Он делает её нарочно. — И убедитесь, что он вам поверил. Это… важно. Я отворачиваюсь от него. Смотрю на француза. Он часто дышит, и его глаза бегают по моему лицу. — Le Sturmbannführer vous assure que vous êtes en sécurité si vous êtes honnête et coopératif (Штурмбанфюрер уверяет, что вы в безопасности, если будете честны и готовы к сотрудничеству), — говорю я, стараясь сохранять спокойствие. Он слушает. Он будто ищет во мне выход. Я перевожу. Хельсторм кивает. — Имя. Родители. Где родился. Я передаю. Он отвечает. Я перевожу. Я — как канат, по которому проводят чужую судьбу к немецкому порядку. — Теперь скажите ему: осенью 1940 года он был в Париже. Он навещал мадам Люсьен. Почему? Я вздрагиваю не от даты, а от фамилии. Мадам Люсьен. Вспоминаю её пальцы с синими прожилками. Люди с печальной историей всегда опасны, даже если ничего не говорят. Я передаю. Француз молчит, но его лицо меняется. Он не ожидал. Не того, что они знают, но того, что я здесь. — Он говорит… он передал письмо. Только письмо. Не знал от кого, не знал для кого. — А вы ему верите? — спрашивает Хельштром, иронично приподнимая бровь. Вопрос — как выстрел холостым, но я слышу гильзу, слышу запах. — Нет. Теперь нет. Он кивает. Спокойно. Для него явно всё идёт по плану. — Превосходно. Тогда спросите: зачем мадам Люсьен так часто посещала вашу квартиру? Точка. Я чувствую, как под ногами уходит пол. Потому что я вспоминаю: она действительно приходила часто и засиживалась до тех пор, пока я не усну. Иногда без причины, иногда я сама просила её остаться со мной, когда мне было страшно закрывать глаза. Я думала, она просто одинока. Как я ошибалась. — Pourquoi Madame Lucienne utilisait-elle mon appartement ? Pourquoi y a-t-elle caché quelque chose (Почему мадам Люсьен пользовалась моей квартирой? Почему она что-то там прятала)? Он молчал некоторое время, потом ответил на выдохе. — Elle savait qu'elle était observée. Et elle cherchait un refuge. Votre appartement était confortable (Она знала, что за ней следят. И искала… убежище. Ваша квартира была… удобна). — Удобно, — повторяет Дитер. — Никому не мешает девушка без взглядов, без убеждений. Идеальный вариант! Он лукаво приподнимает уголок губ. — Вы не против моих шуток, фройляйн? Я смотрю на него в упор, стараясь отогнать чувство дискомфорта. Его фразы напоминают мокрую одежду после дождя, которая прилипла к телу. — Вы не даёте мне выбора, герр. — Прекрасно, — говорит он. И, впервые за всё время, почти искренне улыбается. — Пока вы полезны — у нас с вами выходит конструктивный диалог. Дитер, говоря это, возвращается к лежащей на столе папке. — А потом… быть может, мы поговорим с вами без переводов. Француз молчал, лицо его было пустым, как у тех, кто понял: дальше — конец. Дитер не сделал ни жеста, не подал сигнала, но дверь как по команде отворилась. Двое — те самые, что стояли всё это время за дверью «дальней комнаты», — переступили порог и молча подошли к французу. Один был в чёрных перчатках, которые завели руки мужчины за спину. Второй отличился лицом, которое не имело черт в темноте комнаты. Француз обернулся ко мне на выходе. В его глазах было то, что я не хотела видеть: ожидание. Не надежда, а будто он всё ещё верил, что я могу… сказать что-то. Остановить. Вмешаться. Но я молчала. Я перевела. Я исполнила роль. Они повели его прочь, а тишина, которая осталась после него, была тяжёлым оглушающим звоном. Где-то в коридоре я услышала короткий стон. Глухой, будто вой самого его тела, которое осознало свою судьбу. Я вздрогнула. Пальцы на коленях невольно сжались в ткань брюк. Я пыталась не показать этого штурмбаннфюреру, но всё внутри горело. Сердце билось слишком быстро. И в этом… я вдруг почувствовала странную, стыдную, колючую радость. Потому что я знала: из этой комнаты могли выйти только двое. Один из них — Дитер Хельшторм. А другой… Этим «другим» оказалась я. Молчание затянулось. Я сидела, не поднимая головы и продолжая разглядывать свои напряжённые пальцы на коленях, боясь двигаться. И только потом поняла: всё это время он стоит у меня за спиной. Я не видела его, но почувствовала, как воздух меняет плотность. Как будто он подошёл слишком близко, так, что задел не тело — нерв. Я чувствовала его дыхание, медленное, горячее, запах — сигарет и ещё чего-то кожаного, сдержанного. Ноги будто залились свинцом. Он заговорил. Медленно. Почти нежно. Но от этой «нежности» хотелось бежать. — До тех пор, пока это дело не закрыто, фройляйн, — произнёс он, — вы будете содействовать работе Гестапо. Вы теперь мой… помощник. Личный. Он сделал паузу. Почти ласковую. — Вы умеете слушать. Вы умеете молчать. И вы… хотите жить или просто боитесь смерти, а это ценнее любой идеологии. Я видел многих, кто готов на всё, лишь продлить свою жизнь хотя бы ещё на несколько мгновений. Мои плечи словно вросли в стул. Я не поворачивалась. Не могла. Он наклонился ближе. Я почувствовала, как его губы — не касаются, нет, но будто вибрацией задевают мочку моего уха. Щекотка. Лёгкая, как движение воздуха по комнате. И вдруг — смех. Мой. Громкий. Невозможный. Резкий, как выстрел по стеклу, которое, разлетаясь, разбивается о землю. Я засмеялась на всю комнату. Хрипло. Звонко. Почти по-детски. Как от безумия. Как от ужаса. Как от облегчения. Я не могла остановиться. Смеялась так, будто смех — единственное, что может спасти меня, единственное, что вырвалось из меня за все эти месяцы, в которые я не могла заплакать. Он ждал. И когда я выдохлась, сказал: — Вот и хорошо. Работа должна приносить… удовольствие.