Красное и черное

Ганс Ланда подошёл, когда последние аплодисменты ещё не успели стихнуть. — Браво, фройляйн Бетлен, — его голос звучал ровно, но я слышала оттенки иронии или издевки. — Вы подарили нам незабываемый момент. Он наклонился, с тем самым театральным изяществом, и, не торопясь, поцеловал меня в обе щеки — сухо, точно, чуть дольше, чем принято. В зале кто-то что-то сказал, кто-то сел, но я всё ещё чувствовала, как губы тонкие и сухие, касались моей кожи. Ещё чувствовала взгляд. Один-единственный, ледяной, неподвижный. Дитер Хельштром не сводил с меня глаз.  — Обожаю женщин, в которых таится страсть, но они способны сдерживать её… для более подходящих моментов, — шепнул Ланда. Его рука оказалась на моей пояснице. — Ну заведите вы уже граммофон, не будет же фройляйн развлекать вас весь вечер! — с почти шутливой злостью обратился он к сидящим в зале. Заиграла знакомая французская баллада, и я оказалась в движении танца. Его рука всё ещё была на моей пояснице, а вторая легко сжимала мои пальцы. Мы двигались в такт музыке, слеза стекала по моей шее куда-то в декольте. Я была единственной девушкой в помещении, поэтому всем оставалось только украдкой наблюдать за представлением старшего по званию. Смотреть в упор никто не решался, кроме одного человека. — Не нужно, Даниэлль, не портите мне впечатление о вас, — тихо шепнул Ланда. — Оторвите взгляд от центральной части зала. — Мне бы хотелось уйти, — сказать это стоило мне больших усилий и сдержанного всхлипа. — Вы уйдёте тогда, когда мне этого захочется. К тому же скоро должны подать говяжьи медальоны, — он тихо хихикнул. — Вы смотрите на это только с позиции жертвы, а можете быть умнее, в вас есть потенциал. — Простите, я не понимаю ваших намёков. — Понимаете, но не так, как нужно. Посудите сами: вы танцуете с штандартенфюрером — признаться, не последним человеком среди приближённых к фюреру — и всё это на глазах десятка членов Гестапо. С одной стороны, конечно… извините за грубое слово, но они воспринимают вас как обычную французскую шлюху. Но! Есть и обратная сторона: теперь для них вы та, с которой лишний раз не стоит связываться. — Смысл радоваться, что тебя не сожрут волки, если ты в клетке с медведем? — Бросьте, ну какой я медведь? Скорее — хитрый лис, — он немного отодвигается и теперь смотрит мне в глаза. — А я кто? — Вы тоже лиса. Только запуганная и жалкая, — он резко наклонил меня, поддержав под коленом, и вернул в исходное положение. — Вам бы поучиться, и тогда штурмбаннфюрер не отослал бы вас обратно в Париж. Его реплика не вызвала во мне удивления. — А если именно этого я и хотела? — Тогда вы неисправимая дура. Он смотрит на вас так, что мне следовало бы наказать его за то, что все его мысли по вечерам заняты не долгом перед Рейхом. — Вы необыкновенно проницательны. — У меня есть страсть к любовным историям. Я неожиданно рассмеялась, тихо спрятавшись в его плечо. — Я думала, что у нас десяток зрителей… а оказалось, что только один. Вы настоящий сводник. — Я ещё подумаю, стоит ли мне вас отдавать. К тому же борьба распаляет в мужчине и храбрость… дурость тоже, конечно. — Давайте проверим мою понятливость, герр Ланда? Выходит, вы подталкиваете меня к тому, чтобы я вертела вашим подчинённым в своих целях? — О, нет! Как вы могли такое обо мне подумать! — Он громко смеётся, когда мелодия из граммофона уже перестаёт звучать. — Идёмте, пора ужинать, — он подталкивает меня в сторону нашего столика. Ланда с энтузиазмом принимается за еду. Он отрезает кусочек медальона, макает в соус, аккуратно кладет в рот, оценивая вкус. Я подкуриваю ещё одну сигарету. Зал за нашими спинами гудит ровным, ленивым фоном: кто-то смеётся вполголоса, кто-то заказывает бренди, официанты бесшумно скользят между столов, стараясь не мешать «важным разговорам». — Вы курите, фройляйн, — произносит он с ленивым благодушием — но если тарелка не будет чистой к концу нашего вечера, вам придётся ночевать в этом чудном ресторанчике. Я не тушу сигарету, а медленно, почти не скрывая раздражения, кладу в рот небольшой кусочек картофеля.  — Вы очень любезны. — И я не люблю, когда игнорируют мою любезность, — говорит он, чуть наклоняясь вперёд и снова принимается за еду, разрезая второй медальон с тем же аппетитом. — Признаюсь, ваши последние слова заинтриговали меня, как и следовало, — продолжаю я. — Но всё же… ваши намерения остаются загадкой. Он откидывается чуть назад, вытирает пальцы о салфетку, а потом, прищурившись, наклоняет голову набок. — Даниэлль. У меня только одно намерение во всех моих словах и действиях. Это игра. Я тушу сигарету, аккуратно сдвигаю пепельницу в сторону, беру вилку, нож и принимаюсь за еду. Проглатываю её слишком быстро и заливаю вином. — Если бы я был столь драматичен, как вы, меня бы уже и на свете не было, а жизнь стоит того, чтобы её жить, — говорит он, глядя на меня поверх бокала.  Ничего ему не ответив, я думала только о том, что сама того не понимая, оказалась на месте соучастницы, а не жертвы. Я прекрасно отдавала себе отчёт: червь идеи Ланды уже сжирает меня и всё хорошее, что во мне было. Удивительно, как приятно поддаться тёмным мыслям. Как привлекательна тьма. Теперь я прокручивала все совместные моменты с Дитером с новой точки зрения. Всё происходящее изначально было сугубо иррациональным, но всякая любовь иррациональна по своей природе. И, может быть, она действительно стояла за всем этим. А может, во мне говорит самонадеянность, подаренная грузом этим мужчиной напротив. Я дожёвываю последний кусочек. Пью. Третий? Четвёртый бокал? Уже не важно. Ланда промокает губы белоснежной салфеткой. Медленно, с той тщательностью, что отталкивает. — За сегодняшний чудный вечер я вас отблагодарю. Я не удерживаю в голосе нотку настороженности: — Ну что вы… для меня это была честь. — Нет-нет, — он слегка машет рукой, как будто отмахивается от назойливого насекомого, и в этот момент ловит чей-то взгляд в зале. Его глаза застывают, затем он слегка наклоняет подбородок и подзывает жестом. Дитер встаёт из-за стола, не сразу, медленно. Подходит. Отдаёт честь. — Штурмбаннфюрер Хельштром, — говорит Ланда и встает, легко кладя руку на его плечо. — Моя спутница уже утомилась, поэтому я прошу вас доставить её домой. Он делает паузу. — Её сохранность — ваша ответственность. — Есть, — отвечает Дитер. Голос глухой, глаза ни на миг не касаются моих. Он поворачивается ко мне и жестом указывает в сторону выхода. — После вас, фройляйн. Я встаю, ноги будто ватные. — До свидания, герр Ланда, — говорю я, не оборачиваясь. Он ничего не отвечает, только подмигивает, раскуривая трубку.

***

Гюнтер не сдерживает удивлённого взгляда — глаза его слегка расширяются, губы уже готовы сложиться в приветственную фразу, но он вдруг замирает. Его взгляд упирается за моё плечо, в того, кто стоит рядом со мной. В итоге он ничего не говорит, не решается. Я сажусь в машину и нарочно громко захлопываю дверь. Громкий звук отдаётся в груди, как щелчок капкана. Может, кто-то что-то и говорил, но я слышала только одно: собственные мысли. Париж за окном смазывался в одно пятно — улицы, фонари, редкие прохожие. Всё было размытым.  Когда машина остановилась, я сразу вышла, не оборачиваясь. Дитер вышел следом, он двигался плавно, без звука, как будто тень. Пройдя вперёд, он открыл дверь подъезда — не из галантности, которой у него и в помине не было, а скорее потому, что это был единственный способ заявить о своём присутствии, не касаясь меня напрямую. Я шагнула через порог, и сырой воздух обволок лицо. Пальцы начали ныть от резкого помутнения, щёки горели, а сердце колотилось как у человека, пробежавшего марафон. Сделав ещё один шаг, почувствовала внутри себя невыносимую плотность накопившегося напряжения. Я резко обернулась и прежде чем сама поняла, что делаю, размахнулась и влепила ему пощёчину — ту самую, на которую у меня не хватило сил в то утро. Звук удара отозвался в подъезде так громко и отчётливо, что мне на мгновение показалось, что кто-то выстрелил холостыми. Воздух дрогнул, как стекло после удара, а тишина стала ощутимой, как плотная ткань, натянутая между нами. Он не отшатнулся, не прикрыл лицо рукой, не произнёс ни слова. Только его взгляд, тяжёлый, словно налитый свинцом, стал другим — глубже, холоднее, с тем особым оттенком, который появляется в глазах человека, оказавшегося на грани срыва.  Испугавшись того, что сделала, я почти инстинктивно рванулась прочь, не оглядываясь, будто за спиной вспыхнул огонь. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но я всё равно бежала по лестнице, стараясь не думать, не чувствовать, только двигаться вверх, дальше, к себе, туда, где замок и закрытая дверь должны были меня спасти. Первые несколько секунд мне казалось, что он не пошёл за мной. Была полная тишина, но потом — шаги. Быстрые и уверенные. Я добежала до четвёртого этажа. Воздух уже казался ржавым, лёгкие горели. Трясущимися руками я рылась в сумке, цепляясь за ткань, за молнию, за что угодно, пока наконец не нащупала ключ. Вставила его в замочную скважину, повернула — щелчок. Дверь подалась. Я распахнула её и шагнула внутрь, но не успела захлопнуть. Резкий толчок и дверь с силой ударилась мне в плечо, я покачнулась, отлетела назад и чуть не упала.  Дитер вошёл в темную комнату молча, не торопясь, но с той самой страшной сосредоточенностью, которая не требует слов.  Ни одного источника света, только мутный серый прямоугольник окна, в котором уже растворился вечер. Я не видела его, только слышала дыхание, движение, хруст пола под подошвами. Мы оба были в темноте, как звери в логове, ощущая друг друга только по звуку, по шагу, по напряжению. — Смелости прибавилось, проклятая шлюха? — его голос прозвучал не громко, но четко, как будто сказанное было уже не вопросом, а приговором. Я чувствовала, как он надвигался на меня с той самой неумолимостью, от которой сжимается желудок.  Я отступала. Шаг за шагом, назад, стараясь сохранить хоть какое-то расстояние между нами, будто от этой узкой полосы воздуха зависела моя безопасность, но каблук зацепился за ножку стола, и равновесие исчезло в одно мгновение. Я упала на спину, с глухим ударом лопаток об пол. Свет вспыхнул резко, почти оскорбительно ярко. Голая лампа под потолком резанула глаза, обрисовав грубые углы комнаты, очертания стола, дивана, брошенной сумки… и меня, раскинувшуюся на полу. Он замер. Стоял, не делая шага, будто свет, который он сам включил, неожиданно вырвал его из чего-то гораздо более привычного — из тьмы, из гнева, из понятного ему сценария. Его тень легла вдоль стены, вытянулась по полу, как чья-то чужая фигура, отдельная от него. На секунду, всего лишь на одну короткую, колющую секунду, я увидела в его лице что-то совершенно чуждое для этого момента. Тоску. Странную, внутреннюю, едва различимую, будто он сам удивился тому, что она вылезла наружу. Он опустил взгляд, разжал кулаки и глубоко вдохнул, а потом рванулся вперёд.  Я уже напряглась, готовясь защищаться. Плечи сжались, спина прилипла к полу, руки пошли вверх, но вместо удара на меня обрушился целый град…поцелуев. Он навалился всем телом, его колени больно ударились о пол, руки сомкнулись на моём лице, обхватив его так крепко, будто он боялся, что я исчезну прямо у него на глазах. Его губы скользили по моей коже — по щекам, по вискам, по лбу, по губам, — торопливо, как будто он хотел покрыть всё лицо разом. Я чувствовала запах кожи, сигарет, пыли, его сбившееся дыхание. Я не сопротивлялась, наоборот — руки, которые секунду назад были готовы оттолкнуть, сами потянулись к нему, зарылись в волосы, грубо, с силой, с отчаянием. Я прижала его к себе ещё крепче, будто хотела растворить в этом касании всё, что не было сказано, всё, что болело, всё, что мешало жить. Он, не отрываясь, скользнул губами ниже — к шее, к ключицам, туда, где кожа тонкая, чувствительная, уязвимая. Я закинула голову назад, будто сама отдавала себя на растерзание. Дитер дышал тяжело, почти срываясь. На мгновение я забыла, что мы на полу, что дверь осталась приоткрыта. Было только это: шея, его запах, мои пальцы в его волосах.

***

Как странно внутри. В ресторане, пока она играла, пока смотрела на этого ублюдка, пока позволяла себе быть на виду — я был уверен, что убью её этим вечером. Ровно, быстро, чётко, без истерик.  Когда она ударила меня — звонко, всерьёз, без колебаний — в сердце что-то загорелось. Ярость, да, необузданная, тяжёлая, как рвущаяся через плотину вода, но и ещё что-то. Глубокое ликование под слоем самоконтроля. Радость зверя, которого наконец ранили и, после долгого бега, он обретает покой.  Всё просто слилось в одно и вылилось не в удар, не в крик, а в грубую ласку. Я касался её, как одержимый и её кожа… она была удивительно нежной, податливой, живой. Она не отстранилась, не закричала, не оттолкнула, а резко притянула к себе, будто боялась, что я отступлю, передумаю, исчезну. Пальцы вцепились в мои волосы так, что я непроизвольно застонал и обрушился на её шею, чувствуя, как пульс стучит под кожей. Слишком быстро. Как у меня. Я не понимал, что именно происходит, но знал точно: в этот момент она принадлежит мне и, что страшнее, я ей тоже. Сквозь пелену я вдруг слышу её голос, негромкий, почти неуверенный: — Дитер… возьми меня. После её слов я резко потянул за ткань и блуза треснула под руками, открыв грудь с покрасневшими сосками, которые, казалось, отзывались на моё дыхание. Я стянул с неё бельё, раздвинул ноги, обрамлённые в кружевные чулки, и, не сдерживаясь, с рыком впился губами в внутреннюю сторону бедра.  В голове у меня не было ни одной связной мысли — только жар, только ощущение, что власть, плотная, пульсирующая, проходит сквозь меня как ток. Всё пространство сужается до неё — до её тела, её звуков, её запаха. Волосы, раскиданные по ковру, словно стали частью орнамента; дыхание было громкое, неровное; рука, которая тянется ко мне; на губах — вкус вина и чего-то ещё… железа. Я смотрю на неё и понимаю: Саломея всё-таки соблазнила Иоанна.  — Дитер, — произносит она одними губами. Смотрит, не отводя взгляда, внимательно, с каким-то нечеловеческим спокойствием, когда я расстёгиваю ремень, ширинку, достаю себя, тяжёлого, пульсирующего и тогда, без задержки, я вхожу в неё. Тело принимает меня с натяжением, с жаром, как чужака. Я отстраняюсь, закидываю её ноги себе на плечи, и она, изгибаясь, проводит ладонями по собственной груди, пальцы замирают на сосках, смотрит на меня из-под опущенных ресниц  Всё, на что хватает моего тела, перегретого желанием, держащегося на последнем импульсе, — это на несколько резких, невыдержанных движений. Я вхожу в неё глубже, толкаюсь сильнее. Оргазм накрывает резко, как удар, и я замираю внутри неё, сжав зубы, и изливаюсь, вместе с этим теряя что-то важное, что держало меня до сих пор. Я поднимаюсь с колен, тело дрожит, ноги не сразу слушаются, я чуть пошатываюсь, подтягиваю брюки, застёгиваюсь, не глядя на неё. Всё уже произошло. Всё, что могло произойти — случилось.  Я не говорю ни слова. Просто поворачиваюсь, иду к двери и выхожу.

***

Я так и остаюсь лежать на полу, не шевелясь, только поворачиваю голову и медленно тянусь за сумкой. Нахожу сигареты, подкуриваю. Когда его шаги в подъезде наконец стихают, я улыбаюсь и шепчу, как сумасшедшая: — До завтра, Дитер.