Лучше бы ты убил меня

      Затишье длится пару месяцев. Дань Хэн не может расслабиться, но успевает слегка отпустить бдительность, когда лаконичное сообщение приходит на телефон, лёгкой вибрацией вызывая неподконтрольный ужас.       Номер новый, переписка чиста, но абонент любезно подписывает своё послание, не оставляя пространства для размышлений.       «Вспомнил кое-что. Встретимся? Бар «Хуже некуда», 19:00       Блэйд.»       Заблокировать его номер оказалось мало, давно нужно было сменить свой собственный. Но теперь уже поздно, сообщение начинает сверлить в нём дыры, закономерно лишая покоя, аппетита и сна. Не то чтобы хоть что-то из этого и раньше присутствовало в нормальном количестве, однако лёгкий тремор рук и чересчур явные круги под глазами явственно сигнализируют о критической нехватке отдыха. И в этот раз нет смысла прятаться слишком долго.       Блэйд нашёл его снова. О, на этот раз он выбрал место подальше от его постоянного пребывания, но планета, страна, город — он опять выследил его с такой подозрительной лёгкостью, будто в прошлую встречу успел навесить на него десяток трекеров. Дань Хэн никогда не задавался вопросом, как именно Блэйд умудряется его искать, потому что едва ли у полоумного существа будет во владении какое-то сложное оборудование, а значит, этот навык может быть только врождённым.       А какой смысл бороться с чем-то, опекаемым Изобилием?       Он уже пытался, да он, блядь, всю жизнь только это и делает.       Дань Хэн выдерживает двое суток. Конечно, он упрямо тешит себя иллюзиями, что это просто Блэйду нужно показать, что никто не станет прибегать к нему по первому требованию, но всё-таки неприглядная правда лезет наружу, заставляя признать собственное поражение.       В который уже раз?..       Он больше не может находиться в вечном ожидании, подозревая каждого прохожего и каждый случайный звук. Блэйд рядом, Блэйд слишком близко. Он нашёл его, хуже того, он при этом не выдал себя, и это было новым и очень неприятным открытием.       Страшнее вечного бегства может быть только вечное ожидание казни, которую обещают на завтра, а потом начинают переносить бесконечное число раз. Сначала радуясь ещё одному дню, через несколько дней ты сходишь с ума от зацикленного в самом себе тошнотворного страха, покуда он не сводит тебя с ума, оставляя лишь безразличную оболочку, не способную ни бояться, ни ждать, ни надеяться.       В таком случае, лучше убить себя самому.       И Дань Хэн готов, он сполна познал смерть, вот и теперь ожидает чего угодно, бесстрашно врываясь в безликий бар, но в многолюдной толпе нет никакого намёка на единственного знакомого человека.       Потому что Блэйд обнаруживается снаружи. Как будто специально найдя переулок потемнее и позловоннее, он отлично сливается с мешками мусора, прислонившись к наверняка до омерзения липкой и грязной стене. Ужасный смрад перебивает только ещё более гадкий запах табака, и огонёк зажигалки на мгновение озаряет всё ещё ненавистное лицо, после погружая весь переулок во мрак.       — И долго бар по названию выбирал?       Дань Хэн щурится, силясь привыкнуть к темноте побыстрее. Ему по-прежнему не по себе, точнее — откровенно страшно, и поэтому он снова нападает первым. Излюбленная, проверенная десятилетиями тактика, она работает на Блэйде безотказно: чем быстрее начнёшь, быстрее получишь свободу. Всё просто, хотя раньше, когда не приходилось тратить время на слова, было лучше.       — Я ведь просил тебя не лезть в те воспоминания. Мне ничего от тебя не нужно.       Он продолжает бросаться обвинениями, осыпая ими Блэйда как ударами копья, и в запале подходит ближе, даже не вынув Пронзающего Облака из крепления на спине. Вот так стоять перед собственным убийцей, со всем бесстрашием злобы вглядываясь в его лицо, было почти опрометчиво, но вымученная храбрость давала карт-бланш.       И поэтому он не успокаивается, продолжая уязвлять дальше, сцеживая каждое слово как лучший яд или великое одолжение.       — Это просто глупо — тебе снова может отбить мозги. Ведёшь себя как ребёнок, раз за разом нарушаешь каждую мою просьбу, и в этом твоя благодарность? О, простите, такой, как ты, явно на неё не способен!       Градус эмоциональности повышается стремительно, удивляя, но не пугая. Эта откровенность, легко балансирующая на грани истерического психоза, ему не свойственна, да ничего из того, что он сейчас говорит, ему не свойственно, но Блэйда почти физически хочется взять за затылок и окунуть в помои, наглядно демонстрируя, что именно порождают его действия.       — Только и можешь, что думать о себе… — Дань Хэн почти шипит это, не размыкая зубов. — Что ты там вспомнил? Зачем? Давай, говори, пожалуйста! Я весь внимание.       Он едва удерживает себя от того, чтобы всё-таки схватить Блэйда за ворот его распрекрасного плаща и потрясти из стороны в сторону. Челюсть ноет от чересчур крепко сжатых зубов, а шея затекает от постоянного задирания головы в попытке смотреть снизу вверх. Но эти мелочи Дань Хэн даже не замечает, он только отступает к противоположной стене, не то готовясь к новой атаке, не то ожидая ответного нападения. Он сказал очень много, больше, чем иной раз за целую неделю, но этого не достаточно, никогда и ничего не будет достаточно, и даже силой не донести эту мысль до чужого сознания.       Пепел сыпется с сигареты, оседая в воздухе мелкой седой крошкой — Блэйд наблюдает за ним с презрением мудреца, познавшего жизнь, и с непосредственностью ребёнка, впервые ступившего на собственные ноги. Он появлялся здесь несколько дней кряду, уже успев набить оскомину как очередным ничего не значащим завсегдатаям, так и неказистому персоналу. Этот молчаливый гость никогда не брал выпивку в нормальном количестве, даже захудалый бокал самого дешёвого пойла для вида, максимум выбирал наугад стакан чего-то, на что опускался обтянутый чёрной кожей перчатки палец, и неизменными оставались пачка сигарет и просьба дать пепельницу. Пока в стакане находилась выпивка, выпереть гостя не пытались, но когда он уходил под закрытие заведения, напиток внутри оказывался нетронутым, только пепельница полнилась аккуратно затушенными окурками.       Иронично, что Дань Хэн застаёт Блэйда вышедшим на улицу вдохнуть воздуха — сегодня смрад тёплого кислого пива и громких разговоров слишком давит на виски, чтобы не желать перевести дух и не скрыться в тени одной из подворотен. Ему всё равно на чёрные жёсткие мусорные пакеты, сиротливо брошенные вдоль лоснящихся жиром, влагой и мхом стен, плевать на сладковатый запах гниения объедков с неказистой кухни бара, на глянцево блестящие лужи, больше похожие на жирные кляксы мазута в бархатистой темноте. Он только вскидывает бровь в ответ на замечание относительно названия бара, потому что на это Блэйду тоже всё равно, просто эта захолустная дыра была самой неприметной и нужной ровным счётом лишь нескольким любителям пива сомнительного качества. Он молча затягивается в очередной раз, прогоняя никотин по лёгким, пока Дань Хэн рассыпается в веренице нападок. Бросает на него нечитаемый взгляд, выверенный и лишённый какого-либо эмоционального окраса, но мысленно сравнивает с собакой, загнанной в такую же тёмную зловонную подворотню. Скалит зубы, набрасывается и кусает протянутую руку, стремясь вгрызться до костей, однако же — не хотел бы, так не пришёл бы и спустя месяц, а позже Блэйд бы почувствовал, что Дань Хэна на этой планете нет, да и дело с концом.       Но вот он здесь, пышет праведным гневом, и у Блэйда отлегает побочное беспокойство — с ним всё в порядке. На обвинения всё равно, как и на мусорные мешки.       — Всё сказал?       Когда поток неприкрытых обвинений иссякает, легко сделать вывод, что сколько бы Дань Хэн не отнекивался и не брыкался, ему всё же интересно. В той степени, в какой это можно назвать интересом. Блэйд не прерывает его пламенных речей, позволяя высказать всё, что на душе накопилось толстым слоем, потому что это тоже своего рода расплата за грехи.       — Это нужно было понять хотя бы для себя самого, — замечает он безэмоциональным голосом, наконец поворачиваясь к Дань Хэну полностью и отлипая от единственного более-менее благообразного куска стены, не укрытого постоянной тенью, чтобы успеть замшеть. — Но я подумал, что тебе тоже важно это знать. Если бы нет, ты бы не пришёл.       Одна единственная шпилька, брошенная пытливым умом, может попасть белке в глаз, а также зацепить перикардий чужого сердца. Блэйд привычно вжимает окурок в свои губы и втягивает остатки дыма, прежде чем, не дрогнув ничем на лице, тушит тлеющий уголёк о обнажённую полоску кожи между рукавом плаща и перчаткой, только после этого бросая точно в мусорную урну. Удивительно забитую и, очевидно, давно забытую любой службой благоустройства.       Он действительно жалеет Дань Хэна, насколько можно получить сочувствие от искорёженного, чудовищного существа, лишённого полноправной личности. Оно этому человеку не нужно по определению, скорее уж глухая, тупая эмоция будет схвачена и раздавлена чужими руками, тотчас брошенная под ноги Блэйду, однако он упорно её бережёт, чтобы помнить и знать — даже если всё пойдёт не по плану, помутнившееся сознание сохранит в себе не отчётливую, грызущую ненависть, но благодарность и сочувствие, и именно они будут вести ослепшее, озябшее, озлобленное и одинокое чудовище по бестолковому дрейфу существования.       — Я вспомнил ту женщину, которая убивала меня сотни раз после того греха, что совершил Дань Фэн, — без обиняков, не размениваясь больше на монетки условностей, начинает Блэйд, пряча руки в рукава плаща, будто они могли замёрзнуть. — Её звали Цзинлю. Ты знаешь её? Впрочем, едва ли теперь это имеет значение. Не могу сказать всех подробностей, потому что не помню сам, но… Предыдущий Верховный Старейшина совершил свой грех не в одиночестве, а вместе с Инсином — маложивущим кузнецом, и я то, что от него осталось в конечном итоге.       На мгновение уголок губ Блэйда вздрагивает, словно его задевает это, хотя и не должно бы, просто не может — у безыдейных вещей не может быть симпатий или антипатий, как и оценочных суждений относительно любой из ситуаций.       — Цзинлю не уничтожила то, что осталось от Инсина, вместо этого она убивала «это» бесконечное количество раз — я не знаю, сколько. Помню только… вспышки.       Вспышки сознания, вопящего, истекающего кровью и болью, с каждым новым пробуждением глаза этой женщины вспарывали тьму, зарождающуюся в его искорёженном, испорченном теперь сердце, а лезвие её меча вспарывало ему грудную клетку, кромская в ошмётки до следующего цикла. Блэйд невольно морщится, на мгновение отводя взгляд в сторону от чужих пытливых глаз, въедающихся ему под кожу.       — Она хотела… чтобы это порождение, получившееся в конечном итоге, преследовало следующее воплощение Дань Фэна, — голос невольно становится тише, грубее, как сточенный по дереву тупым станком, обрывающийся чем-то гулким в своей глубине. — И заставило того искупить совершённый грех. «Трое из пяти должны заплатить» — слова, которые звучали в моей голове постоянно, раз за разом, с каждым шагом, с каждой болью, выцарапанные в сознании как… что-то, что невозможно стереть. Не было ничего, кроме этого. Никакой другой цели, никакой другой мысли. Только бесконечные крики и…              Трое из пяти — должны заплатить. Один из них — ты.       Блэйд резко вздрагивает, чувствуя, как у него дрожит нижнее веко, дёргается мелко-мелко, словно бьющаяся в оконное стекло мошкара. Дыхание срывается, становясь поверхностным и порывистым. Эта мысль буравит висок, жмётся прямо к сознанию, лижет широким собачьим языком, и на мгновение, когда он прижимает ладонь к своему лицу, мутится в сознании, среди чёрной подворотни обрисовывая только смазанную фигуру Дань Хэна.       Вот же он — хватай. «Один из них — ты». Мимолётная улыбка обезображивает лицо, натягивается в уголках губ, будто их подцепили пальцами и резко дёрнули в стороны, обнажая плохо прикрытое, втиснутое в него против воли безумное стремление. Блэйд рывком бросается вперёд, как хищное животное, и тотчас отдёргивает себя назад, ударяясь спиной о стену — вгрызается зубами в запястье, о которое ранее затушил сигарету, вжимает клыки по самые дёсна, отрезвляя поплывший рассудок вспышкой такой понятной, ничего не обещающей, спасительной боли.       Смешливый тонкий голосок, знакомый ему как заводной механизм внутри железного тела, шепчущий мантру, заученную до автоматического проигрывания, отступает, перехваченный под ноты звучания стальным проявлением воли. «Не позволю» — резкое, каркающее, тяжёлое, перекрывает нещадный гул в висках, позволяя мимолётно выдохнуть полной грудью, что фантомно разрывает ощущением скользящего меж пластами рёбер и мышц лезвия.       «Не позволю» — вбивается гвоздём между навязанным ему стремлением и ощущением неправильности происходящего вкупе с тем, что он сам в себя вложил по отношению к Дань Хэну — благодарностью.       Пока существует светлость этого чувства, осязаемая с каждым взглядом на него, никто не расплатится за этот грех, кроме самого Блэйда.       Но его — не жалко.       И Дань Хэн бьёт первым.              Он набрасывается за одно мгновение до того, как Блэйд успевает отпрянуть назад, потому что для него этого мгновения не существует вовсе — не после кривой ухмылки, не после очередной попытки напасть. Время замирает где-то в бесконечно долгом броске вперёд и врубается снова, когда Дань Хэн уже прикладывает Блэйда затылком об стену. Он не церемонится с ним, он вообще на него не смотрит, когда поудобнее хватает за волосы близко к затылку и с замахом вбивает в стену уже лицом. Не раз и не два, Дань Хэн методично продолжает превращать голову Блэйда в фарш, а когда волосы и собственные руки оказываются уже слишком перемазанными в крови, то великодушно разжимает пальцы, с тем чтобы подсечь колени и повалить на землю, снося пару мусорных баков. Жестяные контейнеры падают с раскатистым треском и грохотом, раздавливая барабанные перепонки до состояния временной глухоты, но Дань Хэн и так ничего не видит и не слышит вокруг. Он уже не здесь, он в том бесконечном машинном отсеке, что содрогался от зубодробительного лязга, так похожего на звон баков, он в тысяче безликих переулков, неотличимых от этого, в каждом своём сне, где Блэйд снова начинал погоню, снова сходил с ума, снова убивал его, и весь цикл повторялся бесконечное количество раз.       А он же говорил. Предупреждал. Знал, что так будет, и что если продолжать ковырять память, очень ненадёжно восстановленную его отчаянным экспериментом, та рано или поздно даст сбой, вместе с воспоминаниями возвращая и былое безумие.       Но теперь под рукой нет необходимых знаний, Дань Хэн забыл даже те крупицы ритуала, пришедшие на ум в момент практически верной смерти, поэтому остаётся только убить поскорее и снова бежать, как можно дальше, бежать, не останавливаясь ни на день дольше необходимого, пока не удастся придумать новый способ сбросить погоню.       А сейчас — только бить.       И он бьёт, ногами под дых, по рёбрам, по лицу, не думая о том, что это выглядит отвратительно и мерзко. Здравая идея достать копьё из-за спины не успевает достучаться до его разума, совсем отключённого сейчас, и он продолжает издеваться над Блэйдом так, даже не проверяя, жив тот или уже можно сбегать.       Но даже если уже и можно, Дань Хэн не хочет уходить. В происходящем нет никакой обоснованной причины — ногами ли, копьём он не убьёт Блэйда сильнее и на подольше, но вот сакральный смысл есть. Страх, заскорузлая злоба, годами сдерживаемое отчаяние — всё это наконец-то находит выход, и Дань Хэн продолжает наносить беспорядочные удары, не стремясь добить и по-прежнему не всматриваясь. Но даже если бы он попытался, то уже ничего не смог бы увидеть, потому что пелена слёз застилает всё поле зрения, мутными разводами скатываясь по щекам. От этого незнакомо режет глаза, Дань Хэн не смог бы вспомнить, плакал ли когда-нибудь вообще, даже вот так по инерции, он просто походя проводит локтем по лицу и продолжает бить. И только когда древко копья, неудобно закреплённого за спиной, начинает стирать кожу на лопатках даже через одежду, он вспоминает о Пронзающем Облака и, наконец, достаёт его. Бездумный проворот в ладони, чтобы ухватить удобнее — бездумный взгляд на лицо Блэйда.       И Дань Хэн теряется.       Потому что в безобразных ошмётках, оставшихся от лица, ясный взгляд смотрит на него абсолютно спокойно и разумно: Блэйд не умер, он оставался в рассудке все это время и не теряет его сейчас, безучастно глядя на него из-под слипшихся от крови волос. Острый наконечник скребёт одежду, пересчитывает рёбра, останавливаясь где-то между третьим и четвёртым, но логичного завершения не следует.       Дань Хэн убирает копьё.       — Ты… ненормальный…       Говорить тяжело. Думать ещё тяжелее, но, заполошно хватая ртом воздух, Дань Хэн заставляет мозг работать и приходить хоть к каким-то выводам. Блэйд… не нападал на него? И не только не нападал, но даже не попытался защититься? Логическая цепочка рвётся в самом начале, распадаясь мелкими бусинами крови и бессвязных идей, Дань Хэн зачем-то сплёвывает на пол и снова смотрит на Блэйда, хотя смотреть на него неприятно и стыдно.       — Почему ты не?..       Не — что? Не напал? Не попытался хотя бы защититься?       Не сошёл с ума по-настоящему, когда как он уже успел поверить?              Ответа нет, и, затравленно озираясь через плечо, Дань Хэн делает один шаг назад.       Накатывающая паника, не имеющая уже никакого обоснования, начинает облизывать спину, призывая бежать, но он ещё держится. Нужно как-то закончить всё это, но добить окончательно рука уже не поднимается.       И тогда остаются только слова, они ведь теперь всегда находятся у него?       — Не вспоминай. Не вспоминай больше ничего и обо мне забудь тоже. Мне на всё это плевать! — Голос срывается на какой-то визгливый хрип, раздирающий горло, как будто бы он всё это время орал до сорванных связок.       А он орал?       Перед глазами опять мутится, но Дань Хэн не хочет снова видеть Блэйда, а потому не смаргивает слёзы. Только сглатывает, машинально прочищая горло, смотрит слепо и наугад, наугад же бросая:       — И не ищи со мной встречи никогда.       Чувство дежавю нагло подсовывает тот самый механический отсек со скрипом турбин и с Блэйдом, сидящим в окружении собственных мозгов. Размозженная голова выглядела тогда немногим хуже того, что есть сейчас, и Дань Хэну не нравится эта параллель, ему вообще не нравится ни одна из их встреч, он не хочет их и приходит лишь из тщетной надежды найти способ их прекратить.       Но всё повторяется в мельчайших деталях, и, развернувшись на пятках, Дань Хэн сбегает. Его хватает ровно на три шага, после чего он тут же срывается на бег, не оборачиваясь и не замедляясь.       Прошлое должно оставаться в прошлом, и он попытается доказать это ещё раз.       Но кому именно?       И без того тихие шаги смолкают слишком быстро, Блэйд перестаёт слышать их почти сразу, хотя из-за звона в разбитой голове он в принципе практически не различает звуки. Они начали ускользать раньше, пока Дань Хэн ещё был рядом, избивая его безучастное тело всеми известными ему способами, но в этом не было ничего неожиданного: когда тот набрасывается на него, словно озлобленный зверь, выпущенный из клетки, Блэйд не чувствует отторжения. Напрягшиеся было мышцы расслабляются с усилием, каждую волну боли встречая физическим сопротивлением — но не моральным.       Голова бьётся о стену с хрустальным звоном, скрипит сдвинутой челюстью в перетирающихся костях, перед глазами расплывается мутное багряное облако, застилая всё, а Блэйд продолжает быть всё таким же податливым, не сопротивляясь сломанной ивовой веткой, ведомой рукой ребёнка, решившего обломать трофей в нескольких местах и оборвать все листья. Отслеживать реальность получается сложно, всё крутится вихревым водоворотом, утопая в коротких и жгучих вспышках боли, что раздражают рецепторы нервных окончаний лишь сначала, после возвращая к привычности и обычности ощущения.       Он знает, что такое боль, он в каком-то смысле упиваются ею как единственной возможностью расплатиться с миром, подаренным ему взаймы. Жизнь, брошенная к ногам, оставленная на задворках с рядом оброненной пластинкой пластиковой карты, на самом деле ничего не стоит и ничего не значит. Он заслуживает всё то, что происходит с ним сейчас, а потому — отдаёт себя на откуп Дань Хэну, позволяет выплеснуть всю накопившуюся агрессию, каждую унцию боли, тонны раздражения, щедрые щепоти страха. Блэйд даже почти не дёргается, тело отзывается понятными рефлексами, что доступны живым существам по праву обитания в этом мире, да пару раз судорожно сглатывает комья крови, когда жалобно хрустнувший нос брызгает красным на чёрное пальто. Он мог бы схватить Дань Хэна, перехватить удар его кулака или вгрызться зубами в его горло, смазать искривлённый в отвращении и гневе рот, только ничего из этого не делает, лишь грузно падает вниз, едва не сворачиваясь побитой собакой, когда позвоночник тоже перехватывает острыми иглами боли.       Пронзительно звенят мусорные баки, раскатываясь и вываливая из своего нутра шуршащие, туго набитые чёрные пакеты, а Блэйд с ясным рассудком думает, что умрёт прямо здесь. В грязной и мокрой подворотне, среди разлагающегося сора и закисленных, глянцево блестящих луж — он заслужил и это тоже.       Мыслительный процесс прерывается очередными ударами, от которых рёбра вспарывает поперёк. Что-то хрустит, наверное, треснуло, Дань Хэн сил не жалеет, не облагораживает себя жалостью к обидчику, и Блэйд благодарен ему за это. За каждую вспышку, пронзающую тело тугой острой стрелкой от места удара до мозга, за каждый выплеск, с которым на него обрушивается понятная и справедливая ненависть. Волосы падают на лицо, вязко липнут к крови, и сквозь них разглядеть Дань Хэна получается так себе, но Блэйд хотя бы пытается, чтобы заметить поволоку слёз. Ему жаль, только слова стынут в горле и путаются в крови — она охотно забивает глотку и выливается прочь, скопившись в уголках губ, когда следуют новые удары, не дающие возможности заговорить.       Пусть будет так. К боли легко привыкнуть, её можно даже научиться желать. Боль будоражит, она обещает долгожданную и желанную смерть, пусть ненадолго, но даря забвение. Было бы вполне неплохо умереть окончательно от руки Дань Хэна, хм?       Удар в грудную клетку вызывает глухой, хлипкий и влажный кашель, лёгкие сводит и они будто бы сжимаются, становясь не больше кулака — совершенно невозможно вдохнуть. В живот чуть мягче, побуждая кровь вырваться тяжёлым густым потоком, хлестнувшим на грязный асфальт. Красные пузыри, он видит их краем глаза, когда открывает глаза.       Методично, жестоко и животно Дань Хэн выбивает из Блэйда всю накопившуюся там дурь, оставляя блаженную пустоту — и спасибо ему на этом. Он знает, что слишком долго отравлял этому человеку жизнь где-то там, глубоко внутри своего подсознания, откуда выхватил многочисленные картины своих неказистых, грубых и отвратительных свершений. Поэтому чужая ярость для Блэйда проста и понятна, рефлексы организма не больше чем физика костей, плоти и крови, заставляющая пытаться вдохнуть или откашляться, но никогда — защититься или закрыться хотя бы руками. Боль его обездвиживает, делает слабым и податливым, ясный ум в голове не колеблется. Словно что-то безумное в Блэйде умерло, пустило корни глубоко в землю, однако оказалось отсечено под основание и больше не смеет расти.       Морально умер он сам. Вот бы ещё физически это произошло тоже.       В руках Дань Хэна тупо поблёскивает лезвие Пронзающего Облака. Блэйд наблюдает за этим металлическим всполохом с разнузданным вниманием, сквозь слипшиеся от крови пряди волос, облизнувшие ему лицо. Шевельнуться не пытается, боль растягивается под кожей раскалённым свинцом, и хорошо, что ему себя не жаль. Дань Хэна — жаль в той самой извращённой степени, чтобы позволять ему творить с собой такое и не дрогнуть ни единым мускулом. Остриё копья скользит где-то между, обещает вжаться меж рёбер, погрузиться на всю длину клинка в агонизирующую плоть, раздробить кости и отомстить, благословить вынужденной жертвой. Блэйд смотрит спокойно, собранно, в тёмных багряных глазах поволока крови будто бы совсем не отражается, словно он умудряется существовать вне её проявлений, хотя на самом деле нет. Губы едва ощутимо шевелятся, и тотчас выплёскивается ещё больше горячей крови — её путь неказист, от подбородка до шеи и встречи с асфальтом, растекается тонкими линиями по изодранной, практически стёртой стеной коже лица.       «Добивай» — одним взглядом говорит Блэйд, без мольбы и отчаяния, со смиренным спокойствием того, кому подарили жизнь взаймы, а он использует её понапрасну и совсем не ценит дар, но всё ещё благодарен.       Стоит закрыть глаза, устало опустить потяжелевшие веки, как легко даётся сквозь ватный шум в голове возможность услышать торопливые, ускользающие шаги. Дань Хэн благороден, в какой-то из своих степеней, наверняка ему трудно даётся встреча не столько с собственным мучителем, сколько с оголтелой жестокостью, всё это время чёрным пятном отвоёвывающей место в его грудной клетке. Что ж, Блэйд может понять. В глубине души Дань Хэн должен знать ответ на свой же вопрос «почему», только принять его вряд ли сможет. В этом плане человеческий мозг… ничуть не пластичен.       В горле отчаянно саднит, Блэйд слабо закашливается, по инерции пытаясь немного прочистить гортань и вдохнуть. Нос сломан, им уже невозможно добрать кислорода. Кончики пальцев едва шевелятся. Он не думает, что Дань Хэн вернётся, а в этом чёрном, заброшенном закутке, интересующем лишь забулдыгу в желании отлить, вряд ли объявится кто-то, кто станет свидетелем нелицеприятной картины. Голова ослаблено клонится вбок на оси шеи, содержимое в ней как бульон перекатывается из стороны в сторону. Блэйд бездумно гадает, что случится раньше — регенерация или его смерть, когда ощущает, как немеют ноги, как тело начинает каменеть от всех полученных повреждений.       Значит, второе.       Медленное, болезненное угасание, что он встретит как старую подругу, очень ветреную и постоянно отказывающую ему во взаимности. Он начинает считать, и с каждой новой цифрой думать всё сложнее, числа заплетаются и забываются, в груди на каждый вдох разливается пламенем и глухим скрежетом костей друг о друга, когда Блэйд, наконец-то, медленно, туго и вязко проваливается в блаженную темноту, ныряя в её липкие прохладные объятия с облегчённым благоговением. Умирать никогда не трудно, воскресать гораздо труднее. Правда, с моральной точки зрения.       Впрочем, никаких обид и кровной вражды. Всё, что произошло, он заслужил сполна. Хотелось думать, что Дань Хэну всё-таки стало легче.       И нужно будет всё-таки внять его просьбам больше никогда не искать.