Лучше бы ты убил меня

      «Встретимся? Блэйд.       Бар «Капля Дёгтя», 18:00»       Блэйд не то чтобы считает, сколько с момента его истинного пробуждения проходит времени, как и с тех пор, как они виделись в последний раз. Он точно знает, что воспоминания восстановились ещё не полностью, по крайней мере те, что связаны с личностью Дань Хэна — о своём прошлом до сих пор остаётся лишь догадываться. Оно померкло и покрылось чёрной патиной, красноречиво колючей, чтобы пытаться копнуть поглубже без риска впасть в безумие. Блэйду хватало уже того, что он знал, когда видел собственные портреты среди лиц разыскиваемых преступников. КММ успешно умели донести всей Вселенной, если им кто-то не нравится, но это и теперь его не слишком волновало. Те обрывки памяти, что доступны ему сейчас, были…       …ужасны.       Он бездумно стряхивает пепел в стеклянную пепельницу с остро отбитым краем. Какое заведение, такая и утварь, всё честно. Бар на отшибе всего мироздания, где на мрачного мужчину в чёрном плаще никто и не взглянет, если тот не достанет оружие. В такие заведения, пыльные, пропахшие дешёвым моющим средством и дешёвым же алкоголем (некоторые постояльцы могли успешно спутать одно с другим), не заходят холёные служащие КММ, не заглядывают те, кому он успел перейти кривую дорожку, и уж точно не столуются Облачные Рыцари — Блэйд не может сказать наверняка, почему, но знает, хребтом чувствует, что выходцев с Лофу Сяньчжоу нужно опасаться. Кроме одного. Хотя и этого тоже, но у совести перед человеком-из-прошлого должок, от которого очень сложно избавиться.       Губы пробуют горький сигаретный фильтр, прежде чем обхватить и сделать затяжку. Дым жгучий, как вся его жизнь, а пачка сигарет безвкусная, с оскаленной мордой волка, замятая с одного края. Блэйд знает, что перчатка на руке пропахнет едким табаком, но ему всё равно.       Ему всё так же на многое всё равно. Одутловатый бармен средних лет с пресным лицом протирает стаканы тряпкой, кричащей в лучшем случае о столбняке, оглядывая тусклым взглядом свои владения, когда новая порция пепла горстью ложится на затёртое дно пепельницы.       Блэйд снимает блокировку с телефона и открывает диалог, где спустя несколько дней после отправки появилось уведомление о прочтении, засияв равнодушной галочкой в углу сообщения, а потом, ещё через день или два, пришёл ответ.       «Ок».       И он вообще не уверен, что Дань Хэн (теперь разум убеждён в том, что его зовут именно так) придёт, а не передёрнет плечами в ответ на сообщение, решив поскорее сменить оператора. Но, раз за разом приходя в одно и то же место в указанный час, он упрямо продолжает ждать, будто в самом этом действии кроется необъяснимый, но необходимый смысл существования.       Бездумно затушив тлеющий окурок о запястье, Блэйд бросает его к остальным и достаёт из пачки следующую сигарету, когда дверь в бар открывается, являя взору местного контингента нового гостя. Тот удивительно хорошо вписывается в антураж, ощериваясь острым наконечником копья и холодным взглядом. Любопытство постояльцев, только что обернувшихся к нему, тут же пропадает, оставляя только скучающе-нервный кивок бармена, но Дань Хэна посторонние интересуют в последнюю очередь — он ищет только Блэйда. Тот сидит в самом углу, и даже тень от стены закрывает его настолько, что не привыкшим к полумраку глазам сложно различить силуэт. Ещё сложнее — замотанный в тряпьё меч и цепкий взгляд, сверлящий его висок прямо с порога, но у Дань Хэна на него аллергия и не заметить не получается.       Не прийти не получается тоже.       Дань Хэн даже не пытается выяснить, откуда Блэйд смог достать его номер, и безуспешно игнорирует сообщение почти неделю, обречённо отмечая, как с каждым днём едва ли обретённое спокойствие исчезает всё больше, а часы сна сокращаются до опасного минимума. В напускном безразличии он блуждает по безликой планете, выполняет случайные заказы, собираясь мыслями только в минуту опасности или, вернее, намёка на неё, лениво отбивая напавших на его заказчика конкурентов. Телохранитель, наёмник, курьер — здесь, как и во многих схожих местах раньше, любая работа сопряжена с убийством, и даже разносчик пиццы обязан иметь при себе хотя бы пистолет.       Он не гнушается ничем, хотя денег достаточно, чтобы рвануть с места в любой момент и затеряться на пару месяцев, он берёт работу только чтобы заглушить мысли и сами ощущения того, что Блэйд рядом, потому что мимо «Капли дёгтя» он проходил почти каждый день, потому что всё снова повторяется, и сколько бы он ни пытался сбежать, всё было и остаётся бесполезным.       Но сначала сообщение получается игнорировать. Подавив первую дрожь, что крупной судорогой свела запястье, Дань Хэн смахивает уведомление и убирает телефон в карман плаща. С шести вечера? Ну вот пусть и сидит там каждый день с шести вечера, а он хотя бы на пару часов сможет вздремнуть не в обнимку с копьём.       И избегать Блэйда получается долго, целых три дня. За три дня он разбирается со всеми оставшимися делами и вполне готов сесть на первый попавшийся корабль, ведь даже есть удобный рейс на шесть пятнадцать, но что-то гарпуном вонзается ему в грудь и подвешивает над землёй, заставляя думать над своим поведением и наблюдать, как под ногами скапливается лужа крови.       Какая разница, сбежать сейчас или позже? Блэйд упрям и найдёт его снова. Это неизбежно.       Это невыносимо.       И когда очередной кошмар выбрасывает его из сна, Дань Хэн нащупывает рукой телефон, и, щурясь от яркого экрана, читает проклятое сообщение. Плевать, что Блэйд увидит, пусть думает, что хочет, ответа он не дождётся в любом случае, а уведомлением о прочтении может хоть подавиться.       Его хватает ещё на два дня.       Депривация сна приносит великолепные ощущения взрывающейся головы и электрических разрядов по мозгу, накрывающих уже не только на грани сна, а вообще в любое время суток. Дань Хэн с трудом отличает день от ночи, щурясь на постоянно тёмное небо, не помнит, когда в последний раз ел и спал, а навязанное чувство страха, не поддающееся ни одной медитации, пилит нервы тупым ножом, сводя все мыслительные процессы к одному только «Блэйд рядом, беги».       От отчаяния хочется кого-нибудь убить. И когда лицо опрометчиво напавшего на него глупца превращается в фарш, а бедняга уже не в состоянии сопротивляться, Дань Хэн понимает, что дальше так продолжаться не может. Это ведь вопрос времени, когда они поменяются местами…       Блэйд снова выследил его и загнал в ловушку, оставив издевательски открытые двери. Видимо, придётся самолично вышвырнуть его туда первым, а следом уйти самому.       И, открыв окно переписки, Дань Хэн отправляет скупое «ок».       Он даже умудряется поспать.       Избавиться от внешней потрёпанности не получается никакими средствами, и можно было бы решить, что Блэйду должно быть плевать, но показывать перед врагом хотя бы малейший намёк на слабость — слишком большая роскошь, и приходится принять душ и даже причесаться, чего он, судя по всему, не делал давно. Внешний вид должен быть безупречен, теперь Блэйд будет считывать его не только инстинктами, но и каким-то остатком разума, которого хватило аж на целое внятное сообщение. И… множество других факторов, предшествующих ему.       Стоя перед дверью бара, Дань Хэн не может войти, потому что всё нутро снова сводит крупной дрожью, а каждая клетка организма умоляет его бежать в противоположную сторону. Слабость тела не подчиняется ни холодной логике, ни духовным практикам, ни даже злости, он не знает, как скрыть страх, который останется, даже если напасть первым. Но это единственная доступная тактика, ведь трясти может и от гнева, а его у него хоть отбавляй.       — Что во фразе «никогда не ищи меня» тебе было не понятно?       Слова просачиваются сквозь зубы выцеженным ядом, накопленным за десятилетия лишений и бегства. Дань Хэн нависает над Блэйдом, ладонями упираясь в липкую столешницу, и заставляет себя не отводить глаз, вгрызаясь ими в ненавистное лицо, которое теперь почему-то так не похоже на то, из кошмаров.       Блэйд и впрямь очень изменился.       Пустой, но осмысленный взгляд смотрит на него спокойно и отстранённо, в нём нет никакой жажды убийства или хотя бы капли безумия, Блэйд никак не реагирует на вторжение в личное пространство, только слегка подавшись назад, и словно бы ждёт, когда Дань Хэн сам успокоится и сядет. Даже его одежда, невзрачная, но чистая, заставляет усомниться в собственных воспоминаниях, будто бы это… совершенно другой человек. Потрясённый этой мыслью Дань Хэн всё-таки садится напротив, позволив себе один глубокий вдох и выдох.       — Вижу, ты прекрасно со всем справился, очень рад. — Он недвусмысленно кивает в сторону нового меча. — Продолжай в том же духе и, ради всех Эонов, удали мой номер.       Голос не дрожит и руки тоже, но для верности Дань Хэн сцепляет ладони между собой, локтями сильнее опираясь на стол. Весь его вид выражает крайнюю степень напряжения, тронь за плечо и тут же рискуешь быть покалеченным, но Блэйд, кажется, вообще не шевелится, даже практически не дышит, и это… не успокаивает, но позволяет мыслить немного более здраво.       — Последний раз. — Дань Хэн смотрит прямо, взглядом высверливая в Блэйде пару новых дырок. — Это первый и последний раз, когда я пришёл, так что тебе лучше побыстрее объяснить мне причину своего сообщения.       У подобных преступлений нет срока давности, никто из немых присяжных не подпишется под оправдательным приговором для пригвождённого к стулу палача. Время течёт по тугой спирали песочных часов бесконечно долго, растягиваясь в незыблемой глубине падения, когда Блэйд не отводит взгляд, будучи немым наблюдателем того, что с натяжкой можно было бы назвать «судьбой». Стекло лопается и рассыпает песок, впивается в ладони мелким стеклянным крошевом, не выдавая тонкого звона нервозности. Сколько раз тысячи солнечных систем успели сделать оборот с того момента, как они виделись в последний раз? Затылок тянет фантомной, едва ощутимой болью зарождения чего-то настоящего, искреннего, чему он до сих пор не знает названия. Блэйд знает, что не заслуживает жизни, не заслуживает каждого вдоха и выдоха, понимания действительности и возможности болтаться в ней, не найдя в дрейфующем океане якоря — он знает, как вечно битая собака, кому обязан своей возможностью жить, а не существовать, кого стоит благодарить, вырезая обманчиво тонкий контур под обратной стороной век.       Он знает — и оттого так бесконечно горько, потому что память, как престарелая потаскуха, скрипуче смеётся ему в виски, каждый раз подбрасывая новые карты на стол, обложкой вниз, чтобы обнажить очередное безобразное преступление. Против себя и своих жалких ошмётков человечности. Против человека, что проявил к нему весьма скупое, жёсткое, злобное, но милосердие, вытягивая из бесконечной печали затхлого пространства внутренней тюрьмы, бьющим по глазам белым светом показывая мир в новых красках. Настоящих, лишённых подёрнутого краснотой серого блеска.       Раньше, когда Блэйд смотрел на Дань Хэна, в его безумных глазах хлестала только остро заточенная, возведённая в абсолют ненависть. Он помнит это чувство досконально, смакует свой грех по костям, тогда как раньше пытался выискать грехи в другом живом существе. Жалко, жадно, до потёков слюны в углах рта, до разрывающей грудную клетку ярости, понукающей двигаться вперёд, даже когда от тела оставалось кровавое месиво.       Всё, что теперь чувствует Блэйд — горечь. Вину, возлёгшую на его плечи воторником отъевшейся чёрной лисы, выедающей ему нервные окончания сквозь тугие тяжи мышц. То, что никакими словами не перебить, не откупить на коленях, не вымолить через сложенные ладони и ещё тысячу смертей. И это только то, что ему удалось вспомнить.       Дань Хэн смотрит змеёй, эфемерно слышится звук электрического напряжения, жгущего на засушенных, равнодушных губах. Блэйд смотрит внимательно, неотвратимо, но в глазах больше нет и блеска былого разрушения, только смиренное понимание и, где-то очень глубоко, утопленное в багряной радужке — сожаление, слишком неотчётливое, чтобы быть считанным.       Дань Хэн имеет право его кусать, это вполне закономерный и очевидный процесс суда над палачом, что слишком многое на себя взял. Блэйд не оправдывает своих поступков безумием, не ссылается на пугающие, тягучие сновидения в том подобии сна, коему он иногда предавался, чтобы скоротать время.       Он не обвинил бы его в равнодушии или игнорировании послания, но рука мелко дрогнула, когда в переписке швырнули скупое «ок», запечатлённое в ответном сообщении. Для этого стоило ждать, даже если бы Блэйд прописался в этом захолустном баре, став одним из статичных постояльцев, изо дня в день покупая дешёвую пачку сигарет и тихим голосом прося у бармена пепельницу.       Слова не идут. Блэйд не умеет разговаривать, за тот отрезок времени он, давно лишённый собственного слова, разучился. Он ещё не сформулировал то, что на самом деле хотел бы сказать, потому что знает, что приговор не до конца произнесён обвинением сторон. Здесь ещё вспоминать и вспоминать, раскатывая длинный свиток из пунктов его грехов, смертей, падений и безумств — маленькая чёрная лисица хорошо отъелась на этой заскорузлой, не заслуживающей внимания душонке, продолжая пожирать обрывки его достоинства.       Но как-то он научился жить. Для того, чтобы вновь функционировать в обществе, нужно работать — он работал. Брал заказы, бездумно выполняя один за одним, едва денежные средства на дарованной карте приблизились к критической отметке, потому что внутри пробуждалось ото сна что-то, очень похожее на совесть. Убить зарвавшихся мошенников? Да. Сопроводить торговую партию из одного пункта в другой? Да. Обеспечить охрану напомаженной дочурке какого-то местного воротилы планетки средней руки? Да. Что угодно — да. Руки, по локоть утонувшие в крови, её же не убоятся, как и сознание, приобретённое вновь, не рухнет снова в омут чёрных вод. Потому что он должен помнить. Каждый раз, когда на вопрос имени исполнителя говорит лишённое эмоций, безличностное «Блэйд» — этого достаточно, чтобы взять очередное дело и справиться с ним.       «Ты всё высказал, что хотел?» — молча, одним взглядом спрашивает Блэйд. Рука невольно тянется к смятой пачке сигарет, но осекается, и он просто складывает их на столе, потому что в голове шевелится мысль, что Дань Хэну не понравится никотиновая дымка, которой кошмар из его прошлого и так весь провонял.       Далеко не всё, и они оба это знают. Обвинительный приговор пока что в самом разгаре, указующие персты ещё не затыкали виновника до кровавых дыр, а значит, ничто не кончено.       — Спасибо, что пришёл, — всё, что говорит он. Чуть хмурится, закладывая лёгкую морщинку меж бровей, появившуюся из-за частого напряжения.       На них оглядываются другие постояльцы, но смутно, исподлобья, вместе с барменом, продолжающим по второму кругу тереть отвратительно мутные стаканы — напряжение ощущается так явственно, что его можно ножом резать и раскладывать по тарелкам.       Кушайте, приятного аппетита.       Блэйд отмирает и берётся за ворот своего плаща. Отгибает чуть в сторону, и вряд ли там прячется пистолет, уготованный для лба Дань Хэна — нет. Он достаёт из внутреннего кармана тонкий бумажник, такую мелочь, которая могла бы сделать его чуть более человечным. От человечности Блэйда ничего не осталось, по осколкам рассыпалось, раздавленное и изничтоженное им самим, но почему-то… он цепляется за детали. Отстёгивает кнопку и, развернув, достаёт тонкий карточный пластик. Слишком хорошо им знакомый. Сколько бы Блэйд ни оттирал, наверняка где-то в швах гравировки безликого «Джона Доу» можно найти микроскопические следы его собственной крови. Он кладёт карту на столешницу, липкую и тёмную, увитую застарелыми кругами от пивных стаканов, и ровным обезличенным движением двигает её вперёд на кончиках пальцев по гладкой поверхности, к Дань Хэну.       — Баланс я восстановил.       Карта лежит между ними, разделяя своей тонкой полоской «до» и «после». Блэйд лукавит — на счету гораздо больше денег, чем было на момент «приобретения», потому что практически всё, что он зарабатывал, отправлялось туда. Никакие нули на счёте не могли загладить того чёрного, горького чувства, а Дань Хэн мог схватить карту и ей же умудриться перерезать ему горло, и это было бы справедливо тоже. Дань Хэн не должен ему ничего, кроме бесконечного презрения и плохо скрываемого гнева — с этим он справляется на отлично, но оттого Блэйду и легче. Он не приемлет к себе жалости, не примет сострадания, не простит чего-то вроде доброты, потому что ничто из этого не было заслужено. И не будет никогда, но для него казалось важным расплатиться за жизнь.       Нет, Дань Хэн в строгом смысле жизнь ему не дарил, и даже не мог её забрать, сколь бы сильно это ни было желанно, но он вернул ему осознанность, вдохнул в это агонистическое существование, полное ненависти и хаотичной боли, крупицу чего-то, что Блэйд, вопреки всему, оценил очень высоко. Настолько, что никакие деньги не смогли бы за него расплатиться.       И почему-то хотелось взглянуть этому человеку в глаза, убедиться, что он жив, что он движется дальше, и всё произошедшее не стало для него тормозным механизмом.       Это тоже было важно. Гораздо важнее того, что сам Блэйд так и не понял, как ему воспользоваться этим «даром» — проживать новоявленную действительность.       Щедрая рука лишила его бессмысленности существования, но жить не научила. И не должна была. Но всё же…       Коротко и отрывисто Дань Хэн подцепляет карту, пряча её во внутренний карман плаща и чувствуя чересчур неприкрытый интерес к его спине и их столику. Приходится красноречиво переставить копьё поближе и дождаться, когда повышенное внимание снова сойдёт на нет, пускай каждый, кто сидел за соседними местами, отлично проследил, куда именно он убрал пластик с деньгами.       «Удачи», — мрачно думает Дань Хэн, полагая, что невзрачное копьё выглядит не очень впечатляюще в мире огнестрельного оружия. Он забирает карту быстро и не сомневаясь, потому что предполагал, что именно за этим Блэйд его и мог позвать, но изначально забирать ничего от него не хотел.       Совершенно безликая и обычная карта была просто одной из десятка тех, которыми он полулегально пользуется не первый год, и то, что Блэйд просто вернул его же собственность обратно, не было какой-то подачкой. Но почему тогда так отчаянно хочется швырнуть её обратно, процедив обиженное «подавись». Ведь нет смысла устраивать скандал, словно бы пытаясь доказать эти что-то. Что? Дань Хэн чувствует, как карточка будто начинает жечь карман изнутри, но в голове нет ни единой мысли, что можно было бы доказать подобной выходной, кроме своей незрелости.       Поэтому он заставляет себя обратить внимание на что-нибудь другое, буквально вручную переключая тумблер фокуса зрения и слуха, но Блэйд говорит до обидного мало, а двигается и того меньше. Хотя ему достаточно сидеть статичной фигурой, чтобы удивлять. Расчёсанные, аккуратно разделённые пробором на две стороны волосы, подстриженные чистые ногти на левой ладони, замотанной в свежие бинты, опрятная одежда и взгляд, лишённый даже намёка на звериное бешенство. В голове возникают непрошенные воспоминания Дань Фэна, любезно подсовывая под нос седого ремесленника, но Дань Хэн давно успел разобраться, кого именно он увидел в чужой голове, поэтому лишь небрежно отмахивается от этого. Кем бы ни был Блэйд в прошлом и какие узы ни связывали бы его с Дань Фэном, это не имеет значения здесь и сейчас, а значит, и волновать не должно.       И всё-таки… Удивительно, как присутствие сознания может преображать людей.       Блэйд и раньше действовал не совсем бездумно, подчас проявляя такую неожиданную смекалку, что все филигранно выстроенные планы шли прахом. Но сейчас его действия ощущаются иначе, и приходится невольно оценить даже выбор столика в зале бара. Блэйд оккупировал самый тёмный из них с отличным углом обзора: заняв стул у стены, он и ему оставил выгодное место с неплохим видом, и всё это могло показаться совпадением, но Дань Хэн успевает оценить остальные столики, чтобы понять — Блэйд выбирал осознанно, других схожих мест нет.       Такая забота ощущается неприятно, как мокрая колючая одежда на коже, которую хочется поскорее снять и отбросить в сторону. Блэйда отбросить хочется тоже, но уходить спустя пять минут кажется слабостью и капитуляцией, поэтому Дань Хэн заставляет себя сидеть дальше.       Когда-то у него было много вопросов, которые умножались с каждым нападением, но стирались каждой собственной смертью. Теперь не осталось почти ничего, Дань Хэну и правда всё равно на Блэйда и какое-то общее прошлое, но из сотни несказанных вопросов один всё же умудряется выжить, упрямо продолжая гореть неугасимой свечой.       Неуловимо подавшись вперёд, Дань Хэн скребёт пальцами по липкой столешнице.       — Ты ведь всё вспомнил, да?       Он не даёт Блэйду ответить, он даже не оставляет времени подумать, делая совершенно формальную и бесполезную паузу.       — Тогда ответь мне на один вопрос. Зачем всё это было?       Он не конкретизирует и не добавляет никаких вопросов сверху, но Блэйд смотрит в ответ с едва различимым недоумением и молчит. Он выглядит задумчиво, виновато и растерянно, как псина, пойманная за растерзанным тапком, но Дань Хэну не нравится такая аллегория на собственную жизнь. И такой вид Блэйда тоже не нравится. Тишина затягивается, отвернуться хочется нестерпимо, и, пожалев самого себя, Дань Хэн всё-таки решает снизойти до объяснений.       — В чём был смысл твоего преследования? — Он силой приказывает себе не отводить взгляда от чужих глаз, хотя это соразмерно пытке. — Ты ведь уже убивал меня, и не раз. Сюрприз, но это так и не возымело ожидаемого эффекта, так чего ты тогда добивался?       Не было никакой сложности в том, чтобы заранее догадаться, о чём спросит Дань Хэн — этот вопрос лежал на ладони, жал на плечи, стягивал петлёй глотку, насмешливо поджимая под кадыком, но почему же Блэйд чувствует такую обнажённую растерянность?       Он много раз мысленно прокручивал в голове возможный ответ, у него было вдоволь времени в перерывах между днями просиживания штанов в баре, чтобы сказать что-то, что могло бы не быть оправданием, но внесло хоть какой-то конструктив в сложность их взаимоотношений.       Ответ никогда не формировался, шитый белыми нитками, надрезанный неумелой рукой вдоль и поперёк, потому что для того, чтобы знать правду, нужно было заглянуть под плотно затянутый чёрный брезент очень давних воспоминаний, заброшенных в самую дальнюю глушь — ту самую, что рискует утянуть его обратно в пучину бессознательного безумия.       Блэйд не рисковал, обходил по касательной течением мысли, едва в висках начинало призывно саднить, а за грудной клеткой соскребало слой за слоем что-то болезненное и очень личное.       Он знает, что у того, прошлого себя, была какая-то цель. Он не забывал ни на мгновение мантру «трое из пяти…», только за ней ничего не следовало теперь, кроме опустошения. Дань Хэн буравит его взглядом, впивается глазами в лицо, распарывая по лоскутам, будто старое одеяло. Блэйд складывает руки перед собой и сцепляет их пальцами, глядя на него в ответ.       Открыто и бесхитростно, насколько это возможно в их шатком положении. Ему хотя бы не прилетело в лицо этой пластиковой картой, что ожидалось в первую очередь и было бы справедливой реакцией.       — Я вспомнил не всё, — брови надламывает новая хмурость, а собственный голос кажется приглушённым. — Память слишком сильно дефрагментирована, чтобы восстановиться даже за такой срок.       Это не оправдание поступкам, лишь пустая констатация фактов — Блэйд не бежит от своих грехов, принимая их на весы правосудия с молчаливым вниманием. Чаша должна вот-вот рухнуть под тяжестью всех проступков, что ему вменялись, пока по другую сторону вес чего-то хорошего не превышал тонкого пластика карты одного из межгалактических банков. Карты — сущая старомодность по сравнению с современными чипами, только он достаточно быстро узнал, что их отследить сложнее из-за устаревших технологий.       Вздыхает с шелестящей хрипотцой. Взгляд на мгновение опускается ниже, будто Дань Хэн всё же испепеляет его, разминает пальцами пластилиновую фигурку в неудобоваримое месиво, смазывая всё: выражение лица, шею и плечи, грудную клетку, тазовые кости, ноги, руки, превращая в хаотично слепленный ком. Люди называют это обтекаемым словом «стыд», может быть «вина», но Блэйд знает, что всё гораздо сложнее. Зато он не знает ответов, которые нужны жертве его произвола, это может вызвать новую волну справедливого гнева, и если Дань Хэн сейчас схватит его за затылок и приложит головой об стол, это будет меньшим из наказаний. Стоило бы отпустить, разбежаться по разным полюсам, не отравляя подобие жизни, только Блэйд почему-то не может. Это его мучит и корёжит, как груду железа под прессом — недосказанность и вопросы, повисшие оборванными нитями в напряжённом воздухе.       — Я не знаю, — наконец сдаётся он и понимает, насколько жалко это звучит теперь. — Эта область воспоминаний… к ней нет доступа. Пока что. Всегда есть риск, что если я коснусь её, то снова впаду в безумие, ведь что-то там было. Что-то точно было, я могу сказать, что следовал за одной единственной целью, у неё был мотив, какая-то мысль… Но с тех пор, как разум вернулся, это стремление стёрлось.       Блэйд смотрит на Дань Хэна. Знает, что тот не примет такого ответа, не удовлетворится им, либо просто скажет «да иди ты нахер со своими мотивами» и тоже будет прав. Когда-нибудь, может быть, Блэйд узнает правду, но на каких миллионах световых лет они будут друг от друга, чтобы он смог всё объяснить? Даже если там окажется что-то настолько позорно несущественное или бессмысленное, правда всегда имеет свой собственный вес, что легче пуха, но тяжелее стали.       Может быть, он хочет ещё что-то сказать. Что-то, не сформированное на кончике языка, но резко переводит заострившийся взгляд в сторону, когда замечает движение. Чуть ранее слышится звук отодвигаемых стульев, бармен перестаёт тереть тряпкой столешницу барной стойки, но не вмешивается. Блэйд смотрит исподлобья, когда к ним подходят три широкоплечих молодчика, до того сидящих в отдалении — в нос ударяет кислый запах дешёвого пойла, а краткое изучение брошенного стола многое говорит о количестве выпитого, судя по груде тяжёлых, пузатых стаканов.       — Чёй-то вы тут шепчетесь? Шушукаетесь всё, может быть, поделитесь секретиками?       Мужчина с резиновым лицом, обезображенным глубоко врытым в кожу шрамом, говорит нарочито дружелюбно, с издёвкой, прищуривая серые глаза. Навязчиво нависает сверху хищным падальщиком, пока двое остальных прикрывают спину, но их интерес концентрируется именно на Дань Хэне.       — А ты, пацан, не хочешь показать, что там прячешь в своём кармашке? Хорошие мальчики обычно делятся.       Карта. Злосчастный пластик, скользнувший разменной монетой из рук в руки. Блэйд опирается ладонью на замызганную столешницу и рывком поднимается, визгливо сдвигая стул назад — пусть он визуально тоньше, чем троица, зато выше. И взгляд, сокрытый от лица Дань Хэна, становится в разы темнее и злее. Он выступает вперёд из-за стола и загораживает своей фигурой того, кого раньше так отчаянно хотел убить.       — Мне кажется, вам стоит удалиться, — цедит он сквозь зубы, будто собака, обнажающая верхнюю губу, чтобы продемонстрировать клыки.       — Чёй-то? — вторя первому, поддакивает тот, что повыше, по правое плечо от заводилы. — А мне кажется, что нам стоит остаться. У вас же тут так весело.       — И всё же, я настаиваю, — вкрадчиво, почти знакомо угрожающе шелестит в ответ Блэйд.       Бармен лезет под барную стойку и демонстративно кладёт на затёртую деревянную поверхность пистолет. Не то чтобы это волновало кого-то из присутствующих, когда Блэйд неприятно усмехается уголком губ. Меч остаётся прислонённым где-то позади, но он ему не нужен. В руках мужчины со шрамом мелко блестит лезвие складного ножа — он бросается вперёд, и Блэйд перехватывает его руку за запястье, рывком выкручивая до жалобного хруста кости и яростного вопля. Кулак откуда-то слева споро прилетает в лицо, от уворота головой в сторону попадающий по носовому хрящу, но не по скуле, куда изначально целился.       Кровь тут же хлещет вниз по ложбинке над верхней губой и самим губам, окрашивая их ярким багрянцем. Но Дань Хэну кажется это слишком незначительным, чтобы вмешиваться. Можно ведь ничего не делать и просто наблюдать, панически вцепившись в край стола, ведь Блэйд всегда так прекрасно расправлялся с десятком человек лучшей корабельной охраны, так что ему будет от нескольких пьяниц? Сломанный нос сам собой вправится через пару минут, как и вот этот новый удар, следом прилетевший выше виска, но Дань Хэну до высшей степени раздражения неприятно наблюдать возню рядом с собой, и, схватив копьё, он всё-таки решает присоединиться.       Первого он укладывает даже не вставая с места, выбив точным ударом коленную чашечку. Второму, потянувшемуся к упавшему ножу, приходится вбить немного мозгов древком по затылку, всё-таки соизволив встать, и тогда же, крутанув «Пронзающего облака» в обратную сторону, уложить первого окончательно, лишив желания встать с пола.       А третьего добивает Блэйд, даже не подумавший обратить внимание на покалеченный нос. Схватив местного заводилу за ворот рубахи, он с разворота впечатывает его лицом в пустой стол, с остервенением повозив по нему до кровавых соплей, словно прослеживая его физиономией тот короткий путь пластиковой карточки, ради которой всё это и затевалось.       Вообще всё, даже их встреча.       Дань Хэн не уверен, но предполагает именно это. Наклонившись, он поднимает с пола оброненную заточку, которой так никто и не успел воспользоваться, и, презрительно посмотрев на нападавших, теперь лежащих на полу, разжимает пальцы, бросая складной нож плашмя одному из них на грудь.       — Выйдем, — говорит тускло, даже не обернувшись в сторону Блэйда.       И покидает бар первым, не посмотрев ни на посетителей, ни на недовольного бармена, которого видел в первый и последний раз.       Дань Хэн надеется, что Блэйд задержится хотя бы на пару мгновений, но никаких выигранных секунд не хватит для того, чтобы скрыть в руках привычную дрожь, всегда охватывающего его при виде своего преследователя. От неё можно было отделаться только во время сражения или если убить самого Блэйда, но сейчас они удивительным образом были на одной стороне, а значит, подобное неуместно.       Но как заставить руки перестать трястись, а мозг — угомониться, наконец, а не прокручивать раз за разом десятки их поединков, накладывая это на то, что случилось сегодня. Да, Блэйду было явно не до того, чтобы смотреть, как сильно он вцепился в столешницу, когда боковое зрение уловило ловкий захват руки с ножом, но Дань Хэну достаточно того, что он прекрасно помнит всё и сам. Воспоминания или, скорее, уже мышечная память, сама вышколенность тела, готового к нападению в любую минуту, всегда видит в Блэйде врага, особенно, когда тот перестаёт размениваться скупыми словами и действительно начинает драться. И тут уже неважно, что он защищался, точнее, защищал, мозгу не объяснишь, что человек, всю жизнь, нет, все жизни преследовавший его, вдруг решает проявить необъяснимое благородство… Всё его существо ощеривается тысячей незримых копий и одним настоящим, направляя их только в одну сторону, но силы воли хватает удержаться от замаха, чтобы после унять этот неуместный порыв.       На него больше не нападают, и ни к чему начинать первым.       Блэйд возникает где-то рядом, Дань Хэн даже не может сказать, в какой именно момент это случилось и как долго тот уже стоит возле него. Он и сам не ушёл далеко, завернув в первую и самую удобную подворотню рядом с баром, так что, наверное, Блэйд нашёл его почти сразу. Судороги всё ещё сводят запястья, заставляя от бессилия сжать зубы и древко копья, надеясь, что этого не будет видно в темноте, но для полноценного диалога, подразумеваемого под его гордым «выйдем» нужно ещё что-то говорить, а заставить глотку изречь хоть какие-то слова кажется запредельной сложностью.       — Неважно. — Дань Хэн пробует и понимает, что связность речи неожиданно отказывает ему. Что ты, чёрт возьми, несёшь… — То, из-за чего ты преследовал меня… Это неважно.       Наверное, мудрейшие народа видьядхара испытывали когда-то схожее разочарование. Он приходит к этой ассоциации неожиданно, хватаясь за неё как за спасительную соломинку, способную вытащить из водоворота неподконтрольных чувств и реакций, и даже застенки Дома Кандалов начинают казаться более привлекательны в этот момент, чем безликий проулок. Да, они ведь тоже так отчаянно жаждали от него объяснений, без конца спрашивая, чем руководствовался Верховный Старейшина, прежде чем совершить своё преступление, но в ответ всегда получали равнодушное «не знаю», а после вообще только тишину.       — Не вспоминай это и не вспоминай меня, потому что никто не может гарантировать тебе сохранение рассудка, если ты попытаешься залезть в тот отрезок памяти.       Никто из жителей Лофу не узнал правды, как он теперь не узнает её от Блэйда. Возможно, именно его неосторожные действия похоронили ответы под грудой бессвязной памяти, но если это смогло вытащить наружу неожиданно сохранившееся сознание, значит, такова была плата и первая из его немногочисленных милостынь в адрес этого человека.       Он всё-таки смотрит на Блэйда ещё один раз, слегка повернув голову и скользнув взглядом по чужому лицу. Отчаянно хочется курить, но он никогда не курил и не готов начинать сейчас.       — И для меня это всё уже не имеет значения. — Дань Хэн заставляет себя сказать это тем же равнодушным тоном, которым говорил абсолютно всегда и со всеми.       Это ложь, но чем быстрее он в это поверит, тем лучше для всех и него самого в первую очередь.       Но для Блэйда всё не имеет значения только в плане физического состояния. Сломанный нос, сломанные кости, разорванные внутренние органы, оторванные конечности, разбитый череп с вспоротым мозгом, пробитые лёгкие — всё это лишь рябь на воде его существования в этом мире, что-то, что ничем не отзывается внутри. Он не следит за суверенной сохранностью собственного тела от повреждений, не стремится уворачиваться от ударов так, словно те могут стать последними. За смертельным ранением последует следующий виток воскрешения и функционирования, это неизбывный, постоянный, неизменный процесс против его желания.       Поэтому, когда они выходят из бара к облегчённому вздоху бармена, Блэйд бережно ставит меч к стене, а затем просто берётся за повреждённый нос и с резким хрустом вправляет его обратно, позволяя крови политься уже уверенным потоком по губам и подбородку. Ни один мускул на лице не вздрагивает, ему просто не хочется, чтобы нос прижился вот так, свёрнутый набок, лучше сразу предотвратить подобное развитие событий, чем заново ломать кость.       Он бездумно вытирает кровь рукавом плаща. Этот плащ, купленный им на деньги Дань Хэна, повидал уже многое и был часто стираем после особенно кровавых заданий, поэтому ему не привыкать, а бурые пятна быстро впечатываются в ткань, теряясь в её черноте.       Он слушает, не говорит. В задумчивости достаёт из кармана пачку сигарет, всё такую же помятую, как и в момент его знакомства с нею. Блэйд чуть склоняет голову и обхватывает губами, ещё блестящими кровавой поволокой, один из белых тубусов, вытягивает из упаковки и выуживает утрамбованную туда же зажигалку. Щёлкает несколько раз, пока искра не окажется высеченной, чтобы обласкать край бумаги сигареты и позволить разойтись едким никотиновым дымом с новым глубоким глотком воздуха. Блэйд бросает нечитаемый взгляд в сторону Дань Хэна и одним лишь жестом поворота запястья предлагает ему достать сигарету из пачки. Убирает обратно в карман, когда получает молчаливый отказ.       Здесь, в тёмной сырой подворотне, пропахшей мхом, давно скисшим мусором и забвением, для такого как Дань Хэн нет места, а Блэйд уже привык, как тот, кто оказался выброшен за край границы мироздания. Все его шевеления и барахтанья в ледяной воде действительности не важнее капли крови на лезвии топора палача. Но там, в воспоминаниях, как раз могло быть что-то важное.       Что-то, что пролило бы свет на множество вещей разом, открывая для Блэйда его собственную суть, некогда бьющуюся в агонии. Зачем-то же он хотел этого всего? Стремился с неутомимостью зверя, жаждущего запустить когти в свою добычу?       Сейчас он смотрит на лицо Дань Хэна и взывает к чему-то внутри себя — тому, что должно было отчаянно желать этого человека растерзать, расквитаться за что-то. Только вот ничто внутреннее не откликается, не поднимается шипучей, словно кислота, волной вверх по горлу, не обнажается в разрезе рта озлобленным оскалом. «Зачем всё это было?» — их голоса вторят друг другу, распинают его за руки и ноги в невозможности ответить на поставленный вопрос.       Блэйд чувствует, как ноет носовая кость, прирастая обратно на законное место. Он чувствует, как речь Дань Хэна, отрывистая и твердеющая лишь к концу, пронизана ложью, в которой тот пытается сам себя убедить. Он затягивается и задирает голову вверх, позволяя дыму заклубиться в лёгких и рывком выбраться вовне, растворяясь в слякотном воздухе.       — Я понял тебя, — спокойно, и снова размеренно тихо отвечает Блэйд, однако брови его чуть опускаются в хмурости. — Знаешь, мне бы тоже хотелось знать ответ на эти вопросы. Не для того, чтобы отдать их тебе, но для… понимания. Может быть, там скрыто, что я такое?       «И как прекратить всё это?» — неозвученное, но скользнувшее в мыслях лишённой всякой логики надеждой. Блэйд знает, что это рискованно, что его самосознание может быть слишком хрупким, чтобы столкнуться с действительностью, но готов ли он всю бесконечную жизнь прожить в неведении, закрывая глаза на то, что чёрной тучей пряталось позади?       Это было бы нечестным по отношению к ним обоим.       Блэйд будет докуривать в одиночестве, когда Дань Хэн молча уйдёт. Не попытается удержать его, ухватить за запястье или сказать что-то ещё — их путь пересёкся ради краткого столкновения вне поле боя: посмотреть друг другу в глаза и убедиться, что никто из них ещё не сошёл с ума, не превратился в безумца. Блэйд думает, что он обязан слишком многим. Эгоистичным будет желание абстрагироваться, закрыть на всё глаза и дальше продолжить болтание по Вселенной.       Он медленно сжимает руку, сминая в кулаке хрусткую пачку дешёвых сигарет.       Нужно нести ответственность за свои поступки, хотя бы взглянуть в само нутро проблемы, осознать её и склонить голову перед карающим взглядом бирюзовых глаз — главное, обезопасить от последствий самого Дань Хэна, но Блэйд справится с этим.       В конце концов, именно ему он обязан слишком многим.