Лучше бы ты убил меня

      Каждый новый вдох обжигает лёгкие с такой силой, что ещё немного, и из горла, кажется, хлынет кровь. Мёртвой хваткой держась за абсолютно бесполезное сейчас копьё, Дань Хэн продирается через огромные стеллажи с оборудованием, то и дело задевая его раненым плечом. Тогда в глазах всё темнеет на долю секунды, а из груди выбивает остатки и без того скудного воздуха, но потом рубильник зажигают вновь, и всё продолжается.       Как и этот бесконечно долгий бой.       Как и их вечная погоня.       На этот раз Блэйд находит его на полуубитом корабле, доверху заполненном нелегалами, мигрантами и преступниками сверх установленных посадочных мест. Экипаж не очень волнует количество и качество пассажиров, как, собственно, и состояние корабля, и сначала это было на руку, но теперь, оказавшись в машинном отсеке и воочию увидев его состояние, Дань Хэн начинает сомневаться, что хоть что-нибудь здесь переживёт их поединок.              Но ведь если Блэйд захочет убить его, для этого ему даже не придётся сражаться. Достаточно просто сломать здесь парочку узлов управления, чтобы остановить двигатели и вывести корабль из строя. Или спровоцировать череду взрывов.       Затравленно озираясь по сторонам, Дань Хэн понятия не имеет, как могут выглядеть эти условные узлы, но что-то подсказывало, что Блэйд как раз сходу их узнает. Удивительно, но в насквозь изъеденном Марой разуме до сих пор сохранились воспоминания об устройстве инжениумов Сяньчжоу: он прекрасно помнит, как в очередной из погонь тот несколькими точными ударами меча раздробил их суставы, лишая возможности передвигаться, а потом походя отключил автоматические раздвижные двери. Тогда товарный звездолёт Альянса смог выстоять лишь чудом и с его скромной помощью, но теперь ничего подобного не наблюдается.       В машинном отсеке стоит невыносимый шум моторов и такая жара, что мыслить здраво становится запредельной задачей. Дань Хэн бьёт себя по щекам, стараясь собраться, но былая реакция потеряна и размазана по стенам вместе с фокусировкой зрения и, видимо, в недалёком будущем, его собственными мозгами. Он силится разглядеть или расслышать что-нибудь, но грохот и полумрак лишают и этой возможности, так что остаётся только забиться между стеллажами и отчаянно пытаться придумать хоть какой-то выход, чтобы спасти и себя, и корабль.       Но, если честно, ему ведь всё равно на этих людей. Сколько их здесь: тысяч десять-двадцать? Если рвануть к выходу на палубу, отыскать какой-нибудь рабочий челнок, подкупить пилота и сбежать отсюда до того, как Блэйд угробит тут что-то важное и внутренности корабля расплющит разгерметизация, то можно даже нарисовать некоторый шанс выживания. Но… насколько хватит этой форы и как скоро погоня возобновится?       Неужели её нельзя прекратить навсегда?       Дань Хэн зарывается в короткие волосы и тянет их в сторону до боли сильно и резко, чтобы хоть как-то взбодриться. Что ещё он не успел перепробовать? Он убивал Блэйда бессчётное количество раз, потому что устал считать после пятого десятка. Он отрубал ему голову, четвертовал, шинковал как капусту, вырывал сердце, потрошил, сбрасывал с высоты или в горнила машинных печей, но ублюдок всегда восставал и находил его. Каждый проклятый раз.       Неизменно.       И даже если сейчас Блэйд решит похоронить их всех в этом гнилом корабле, всё равно ведь он единственный воскреснет, чтобы точно убедиться, что на этот раз всё-таки смог убить свою цель, которая раньше имела наглость реинкарнировать прямо на его глазах. Так что вообще может иметь хоть какой-то смысл против настолько чудовищной регенерации?       В памяти всплывают очередные способы убийства вместе с расчётами, хватит ли их, чтобы успеть добраться до какой-нибудь планеты. Можно попытаться по-тихому расчленить Блэйда прямо в этом машинном отсеке, но мерзавец ведь так просто не сдастся, и это не считая того, что размахивать здесь копьём будет верхом идиотизма.       Да что тогда?! Блэйд что, специально загнал его сюда?       От отчаяния на ум приходит сборник анекдотов с Талии, найденный на очередной межгалактической барахолке, и какая-то сомнительная рукопись неизвестной видьядхары, рассказывающей о крайне сомнительном использовании целительских облачных гимнов. Помимо чересчур подробного параграфа о сексуальном предназначении, заставившего по-новому оценить солидные возможности гимнов, был ещё один, посвящённый разуму и памяти. В нём создательница рукописи совершенно свободно ссылалась на труды учеников Санктус Медикус и какие-то неизвестные ему сборники, будто те были в свободном доступе у каждого желающего, а не в списках запрещённой литературы. Предполагая, что связь Постоянства и Изобилия куда более прочная и явная, чем видьядхары Альянса хотят признать, она не только объясняла это теоретически, но и очень доступно доказывала. Потому что после теории шли заметки об опытах с краткими итогами, касающиеся как собственного разума, так и впечатляющего списка подопытных. Возвращение собственных воспоминаний без помощи алхимических снадобий, искажение памяти, подчинение своей воле, заимствование чужой личности, воскрешение из мёртвых…       Сейчас он бы не вспомнил и половину прочитанного, но тогда из всей этой информации Дань Хэн извлёк для себя одну очень важную мысль: что-то в его перерождении пошло не так. Воспользовавшись его бессознательностью и своей безнаказанностью, кто-то в Доме Кандалов неплохо поигрался с его рассудком, который теперь представлял какую-то помойку из чужих воспоминаний, навыков и силы.       Но даже это было не самым странным.       Дань Хэн выныривает из вязких воспоминаний о рукописи, радуясь тому, что они хотя бы были его собственными. Грохот моторов по-прежнему перекрывает любые другие звуки, до боли давя на барабанные перепонки, и хочется медленно съехать по стене вниз, обхватить голову руками или вовсе заползти под стеллаж, надеясь, что так его не найдут.       Ему по-прежнему страшно, но страх оттесняется на периферию чувств тошнотворной усталостью, потому что он готов к смерти, но даже если Блэйд убьёт его, погоня не прекратится.       Бесполезно даже сдаться.       Ведь неправильным было не только рагу из воспоминаний Верховных Старейшин, заменявшее его память, но и бесконечный цикл реинкарнаций, неумолимо возвращавший его к жизни. Блэйд убивал его, убивал уже не единожды, но он не только не погибал окончательно, но и не терял воспоминаний о предыдущей жизни. В какой-то момент Дань Хэн просто стал отражением проклятия своего преследователя, запустив бесконечный и непрерывный цикл Охоты.       Им бы только в труппе Скорбящих Актёров Яоши и Ланя играть… Вот бы его знакомые с гондолы оценили!       С каждой новой жизнью воспоминания, принадлежащие Верховному Старейшине, становились всё более отчётливыми, так что теперь приходится усилием воли отделять чужую память от своей. Хотя на деле это не составляло сложности: всё, что касалось счастливой жизни в кругу друзей, смело сортировалось в папку «Дань Фэн и другие». Дань Хэну не нужно было даже задумываться и детально разбираться, потому что в его жизни были только холодные неприветливые каюты бесконечных кораблей, физические неудобства, к которым привыкаешь, и кровь не по локоть даже, а по самую макушку, к которой привыкнуть всё же до сих пор было сложно.       Так готов ли он записать на свой счёт ещё пару десятков тысяч душ и жить с этим дальше?       Тихие шаги стелются по металлическим пластинам пола, и их обладатель даже не старается скрыться, позволяя себя обнаружить. Дань Хэн же, напротив, был бы рад слиться с безликим стеллажом и побыть в безопасности хотя бы на несколько системных минут дольше.       Он так чертовски устал постоянно убегать.              «Один таллиец летит на своем внедоржнике по Гвоздльскрап-Тауну, никто его остановить не может. Наконец, кое-как останавливают и спрашивают:       — Ты что так гнал?       — Так там при въезде написано: «Гвоздльскрап-Таун — 850!»       «Связь Луна и Яоши куда прочнее, чем многим хотелось бы думать, но вы либо признаете это и будете использовать, либо зароетесь в нагромождение условностей и запретов, потому что неосознанное проще запретить, чем исследовать и подчинить себе.»       «Один таллиец спрашивает другого: почему ты на разборки всегда надеваешь красный пиджак?..»       Никогда перед собственной смертью в голове нет ни одной уместной мысли, но, перехватив Пронзающего Облака привычным захватом, Дань Хэн понимает, что придумал новый способ отвязаться от преследования.       Интересно, о чём думает Блэйд, умирая?       Думает ли он вообще хоть о чём-то?       Дань Хэн не может знать, но, выйдя из своего убежища и приставив копьё к шее Блэйда, очень сильно хочет выяснить. Тот же скалится безумной улыбкой, жмурится, по-звериному втягивая тяжёлый воздух, а потом играючи отбивает лезвие своим мечом, и они снова сходятся в вечном танце сражения. Когда-то это могло быть завораживающим, в воспоминаниях Дань Фэна Дань Хэн видел что-то похожее, но теперь не остаётся ничего красивого, только грубые рубящие удары и брызги искр от ломающейся техники.       Сколько ещё ударов выдержит этот корабль и сколько раз раненая рука сможет поднять копьё?       Блэйд не церемонится ни с ним, ни с окружением, его размашистые движения занимают всё узкое пространство между стеллажами, и, попытавшись отразить хотя бы один удар, Дань Хэн едва не теряет Пронзающего Облака, по инерции почти выбитого из ослабевшей хватки. Дикий смех ликования на секунду перекрывает шум двигателей, а затем Блэйд бросается вперёд, желая пригвоздить мечом к стене намертво. Обманчиво подавшись назад, Дань Хэн делает замах, вкладывая в него всю силу, и направляет удар копья снизу вверх в попытке сбить траекторию удара. Даже если это лишит его собственного оружия.       Короткий звон встретившихся лезвий высекает почти осязаемую искру, а затем меч и копьё отлетают в сторону, с жалобным звоном приземляясь вдали от сражения.       И тогда Дань Хэн набрасывается на Блэйда сам. Повалив его на пол, он садится сверху, хватает за волосы и с размаха начинает бить головой об пол. Снова и снова, Дань Хэн методично повторяет удары и остервенело разбивает его затылок, не давая пошевелиться, и вскоре под Блэйдом растекается лужа крови, начинающая доставать до ножек стеллажей. В грохоте механизмов хруст костей тонет сразу же, Блэйд хрипит и пытается сбросить его с себя, но при каждой такой попытке его ударяют только сильнее, и вскоре он затихает, раскинувшись нелепой переломанной фигурой.       Но Дань Хэн не останавливается на этом, не пытается сбежать. Напротив, он наваливается на Блэйда всем телом, пальцами обеих рук впиваясь в разбитые виски, и пробует вспомнить что-то из той запретной рукописи. Восстановить воспоминания, заменить личность, стереть память? Подчинить своей воле?..       Для облачных гимнов всегда нужна вода, и чем сложнее заклинание, тем выше качество воды требуется для его выполнения. Дань Хэн помнит, что Старейшина никогда не нуждался ни в каких вспомогательных вещах, собирая воду будто из воздуха, но в жарком мареве технического отсека её не хватает даже для того, чтобы нормально дышать, и поэтому приходится импровизировать.       Подчиняясь его заклинаниям, кровь собирается с пола и закручивается вокруг них обоих подобием кокона, скрывая от лишних глаз, хотя здесь нет никого, кто мог бы их обнаружить. Шепча какую-то ересь, которой хватило бы на вечное заключение в Доме Кандалов, Дань Хэн вскрывает рассудок Блэйда вслед за его черепной коробкой и врывается в последние мгновения угасающего сознания, багряными брызгами оседающего на его лице и руках.              Он находит себя, лежащим в какой-то яме, и это вовсе не сознание, а комья земли, что бросили на него сверху. Она сырая и холодная, но почему-то, едва упав, тут же вылетает обратно, будто призванная каким-то заклинанием.       Знакомая женщина с белыми волосами вытаскивает его наружу, протянув руку и тут же насадив на свой меч. Секунда, и меч покидает его тело, рана затягивается, и брызги крови, попавшие на её руки, собираются в его рану, которой нет. Женщина раз за разом пронзает его грудь, терпеливо ждёт, пока раны исчезнут, и вновь инициирует очередную казнь.       Казнь, что так и не свершилась в Доме Кандалов. До боли и отвращения знакомые коридоры ведут его на суд Десяти Владык, который не состоится, и вот он уже валяется на поле боя, пока над ним вновь возвышается эта женщина, а где-то вдалеке беснуется дракон.       Но ведь это не его память…       Он теперь — Блэйд?       Перед глазами проносится вереница незнакомых лиц, мест и событий. Дань Хэн пробует рассмотреть хоть что-то, но от его попыток всё это превращается только в бессвязную мешанину смеха, слёз и криков, так что он тут же бросает только что ухваченную нить чужого сознания.       Чужого — или теперь своего?       Миловидное лицо какой-то девушки искажается злобным оскалом, она пробует укусить его за палец, но тут же исчезает в водовороте памяти. Что бы это ни было, оно не относится к нему дружелюбно. Дань Хэн пробует снова, вытягивая новое воспоминание, и тут же обжигается пламенем, вырвавшимся из горнила, а затем каждая последующая попытка повлиять на воспоминания обрывается, едва начавшись.       Дань Хэн чувствует, как всё окружение будто бы пытается избавиться от него, выкинув из чужой головы. Декорации меняются без остановки, дома превращаются в скалы, люди исчезают, даже толком не появившись, и сам пол под ним начинает мелко дрожать, то расходясь рябью воды, то превращаясь в воздух.       Неуверенно шагнув вперёд, Дань Хэн почти сразу переходит на бег, потому что на место, где он стоял секундой ранее, начинают падать тяжёлые кузнечные инструменты. Он заворачивает в переулки, но там забитые тупики, он пытается вспомнить что-то из рукописи и подчинить чужую память себе, раздвигая стены и убирая безликие коробы и контейнеры, но на их место тут же валялся новые, намереваясь похоронить его под собой.       Отпрянув назад, Дань Хэн ударяется спиной о холод камня, и, обернувшись, вместо стены видит слишком знакомую статую. Обезличенный Старейшина смотрит прямо на него, неподвижный в своём величии, и вдруг, качнув копьём, сходит с постамента. Спокойные воды Чешуйчатого Ущелья, повинуясь его воле, в одно мгновение приходят в неистовство. Поднявшись такой высокой волной, что даже не видно неба, они замирают на мгновение, а потом по мановению копья обрушиваются на этот жалкий островок, затапливая его с головой, и Дань Хэн теряет опору под ногами, проваливаясь куда-то глубоко вниз.       Пространство стирается, обращаясь вакуумной пустотой, в которой есть только он, Первый Старейшина и грохот бьющихся о скалы волн. Каменная Статуя хмурится, недовольно и недобро, а затем молча пронзает его копьём, так похожим на собственное. Вздрогнув и зажмурившись от слишком реальной боли, Дань Хэн думает, что сейчас сознание Блэйда всё-таки выбросит его прочь, но в ушах всё ещё стоит грохот воды, а не шум моторов.       Открыв глаза, Дань Хэн не находит статую, но зато видит перед собой предыдущего Верховного Старейшину. Дань Фэн вырывает Пронзающего Облака из его груди, отводя в сторону, только чтобы затем ударить снова, вонзая так глубоко, что лезвие целиком проходит через его тело. На этот раз тело не чувствует боли, но Дань Хэн всё равно инстинктивно моргает, и видит, как копьё из его тела вынимает та женщина с белыми волосами. В агонизирующем разуме крутится её имя, но он не может вспомнить его, как не может заметить, что копьё меняется на меч, а женщина сменяется незнакомой девушкой из лисьего народа. Она что-то шепчет ему, смеясь и плача, меч в её руках исчезает, но от этого становится только хуже, и Дань Хэн не сразу понимает, что лезвие торчит у него из груди, пронзая со спины насквозь.       Он не может умереть и выбраться отсюда, даже чужое сознание не в состоянии его изгнать.       Последним приходит седой ремесленник, напоминающий кого-то до боли знакомого. Он вынимает свой меч из его спины и огибает не спеша, обходя полукругом в каком-то раздумье. Вакуумная тишина вдруг падает на них обоих, отрезая от грохота невидимой воды, Дань Хэн больше не слышит даже самого себя, но, стоит ему моргнуть, как рядом появляются все те, кто раньше вонзал в него своё оружие. Их становится всё больше, чернота пустоты полнится десятками, сотнями незнакомцев, носящих форму Облачных Рыцарей, Корпорации, вооружённых отрядов Семьи, и все они неотрывно смотрят на него, открывая рот, но храня гробовое молчание. Куда бы он не бросил взгляд, везде были люди и их осуждающие взгляды, приковавшие его к этому месту лучше любого меча. Их рты бесшумно шевелятся, упрямо повторяя лишь одно слово, и он понимает, что не слышит его, потому что просто лишился слуха — настолько громким оно было.       Губы бессчётного количества людей складываются в единый вопль вечной кары: «Виновен».       И каждое новое слово вонзает в его тело новый меч.       — Хватит!       Руки сжимают пустоту так крепко, что на пальцах проступают вены. Схватив невидимую силу, Дань Хэн разворачивает её вспять, смывая чёрными водами прочь всех тех, кто только что посмел воткнуть в него очередное оружие. По лёгкому мановению руки воды меняют направление; топя его раньше, теперь они возносят его вверх и в последний раз окинув взглядом безграничное море чужого сознания, Дань Хэн одним движением разрывает эту связь.       Щелчок пальцев, и вода обрушивается вниз, погребая под собой все бессвязные воспоминания, что он так и не смог рассмотреть поближе. И вся череда пережитых событий проносится снова, его протаскивает через неё насильно, от мятежа до выгребной ямы, в обратном порядке, теперь ставшим, наконец, последовательным.       Дань Хэн пытается хоть на этот раз ухватить что-то и переиначить, чтобы не позволить Блэйду вернуться к идее преследования, но все события проносятся так быстро, что он даже не успевает их осознать, а лица остаются нечёткими и незнакомыми.       Кроме единственного, с перемазанным чужой кровью лицом, держащего его на весу в очередном желании приложить головой об пол.       Дань Хэн видит самого себя всего мгновение, успевая уловить ужас узнавания в потемневших глазах, и после этого связь разрывается окончательно, заливая их обоих вполне реальным кровавым душем разбившегося кокона.

***

      У этой охоты нет конца и нет начала — она длится всегда, неутомимая, неумолимая подобно поступи рока или топора палача, зависшего над головой Дань Хэна. Безликая тень с хищным оскалом всегда будет следовать за ним, прорываясь сквозь любые оковы и преграды, шепча обескровленными губами повторяющуюся мантру «трое из пяти…». Его манит бирюзовый флёр и свежий запах морской соли, взвешенный в затхлом воздухе, ведёт указующим перстом к обладателю, чтобы вцепиться ему в глотку, разорвать зубами мягкую плоть и выгрызть кости, слушая предсмертные хрипы.       У него больше ничего нет в голове, кроме этой неразрывной связи, кроме охотничьего азарта и крика меж висков, зависшего в стазисе сломанной пластинки.       Он не разбирает дороги, не запоминает лиц, событий и калейдоскопом перемещающихся перед глазами помещений, не жалеет корабли, погибшие по его вине, не оплакивает людей, убитых собственной рукой. Не сострадает тому, чью шею сжимает в пальцах до победного хруста, наблюдая пылающим алым взглядом за расплывающейся жаждой жить в бирюзовых глазах. Они манят его, как последняя путеводная звезда, но вместо прикосновения хочется стиснуть её в кулаке и разломать, обращая блестящей пылью.       Он не чувствует боли и усталости, не обременён мыслями и чувствами, он ведом лишь единственной идеей, пронзившей его агонизирующей мозг:       «Трое из пяти должны заплатить, и один из них — ты.»       «Всё наладится, всё наладится, всё наладится…»       Бормотание ударяется о лаковые обсидиановые стены, рассыпаясь на ноты звучания, пронзая собой давящую, но такую привычную пустоту. Эхо въедается в виски. Он вздрагивает, отнимая лицо от собственных колен, размыкая одеревеневшие руки. Здесь никогда ничего не происходит, в этой тёмной тесноте, сжимающей его плечи тугими верёвками. Блэйд оглядывается, блуждая взглядом по сгущающимся сумеркам забытья — он давно забыл, как звучит собственный голос, как говорить хоть какие-то слова, как они произносятся, как язык проделывает путь произношения, как движется челюсть, управляя голосом, как в него вдыхаются интонации. Погасший взгляд цепляется за краткий отблеск, больше похожий на крошечный огонёк сияния свечи. В мареве бескрайней черноты он приковывает к себе внимание, заставляя нахмуриться.       Он не знает, сколько бесконечно долгих месяцев или лет прошло с тех пор, как тело в последний раз двигалось. Мышцы поддаются с неохотой, с ломотой отзываются кости, когда Блэйд поднимается на ноги — высота потолков его темницы холодит макушку.       Но всё же он ступает, проявляя подобие погашенного интереса по отношению к огоньку — здесь никогда ничего не происходит, а кричал и пытался выбраться он слишком много лет (?) назад, теперь привыкший к прозябанию.       «Всё наладится, всё наладится, всё наладится…»       Шёпот мальчишеский, тонкий как цвирк придушенного воробья, снова щекочет виски эфемерным звучанием, прокатывается по длинным бескрайним коридором и гаснет где-то в отдалении, за спиной. Блэйд подходит и наклоняется к оплывшей, горячей свече — крошечный огонёк едва освещает перед собой пятачок света и собственный цвета слоновой кости остов. Он бездумно сжимает в пальцах чёрный жёсткий фитиль, погашая пламя. Подушечки отзываются краткой безликой болью, но когда он разнимает захват, то свеча продолжает упрямо гореть, вызывая внутри шевеление давно забытого недоумения.       Он видит ещё один блеск далеко впереди, там, где никогда ничего не было. Выпрямляется и встряхивается, будто дикий зверь, вышедший из воды, и направляется вперёд.       К следующей свече, подманивающей его своим тусклым светом. Рыжее пламя слабо облизывает стены обсидиановой тюрьмы, в которой не слышно шагов и шелеста дыхания.       Под ногами хрустят засохшие, свернувшиеся от обезвоживания цветки ликориса, рассыпаясь в прах от давления подошвы. В этих коридорах их много, бездвижно лежащих, лишённых солнечного света и надежды на разложение.       Здесь даже нет воздушных потоков, чтобы ощутить сквозняк на коже, эфемерную надежду на щель, которую можно раскопать, разбить или разрушить, чтобы пробиться сквозь неё куда-то ещё, в мир, которого в его голове больше не существует.       «Всё наладится, всё наладится, всё наладится…»              Блэйд не помнит, кто он и как оказался здесь — он помнит только лезвие, коим и обозвался, неумолимое, неутомимое и равнодушное ко всему сущему. «Блэйд» приклеилось к нему как жалящее тело медузы, высасывая прочь всё остальное, что было за душой, что когда-то составляло его самого: его сущность, память и жизнь. Следующая свеча встречает таким же одиноким и потерянным огоньком — он давит его ногой на пробу, но когда убирает ботинок, она, раздавленная, продолжает гореть, упрямая до доли уважения в равнодушном сердце. А ещё одна уже зовёт там, впереди.       Детский голосок в голове мужает, становится крепче и сильнее в нотах звучания, но он не делается спокойным и уверенным — всё ещё плачет, надрывно глотая части слогов. Блэйд хочет что-нибудь спросить, позвать, привлечь к себе внимание, но когда он открывает рот, не доносится ни звука, ни шума выброшенного из лёгких воздуха — немая, гнетущая тишина, вдруг прерывающаяся россыпью кратких глухих всхлипов. Кажется, они становятся ближе с каждой пройденной свечой, вызывая в грудной клетке надежду всё же столкнуться с обладателем голоса и, наконец-то, посмотреть на живого человека. Если он жив, если это не игра изрезанного, прогнившего воображения.       «Всё наладится, всё наладится, всё наладится…»       Жалобный шёпот скользит по затылку, заставляя короткие волоски на холке подняться дыбом, когда Блэйд резко разворачивается, хаотично блуждая взглядом по пройденным коридорам — никого. Он медленно выдыхает, разочарованный, но что-то с силой толкает его вперёд, бьёт ударом пудового кулака в грудь, заставляя завалиться и рухнуть прямо в чёрный зев огромной пропасти, на которой обрывается его путь. Ветер, позабытое, почти незнакомое ощущение, бьёт в лицо, треплет одежду, рвёт с него ленты и украшающие костюм нити, давно уже потерявшие за чернотой дней свой цвет.       Блэйд ударяется об пол, сворачиваясь в клубок, как только что рождённый ребёнок, но боли нет — здесь нет боли большей, чем давящее на виски безвременное одиночество, чем пустота в собственной голове, что была когда-то забита воспоминаниями и жизненными целями. Он часто поверхностно дышит, выплёвывая затхлый воздух, когда заставляет себя рывком сесть и приложить ладонь к голове. Боли нет там, где она должна была быть, а собственный лоб холодный и покрытый неприятной испариной — это называется страх?       Блэйд резко вздёргивает голову, когда замечает перед глазами тонкие ноги в неаккуратной обуви. Ребёнок смотрит на него в ответ фиалковыми глазами, и светлые волосы небрежно собраны в патлатый хвост. Мальчик в потасканных одеждах утирает кулаком слёзы с лица и поджимает тонкие губы.       Едва он хочет протянуть к наваждению руку, как рядом подступает ещё одна фигура — горделивый юноша ровной стати с приподнятым подбородком смотрит холодно и жёстко такими же глазами, подёрнутыми фиолом. Его седеющие волосы аккуратно убраны в строгую причёску причудливой заколкой, а красные одежды идеально подогнаны по фигуре. Юноша поднимает руку и утирает с лица выступившие слёзы.       Блэйд переводит взгляд на ещё одну, вставшую по левую сторону от него — мужчина, крепко сбитый и сильный, со взглядом, полным усталости и внимательности, неотвратимо заглядывает в душу. Его одежды так напоминают собственные, что Блэйд невольно поводит ладонью по грудной клетке вниз, будто может почувствовать, как застёжки и крепежи повторяются поверх чужого тела. Мужчина, опустив уголки губ вниз, медленно тыльной стороной ладони утирает с лица слёзы.       Где-то там, среди обломков сломанных механизмов и шипящих ран вскрытого металла обессиленное тело с разбитой головой начинает бездумно дёргаться, пытаясь сбросить с себя седока, что впивается пальцами в виски сильнее, вдавливая ногти под кожу, продираясь сквозь бесконечный нахлёст спутанных между собой стеблей ликориса.       — Всё наладится, — с надеждой говорит мальчик.       — Всё наладится, — уверенно восклицает юноша.       — Всё наладится, — обречённо шепчет мужчина.       — В с ё… н а. л. а. д и т. с. я, — пытается прошептать Блэйд.       Обсидиановые гладкие стены покрываются трещинами, сквозь которые резко пробивается свет — бьёт по глазам, режет как ножом, заставляя резко зажмуриться. Бесконечная твердыня трескается подобно яичной скорлупе, и люди, окружившие его, распадаются на серый пепел, дымную поволоку и тяжкий вздох, сроднившийся с предсмертной агонией. Блэйд не знает, за что хвататься, когда полы под ним начинают ходить ходуном, сквозь пальцы, трещины и камни пробивается свет, облизывающий лицо свежестью и яркостью. Он вскидывается, пытаясь устоять на ногах — оболочка кокона разбивается, осыпая плечи острыми глянцевыми осколками, земля уходит из-под ног, но сквозь белёсый свет, выжигающий радужку широко распахнутых глаз, чья-то рука хватает его за одежду на груди, сжимая ткань до скручивания, чтобы не позволить упасть.       Блэйд задыхается, бессильно раскидывая руки, багрянцем бьёт пробивающийся сквозь треск красный ликорис, тянет ему ноги, опутывает щиколотки и оттаскивает назад, когда рука не отпускает, с силой разрывая обманчиво тонкие алые стебли.       Блэйд не понимает, что происходит, но не сопротивляется, с надеждой хватается за чужое запястье, позволяя выдернуть себя из разбивающейся оболочки и вышвырнуть куда-то в пустоту, куда-то в безбрежный белый свет, нежно пахнущий морской солью и остро заточенной сталью.       Тело, извивающееся на полу, резко вскидывается, ртом втягивая тяжёлый, пропитанный кровью и ржавым железом воздух, и ложится обратно на лопатки, пытаясь надышаться, нахвататься, осязать полной грудью собственную болезненную живость. Блэйд цепляется взглядом за видимый отрезок порыжевшей от времени трубы — в ответ она сипяще испускает из своего нутра тугую струю дыма. Остро пахнет кровью, во рту её полно, в горле тоже, и он с трудом поворачивается корпусом, начиная кашлять. Кровь выливается комьями, катится даже из-под носа, заливая лицо. Неистово раскаляется от боли затылок, но она едва ощутимая, словно он научился абстрагироваться от любого неприятного ощущения, словно это тело, изломанное сотню раз, больше не принимает концепцию боли.       Блэйд бездумно ведёт ладонью по замаранному грязью и кровью полу, оставляя размазанные следы пальцев, и понимает, что ощущает её тактильно — влажность, мелкий сор, холод на самых кончиках. Он подбирается, кое-как опирается на вторую руку, силясь отдышаться, когда замечает рядом с собой человека.       Блэйд вскидывает голову вверх — взлохмаченные волосы падают на лицо, загораживая обзор. Встречается взглядом с бирюзовыми глазами, полными эмоций, которых он не в силах понять. Оторопело смаргивает с ресниц капли крови. Чувствует, как они сползают вниз по скулам.       Человек кажется ему знакомым, и неожиданно в голову ударяет новая боль, гораздо более нестерпимая, чем физические её проявления — он прижимает запятнанную ладонь ко лбу, когда в черепной коробке начинают шевелиться мысли, стирается пыль с каких-то остаточных воспоминаний, ещё не погружённых во тьму бездумной агрессии.       — Что?..       Собственный голос звучит влажно из-за кровавой патоки и едва слышно, кажется совершенно незнакомым. Блэйд пусто блуждает взглядом по полу, пока не натыкается на какой-то осколок натёртого железа, отбрасывающий отблески. Он подбирает его и, утерев о собственное бедро, заглядывает в отражение, удерживая дрожащей рукой — на него смотрит кто-то, чей взгляд тоже дрожит, но от непонимания и шока. Чёрные волосы всклокочены и небрежно прилипли ко лбу, всё лицо перемазано кровью, но во взгляде присутствует чётко очерченная, видимая осознанность.       Человек рядом с ним зовёт себя Дань Хэн. Блэйд помнит это, оно ему гвоздями под ногти забито, но в остальном дымка туманности ещё не рассеялась, начиная складывать в гремящей голове разрозненные картинки размолотого, дефрагментированного прошлого.       Он не знает настоящего. Взгляд снова встречается с лицом Дань Хэна, осколок выпадает из пальцев.       — Где?..       Звон металла почти сразу же теряется в механическом шуме, но он успевает резануть по ушам Дань Хэна так сильно, что тот щурится как от яркого света. Голова болит нестерпимо, хочется разбить её в такое же месиво, каким была голова Блэйда минутой ранее, хочется банально застонать и тоже посидеть на полу, вопрошая в пустоту «что» да «где», но он не может позволить себе такой вопиющей слабости. Не здесь, не сейчас, возможно — вообще никогда.       Дань Хэн рефлекторно отшатывается назад, подальше от прямой угрозы, а потом заставляет себя встать, держась рукой за треклятые стеллажи, потому что даже такое мнимое преимущество лучше его отсутствия. Он бездумно пялится на Блэйда, сидящего перед ним, и не может даже прикинуть, что теперь творится в его сознании, где какие-то изменения всё-таки произошли.       Пускай в процессе всё шло не по плану.       Кажется, в тех рукописях явно не рассматривался подопытный с настолько искалеченной памятью, а ведь это ужасное упущение. Нужно обязательно связаться со службой поддержки отступников и еретиков и сообщить им о новых, совершенно эксклюзивных данных, полученных опытным путём. Дорогая поклонница Яоши и Луна, у нас тут новые сведения, которые, уверяю, сведут вас с ума!       Что. За. Бред.       Дань Хэн трёт виски, отколупывая кровь, которая уже успела засохнуть. Прекрасно… Нужно радоваться, что вообще удалось выбраться живым из чужой головы, и по-хорошему забыть всё, вычитанное из той книжки, надеясь, что одного раза Блэйду будет достаточно, а больше эти знания не понадобятся.       Оторвавшись от удобного стеллажа, Дань Хэн замечает, куда упало их оружие, и начинает медленно обходить сидящего на полу Блэйда, непрерывно вглядываясь в него. Впрочем, зря он был так категоричен, изменения были на лицо, буквально — настолько осознанного взгляда он раньше не видел. А уж каких-то попыток в человеческую речь…       Наверное, нужно всё-таки связаться со службой поддержки и передать сердечные благодарности…       Добравшись до Пронзающего Облака, Дань Хэн тут же подхватывает его, сжимая покрепче, а потом подбирает и безобразный меч, стараясь обезопасить себя хотя бы так. Блэйд выглядит совершенно сбитым с толку, он всё так же сидит, шаря по полу руками, но не пытаясь подобрать выпавший кусок металла. Он вообще не выглядит как кто-то, имеющий конкретную цель хотя бы на ближайшие пару минут, и весь его жалкий вид вызывает желание придушить поскорее, чтобы не мучился, как иногда давишь уже почти сдохшего таракана носком ботинка, для верности пару раз провернув из стороны в сторону.       Но вообще, наверное, нужно помочь. Не так, нормально. Например, поставить на ноги или принести воды, чтобы хотя бы смыть кровь с лица. Возможно, спросить, что он вообще помнит. По-хорошему, проводить до людных мест…       Но, глядя на потерянный и измученный силуэт, беззащитно сидящий на полу и так и напрашивающийся на очередную смерть, Дань Хэн чувствует, что скорее отрубит себе руку, чем протянет её, предлагая помощь. Верхом благородства будет не убить его в очередной раз, выигрывая время для бегства, и на это, пожалуй, ещё можно найти благосклонности.       На один раз.       Каждый шаг даётся с трудом. Опираясь на копьё, Дань Хэн подходит ближе, вновь обходя Блэйда невидимым полукругом, а потом, поймав его всё ещё осознанный взгляд, присаживается перед ним на корточки. Так они равняются в росте, и удерживать внимание на себе становится проще.       — Слушай внимательно, — не просит, требует он, выплёвая каждое слово как яд. — Ты находишься на корабле, направляющимся в сторону планеты Гомберт-σ. Я не знаю твоего настоящего имени, но всему миру ты известен как Блэйд. Ты — межгалактический преступник, убивший не один десяток людей и неоднократно покушавшийся на мою жизнь без какой-либо видимой причины. Сейчас ты подберёшь свои мозги с пола, вернёшься в каюты третьего класса и потеряешься. Очень хорошо потеряешься. И никогда, ни при каких обстоятельствах, не будешь меня искать и пытаться выйти на связь. Понял?       Нужно торопиться сказать всё самое важное, потому что нет никакой гарантии, что период осознанности продлится долго. Но он уже сказал всё, что хотел, что дальше? Уже пора уходить?       Колеблясь всего мгновение, Дань Хэн со вздохом достаёт одну из кредитных карточек и небрежно бросает её под ноги Блэйду. Бывшая на имя некоего Джона Доу, она не должна привлечь лишнего внимания ни к нему, ни к Блэйду, зато отлично очистит остатки почему-то не сдохшей в муках совести. Вот бы её тоже носком ботинка…       — Здесь деньги, хватит на первое время. Меч я заберу, а больше никаким твоими вещами не располагал и не располагаю.       Теперь точно всё. Поднявшись не без помощи верного копья, Дань Хэн пытается понять, где выход из машинного отделения и делает несколько шагов в его сторону, пятясь спиной.       Кажется, в конце нужно сказать что-то, что точно отпечатается в памяти. Что-то, что перекроет все другие желания и станет основной мыслью ещё лет на сто. Что ж, у Дань Хэна была такая фраза, ему даже думать не нужно, чтобы облечь её в слова.       — Никогда не ищи меня, — цедит он тихо, но чётко. — Прощай.       Коротко и доступно. Это ведь точно должно быть понятным Блэйду? В последний раз окинув его взглядом, Дань Хэн поворачивается спиной, уходя прочь, и вскоре тихий перестук копья и пола тонет в непрерывном грохоте механизмов.       Он чувствует себя вывернутым наизнанку, обесчещенным и раздавленным, выдернутым с корнем как сорняк, разнузданным и сломленным, чтобы потом быть собранным по кускам. Разрозненный рассудок в черепной коробке плещется подобно мутной болотной жиже, зрение теряет чёткость время от времени, заставляя прищуривать глаза. Во рту невероятно пересохло, из-за чего голос не кажется отчётливым. Смазанным, как и он сам.       Блэйд оглядывается из стороны в сторону, мелко двигая головой, чтобы попытаться понять, где он находится. Память, лениво, тягуче переворачивающаяся в голове подобно исполинскому киту, почему-то подкидывает ему воспоминания о нежном голубом небе с россыпью белых облаков и жёлтые лепестки деревьев гингко, свежесть светлого дня и тихий девичий смех, слышащийся где-то в отдалении. Заскорузлой болью в висках, стреляющей от одного до другого, смех обрывается бульканьем, а воспоминания заливаются багряной тягучей дымкой, заставляя задохнуться.       Кругом очень много крови, и Блэйд не понимает, откуда она взялась, пока не зарывается пальцами в собственный ноющий затылок. Одеревеневшие подушечки пальцев чувствуют что-то, похожее на твёрдую кость сквозь рассечение кожи головы, но в душе это ничем не отзывается — кажется, он равнодушен к собственным травмам, будучи уверенным, что они скоро заживут. Это знание ему тоже незнакомо, а пальцы перетирают жирную, блестящую кровь. Пахнет тяжестью, влажным прокисшим воздухом, металлом и напряжением.       Блэйд резко вскидывает лицо вверх, игнорируя помутнение перед глазами, когда человек, памятью любезно именованный как «Дань Хэн», приходит в более отчётливое движение (возможно, он и раньше двигался, просто это не было замечено рождённым заново сознанием). Всё внутри напрягается и ощеривается как хищное животное перед выстрелом из ружья в лоб, но «Дань Хэн» в то же время не ощущается врагом. Присаживается на корточки, чтобы можно было сконцентрировать на нём больше внимания и не задирать голову до прострела в позвоночнике от пробитой головы. Голос этого человека слышится отчётливо, будто высеченный внутри разума как ударом меча по камню.       «Межгалактический преступник, убивший не один десяток людей?»       «Неоднократно покушавшийся на его жизнь?»       «Кто ты такой, чтобы я гонялся за тобой?»       Но едва он пытается подумать об этом чуть более углублённо, как голову прорезает новой волной боли — теперь это ощущается порезом прямо поверх мозговых тканей, столь ощутимо, что он закрывает лицо ладонью, впиваясь пальцами в кожу.       Рот полон крови, и теперь он уверен, что она принадлежит ему. Растерянность кажется абсолютной и невыносимой, когда ты не можешь рационально мыслить. Всякая задумчивость топится в хаотичном ощущении паники, словно он тонет в вязкой чёрной глубине, а руки «Дань Хэна» сжимаются поверх горла, не позволяя вынырнуть из воды и жадно заглотить ртом спасительный воздух. Хочется оттолкнуть его ладонью — хочется уцепиться пальцами в предплечье покрепче, что-то внутри отчётливо кричит о том, что в нём спасение, что…       К ногам падает карточка, издевательски блестящая среди потёков густеющей крови. Блэйд протягивает руку и поднимает её, запястье мелко неприятно дрожит, на крепком пластике остаются багряные отпечатки. Переворачивает, считывая лишённое всякого смысла «Джон Доу». Откуда-то он знает, что это за карта и для чего она нужна, он знает, что на ней находится какая-то сумма денег, деньги тратятся на множество вещей — все постулаты существования и функциональности общества заложены в него изначально, как в дурно работающего андроида, у которого от программы остались одни ошмётки кода, но почему-то точно есть понимание, что карту можно приложить к экрану и получить что-то взамен.       «Но ведь тебя зовут не Джон Доу» — виснет в воздухе непроизнесённым, когда «Дань Хэн» уходит, бросив в него колкое, отстранённое «прощай». Это слово делает Блэйда опустошённым и потерянным, блуждающим взглядом по одинокому машинному отделению. Он морщится и, роняя карточку себе на бедро, обнимает ладонями виски, глухо несколько раз выдыхая сквозь стиснутые зубы. Пытается пережить странное накатывающее чувство, очень похожее на…       Блэйд наклоняется вперёд, когда спазм сжимает горло, и его тошнит желчью и комьями закисленной крови на замаранные полы. Ещё несколько раз, до острой боли в желудке, пока в разодранном горле не остаётся даже капли влаги, но на удивление становится легче хотя бы дышать. Он почти вслепую находит карту, съехавшую с ноги куда-то в кровь, и бездумно обтирает о одежду — костюм, очевидно, не спасёт никакая межгалактическая прачечная. Прячет во внутренний карман, прежде чем тяжело подняться.       В опустевшей голове, где утрамбовываются кирпичи самосознания, очень отчётливо бьётся мысль, что нужно выбираться отсюда, нужно двигаться дальше.       Зачем-то это точно нужно сделать…