Красное и черное

 “Я есть Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель”

Я поняла, что со мной что-то не так, когда начала терять счёт времени — одной из главных иллюзий, помогающей нам ощущать себя и пространство вокруг. Ощущение времени напрямую связано с состоянием тела и духа. Оно может разительно отличаться от принятой всеми реальности и тогда одна минута превращается в дни, или же дни сжимаются до одной минуты. Сначала меня пугало, что я почти ничего не помню с момента ареста. Потом я убедила себя, что это — милость Божья. В конечном итоге не так уж важно, сколько я нахожусь в подвале здания комендатуры. Электрический свет мигает. Иногда он отключается на секунду — и тогда тьма становится густой, вязкой, почти осязаемой. Камеры в подвале крошечные. В каждой — один голый крюк, ржавеющий в бетонной стене, и слив в полу, забитый грязью. Металлические двери без ручек с внутренней стороны. Не слышно ни голосов, ни шагов. Только редкий глухой крик, умирающий внутри моей головы. Допросы ведутся в «дальней комнате». Так я называю помещение, где по центру стоит тяжёлый стол и два стула, друг напротив друга, как в шахматной партии без фигур. Над ними — одна лампа, светящая строго вниз. Ни одной лишней детали. Пространство, где ничто не отвлекает. Где остаёшься только ты и тот, кто напротив. Меня, кажется, не допрашивали. Это просто не имело смысла. Я не представляла угрозы. И, возможно, именно это пугало больше всего. Ко мне приходили врачи. Один точно. Или их было несколько? Все лица расплывались, как во сне, когда пытаешься сосредоточиться, но внезапно осознаёшь, что это сон и уже не можешь проснуться. Я помню только иглу. Её холод. Как странное вещество растекалось по венам и становилось легче. Не хорошо, а просто легче. Я погружалась в глубокий сон, который каждый раз ощущался как смерть. Меня не били. Почему — не знаю. Это было странно. Я готовилась к боли, к допросам, к тем методам, о которых говорили шёпотом на кухнях. Но ничего не происходило. Только тяжёлый взгляд через люк и скрип ручки по журналу. Иногда утром и вечером. Иногда чаще. Иногда с врачом. Иногда с кем-то, чьё присутствие ощущалось даже в молчании. Я не сопротивлялась, потому что не знала, чему. Моя биография не представляет интереса: востоковедение, переводы, старые рукописи. Никаких партий. Никакой борьбы. Никаких имён, которые что-то значат. Просто слова. Просто следование за красотой, которая теперь никому не нужна. Они могли бы убить меня — случайно, в спешке, по ошибке или просто из скуки. Это казалось бы более естественным, как и многие другие жестокости, ставшие частью каждого дня. Но они держат меня здесь и продолжают приходить. Смотрят. Пишут. Что-то вводят. Я сижу в углу, у стены, и чувствую её холод спиной. Я боюсь не боли. Я боюсь того, что, возможно, я им зачем-то нужна, а я не знаю зачем. Сегодня меня забрали. Сначала — просто шаги. Нерешительные. Будто кто-то сверялся с бумагой, искал нужный номер, ища не человека, а пункт в списке. Потом — металлический скрежет. Дверь скользнула в сторону. Внутри всё дрогнуло. Кто-то назвал мою фамилию — произнесённую с тем усилием, с каким говорят слово на чужом языке. Я не ответила, но поднялась. Ноги, казалось, не сразу поняли, что от них требуется. Меня не вели — я шла сама, а сзади слышались только дыхание и шаги. Коридор, в котором я, кажется, не была, но который почему-то казался знакомым. Как если бы его рисовали у меня в голове каждую ночь. Тусклый свет. Низкий потолок. Стены — гладкие. Поворот. Ещё один. Запах железа и известки. «Дальняя комната». Он уже был внутри. Свет падал сверху, и его лицо казалось вылепленным из сероватого воска. Чисто выбритый, с высокими скулами и тонким ртом, чуть приоткрытым, будто он собирался что-то сказать, но передумал. Светлые волосы, приглаженные назад, без единого вихра. Он был в чёрном. Не просто в форме — в символе. Всё в его облике было продумано до мелочей: ткань, крой, блеск пуговиц. Ничего лишнего. Ничего случайного. Чёрный китель сидел безупречно, подчёркивая прямую спину и углы плеч. На лацкане — серебристые руны, сверкающие под потолочным светом. Ни один шов не выбивался из ритма. Всё — как напоминание: перед тобой не просто человек. Перед тобой — структура. На крючке за спиной висело пальто. Тяжёлое. Кожаное. Я видела такие только один раз — мельком, на вокзале, когда пыталась покинуть Париж. И тогда впервые поняла, что страх может иметь фактуру. Он не двигался зря. Не поправлял ремень. Не касался пуговиц. Он был частью своей формы, как металл — частью оружия. И всё в нём говорило: вы не на равных. И всё же в его лице была усталость. Не физическая — иная. Глубокая. Как у человека, который надеялся увидеть нечто большее, чем то, что оказалось перед ним. Я не знала, кто он, но он знал меня. Это было очевидно. Каждой клеткой кожи я ощущала: он знает, кем я была — в университете, в архивах, в Париже. Он знает, что я переводила тексты, что читала арабскую поэзию, вела дневники, жила одна. Он знал больше, чем могла бы вспомнить я сама. Он смотрел пристально. Будто пытался вычитать во мне то, что должно было объяснить ему нечто важное. Его глаза — светлые, прозрачные. В них не было ни ярости, ни жалости. Только разочарование. Не во мне — скорее, в факте моего существования. Он жестом предложил сесть. Я не двинулась. Тогда он поднялся. Медленно. Рослый. Выше, чем казалось сначала. Подошёл, будто проверяя мою реакцию. Остановился в шаге. — Вы с нами сейчас, фройляйн Бетлен? Я кивнула. Неуверенно, но честно. Слова застряли в горле, но внутри было ясно: я вернулась. Я вспомнила, как проваливалась. И почему. Это был уже не страх. Это был… разрыв. Мозг защищался, когда реальность перестала подчиняться логике, и я не выдержала. Но теперь всё иначе. К своему удивлению, я обнаружила внутри стержень спокойствия. Он точно появился не по моей воле, скорее всего, дело в препаратах, которые помогли мне прийти в себя. Он, будто уловив мои мысли, слегка кивнул и вернулся за стол. — Штурмбаннфюрер Дитер Хельштром, — произнёс он без пафоса, как если бы называл погоду за окном. — Итак, начнём. Я не двигалась, пока он снова не указал рукой на стул. Я медленно подошла и села, стараясь не выдать дрожи в коленях. — Это должна была быть рядовая проверка, но у вас дома нашли документы. Очень любопытные документы, — он смотрел не на меня, а чуть мимо, будто проверяя реакцию теней. — По наводке, к слову. Кое-кто назвал ваше имя. Я не ответила. Он продолжил: — Папка. Спрятанная в тайнике за книжной полкой. Переписка. Схемы. Несколько паролей. Моя кровь застыла. Я не знала, о чём он говорит. Никогда не видела этих бумаг. — По вашей реакции создаётся впечатление, что вы не знали об их существовании, — сказал он, наклоняясь вперёд. — Никогда, — произнесла я тихо, но чётко. — Я не знала. Эти бумаги... не мои. Он чуть склонил голову. Пауза. Долгая. Пронзающая. — Интересно, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Обычно ложь звучит более убедительно. Но я предпочитаю делать выводы не сразу. Вы удивили нас, фройляйн Бетлен. Мы уже пытались вас допрашивать. Безрезультатно. Впервые вижу настолько впечатлительную даму. Он слегка подался вперёд. — Может, кто-то навещал вас до ареста? — Нет, — ответила я почти сразу. — Никто не приходил. Кроме мадам Люсьен. Она приносила еду. Иногда книги. — Мадам Люсьен, — повторил он, как будто пробуя имя на вкус. — Да. Она не вызывала подозрений. Но, как стало известно, её сын погиб во время блицкрига, а, как вы понимаете, фройляйн Бетлен, матери способны на многое. Герр майор встал и начал медленно обходить стол, не глядя на меня. Его шаги звучали как метроном. Выверенные. Почти гипнотические. Я ощущала, как он приближается. Как его фигура растёт в периферии. Как холод становится всё ощутимее. — Значит, вы хотите сказать, — продолжил он откуда-то из-за плеча, — что все эти бумаги оказались у вас сами по себе? Я молчала. — Ни записок? Ни предупреждений? Ни звонков? Ни одного гостя? Он снова обогнул меня и сел напротив. Внимательно посмотрел. — Или, может, вы кого-то прикрываете? — Нет. — Вы уверены, что вспомнили всё? — Да. — Тогда вы не представляете, насколько это хуже. Он говорил спокойно, без нажима, но каждое слово опускалось, как капля кислотного дождя. Тихо. Ровно. Разъедая кожу. — Видите ли, фройляйн Бетлен, — он чуть склонил голову. — Есть два типа подозреваемых. Одни лгут, полагая, что нас можно обмануть. Другие искренне уверены, что контролируют ситуацию, что смогут держать себя в руках, что всё объяснится. Штурмбаннфюрер сделал паузу. Протянул руку к папке. Погладил обложку, не открывая. — Но если вы действительно не знали о содержимом этого тайника, тогда вам действительно нечем себя защитить. Ни мотив. Ни связь. Ни логика. Ничего не играет в вашу пользу. Он наклонился ближе — медленно, почти беззвучно, перенеся вес на локти, упершись в край стола. Пространство между ними сузилось до абсурдной интимности. Она ощутила запах табака, который смешивался с горьковатым одеколоном, тяжёлым и терпким, и от этого сочетания в голове будто замкнуло — так резко, что стало трудно думать. Свет над столом выхватывал лишь их лица, всё остальное утонуло в тени. Он смотрел прямо в неё, взгляд не мигающий, спокойный, но обволакивающий, как стальной капкан, который ещё не сработал, но вот-вот сомкнётся. — А если так, значит, вас просто использовали. Как пустую оболочку. А знаете, что делают с пустыми оболочками, фройляйн? Их выбрасывают, — прошептал он.