Амбивалентность

      Я знал: Мадара Учиха ненавидит меня.              После смерти Изуны его взгляд стал обжигать, как раскалённое железо. И я понимал причину этой ненависти — слишком хорошо, чтобы обманывать себя. Но вины не чувствовал. Ни тогда, ни сейчас. Так же, как и желания примириться.              На войне лица стираются, она не знает других законов: убей или будь убит. Изуна был одним из многих, кому не повезло выжить. Талантливый — безусловно. Брат врага — конечно. Ещё одна фигура на той доске, где не остаётся победителей. Я не считал его смерть трагедией — скорее неизбежностью.              Если раскаиваться после каждого убитого врага, сойдёшь с ума ещё до победы. Мы оба теряли. И оба убивали. Я тоже лишился братьев.              Не скажу, что смирился. Но жажды мести во мне не было. Я слишком ясно видел хрупкость механизма, удерживающего мир, усталость людей, потерявших слишком много за эти годы, и отчаянную веру брата. Как и проклятую преданность Учих, склонных к одержимости, она всегда граничила с безумием. Возможно, они любили сильнее, чем прочие. Теряли — ещё сильнее. Это отвращало и мешало мне принять союз, на котором настаивал старший брат.              Мадара не забудет. Никогда.              Мой долг был прост: не дать мечте Хаширамы обрушиться. Он верил в мир так отчаянно, что оставалось либо разрушить его веру, либо стать её опорой. Стоило дать злости волю — всё, чего мы добились, рухнет.              Мадара не нападал. Но каждый раз, проходя мимо, он смотрел так, будто мысленно уже вычерчивал лезвием по моей шее.              Со временем я начал подмечать, как взгляд Учихи менялся. Темнел. Задерживался. На губах и шее. Медленно скользил ниже.       Это бесило меня больше, чем его упрёки. Не тем, что он был враждебным, а примесью чего-то более личного, словно внутри него рвалось наружу то, чему он сам не хотел давать имени.              На собраниях мы нередко вспыхивали в спорах. И тогда я ловил его глаза: острые, сосредоточенные, как у хищника, выслеживающего добычу, вычленяющие слабость. Он говорил язвительно, вежливо, подчёркнуто ровно. Казалось, что он не спорит, а играет. И каждое его слово было каплей кислоты, тщательно вымеренной.              Он почти не смотрел мне в глаза. А если и смотрел, то как будто сквозь — в сердце, в горло, в печень.              Иногда Хаширама, в своём наивном рвении сблизить нас, звал вместе выпить. Мадара не отказывался. Он никогда не отказывался, если звал Хаширама.              Сидел напротив — не ближе, не дальше, чем позволяло приличие. Голос был всё такой же ровный, только в нём нарастала стальная усталость. Иногда он смеялся. Насмешкой — в меня, возможно, в собственные мысли. Но глаза… скользили по мне не просто дерзко. С вызовом, с каким-то странным расчётом, будто он выбирает, за что укусить, чтобы больно, но не сразу. Каждый раз, когда его взгляд задерживался слишком долго, в груди что-то поднималось.              Вечером Хаширама, уже чуть захмелевший, рассказывал о новом распределении обязанностей в деревне. На таких встречах я предпочитал молчать, чтобы не давать повода для очередного спора — лишь изредка кивал брату, поддакивая в нужных местах или бросал короткое уточнение. Сегодня не было исключения.              Мы сидели на энгаве, в тени заходящего солнца. Погода была теплой, но уже тянуло прохладой. Мадара — чуть поодаль, глядя на огни деревни, будто в них было что-то, требующее большего внимания, чем наш разговор.              Чашу он не спешил опустошать. Улыбался Хашираме через силу — как человек, которому слишком многое приходится сдерживать. И всё же даже из моих редких, отмеренных слов ему хватило, чтобы зацепиться.              Отпив саке, он небрежно заметил:              — С тобой всегда так… надёжно. Лишённая эмоций предсказуемость — редкая добродетель, особенно в новой власти. — Он улыбнулся вежливо, обманчиво ласково.              Хаширама, не заметив колкости в словах, взял чашу, провернул в ладонях и кивнул:              — Верно говоришь, Тора всегда всё продумывает. На него можно положиться, да? — он усмехнулся и, не дожидаясь ответа, придвинул кувшин поближе.              Я сделал глоток, прикрыв веки, надеясь, что саке приглушит поднимающуюся внутри неприязнь. Мягкое, слегка сладкое, растеклось по языку.              — Приятно, когда тебя ценят, — тепло скатилось в горло и осело тонкой, суховатой горчинкой. — Особенно от тех, кто так искусно скрывает собственные мотивы.              Мадара лишь усмехнулся, но не ответил, снова повернувшись к темнеющему горизонту.              Конечно, он презирал меня. Не показно, в лоб. Это был холод, как в дыхании снежной ночи. Слишком тихий, чтобы защититься.              Я наблюдал. Мне было проще читать язык тел, чем слова. По сгибу пальцев, по смещению центра тяжести я мог понять намерения до удара. Это было делом выживания. Годы войны закалили это.              Но Мадара ускользал. Он был… слишком прямолинеен, чтобы казаться скрытным, и слишком осторожен, чтобы быть понятным.              Если бы он хотел меня убить — он бы сделал это. Возможно, даже в резиденции Хаширамы, где он иногда ночевал после выпивки. Там, где нас разделяли лишь тонкие сёдзи.              Но Мадара не предпринимал никаких действий. Будто намеренно изматывал игрой в гляделки, с явным и неприятным, двусмысленным подтекстом.              И вот теперь, на совете, он снова уставился.              Я склонился над картой, расставляя маркеры дозоров вдоль границ. Но сквозь схемы, шуршание бумаги и ровный голос брата я чувствовал: он смотрит.              Этот взгляд давил. Тяжёлый, липкий, как невидимая змея, обвивающая шею и замирающая перед последним движением — сдавить до хруста позвонков.              Чего ты добиваешься? — этот вопрос разъедал изнутри. Я пытался рассуждать. Найти объяснение. Привычка — разложить по полочкам, классифицировать, понять и подготовиться. Но сейчас логика буксовала, как сапог в трясине.              Наши глаза встретились.              Мадара не отвёлся. Не дрогнул. На его губах появилась тень усмешки, беззвучной, ленивой — как будто он развлекался чему-то, известному лишь ему. Но его пальцы медленно сжались в кулак, выдавая другое, куда более темное намерение.              По спине пробежало нервное покалывание — не страха или ярости. Это была реакция тела, обострённый инстинкт, как у зверя, уловившего приближение чужака. Что-то в взгляде Мадары было — неприлично неправильным.              В груди набухало неприятное ощущение от невозможности определить угрозу. Его глаза будто методично и терпеливо разбирали меня изнутри, почти с клиническим интересом, отделяя ткани, перебирая сустав за суставом.              Хотелось исчезнуть. Сжаться.              Впервые за долгое время я ощущал нарастающую панику. Вязкую, как во сне, когда не можешь двинуться, а что-то приближается.              

Ублюдок. Пусть твой катон однажды загорится у тебя в глотке.

      

      Раздражение вспыхнуло, но не рассеяло беспокойства. Меня пугал не он, а то, как я реагирую. То, откуда всё это рождалось, — само ощущение, что, как мне казалось, было давно забыто.              Голоса вокруг потеряли смысл. Я слышал их как сквозь толщу воды. Мои мысли вновь и вновь возвращались к Учихе. Его присутствие вытесняло остальных, как пламя вытесняет кислород.              

Сосредоточься. Смотри в бумаги. Сделай вид, что слушаешь.

      

      Но его взгляд иссекал по моему телу.              Я чувствовал его даже затылком — настойчивый, неотрывный, как раскалённое тавро, медленно вдавливающееся в кожу между лопаток. Ладони вспотели. Пальцы судорожно сжимали перо — ещё чуть-чуть, и хрупкое древко переломится.              Я пытался объяснить его поведение. Ненависть? Провокация? Проверяет на прочность? Это было бы удобно. Понятно. И всё же слишком многое в нём не укладывалось в привычные схемы.              Это не было похоже на враждебность, не только на неё.              Я считал Учих угрозой, но не ненавидел. Ни его, ни клан. Они — угроза, да. Но я умею жить среди угроз. И слишком хорошо понимая, что их нужно сдерживать.              Я пытаюсь сосуществовать. Ради Хаширамы. Ради того эфемерного мира, в который он верит, ради его мечты, слишком наивной, чтобы выжить.              Но скажи мне, брат, как сосуществовать с тем, кто смотрит на тебя, как на мясо, в которое хочется впиться зубами?              Это не просто безумие. Это неуловимая трещина, по которой начинает течь нечто тёмное.              Может, я схожу с ума? Брат бы пошутил, что мои переработки наконец-то дали о себе знать. Может, мне всё это мерещится, и я просто прожигаю себя изнутри собственным вниманием к нему?              Солнце, что ярко светило в окна, теперь клонилось к закату, окрашивая зал в кровавые тона. Собрание близилось к концу.              Я намеренно постучал пальцами по дереву — звук глухо разнёсся по залу, привлекая общее внимание.              — Учиха, — голос прозвучал резче, чем я планировал, — задержись. Нужно обсудить дислокацию ваших дозоров.              Наступила вязкая, неуютная тишина. Хаширама поднял голову, окинув нас уставшим взглядом, но промолчал. Лишь вздохнул и вернулся к бумагам, ставя последние подписи на бланках.              Мадара откинулся на спинку кресла, скрестив руки. В уголках губ — всё та же едва заметная, ленивая усмешка.              — Ох, Сенджу… — его голос скользнул мягко, словно липко стекающий, мёд. — Так срочно?              Я медленно выпрямился.              — Срочно. — Голос вышел глухо и натянуто, выдавливая звук сквозь сжатые зубы.              Меня бесило, что Учиха занимал в моей голове больше места, чем я был готов признать. Под кожей шёл странный жар, будто я уже на грани кипения. Это раздражало. Мешало. На ум приходило лишь одно: мне придётся с этим разобраться. Хотя бы понять причину — в надежде, что, насытившись знанием, я смогу унять этот настырный зуд.              Когда последний из старейшин покинул помещение, двери с глухим щелчком сомкнулись за ним, оставив нас вдвоём. В зале сразу стало непривычно тихо. Я намеренно медлил с бумагами, давая ему шанс заговорить первым. Но Мадара не двигался: стоял у окна, скрестив руки за спиной. Лица не было видно, но по расслабленным плечам угадывалось отсутствие напряжения. Закат окрашивал его силуэт в глубокий алый, а его тень тянулась через весь зал, будто живое существо.              Всё в нём казалось чужим, хищным — даже в этой кажущейся спокойной неподвижности. Я мысленно успел отметить, что идея остаться с ним наедине была сомнительной. В переговорах я привык работать с фактами, условиями, взаимовыгодными соглашениями — будь то провизия, древесина, распределение земель. Даже упрямых людей можно было сдвинуть с места, если подобрать правильный довод. Но с Мадарой… это был тупик, о который я разбивал лоб уже не раз. Не потому, что не понимал его, — скорее, не желал понимать. И это было взаимно. Вероятно, для него самым выгодным исходом стала бы моя смерть. И я не стану лгать: исчезновение его из деревни не вызвало бы во мне сожаления.              Я отложил стопку бумаг и сделал шаг вперёд. В пустом помещении звук моего голоса прозвучал неестественно громко:              — Ваши люди пересекли демаркационную линию у северных рубежей. Их нужно отозвать до утра.              Он медленно повернулся, оторвав взгляд от багрового горизонта. В полутьме зала его глаза были едва различимы. Слегка склонив голову, будто изучая, окинул меня взглядом.              — Ты… просишь? — произнёс он. — Или приказываешь, Тобирама?              Голос у него был низкий, тяжёлый, с заметной тягучестью, в которой угадывалось раздражение.              — Напоминаю о пунктах мирного договора, подписанного нашими кланами, — произнёс я, делая ударение на последних словах.              Губы Мадары скривились в полуулыбке, слегка обнажив зубы.              — Договор… — протянул он лениво, но без веселья. — Бумага, на которую ты опираешься, потому что боишься опираться на собственную силу?              — Это не страх, — отрезал я, разминая пальцами затёкшую шею. Голос звучал сухо, устало. Мысленно отбрасывая ощущение, будто я оправдываюсь перед Учихой. — Правила нужны, чтобы удерживать порядок. Не всё в этом мире решается кулаками.              Его упрёк не был беспочвенным: я знал, что по силе уступаю и брату, и ему. Но я так же знал, что Мадара не настолько безрассуден, чтобы напасть в зале собраний.              Мне хотелось всковырнуть эту хищную, но тщательно удерживаемую учтивость, заглянуть глубже — в ту бездну, что мерцала в его глазах. И, не найдя решения лучше, чем вывести Учиху на эмоции, я решил немного подпалить фитиль.              Мадара медленно сделал пару шагов, выходя из полумрака, так что половину его лица осветили лучи заходящего солнца, пробивающиеся в окно, подчёркивая резкие линии скулы и губ.              — Ты и правда думаешь, что людей можно просчитать, как твои схемы водоснабжения? — в его голосе сквозила насмешка. — Люди куда сложнее механизмов, Сенджу. Они следуют своей природе и понимают только язык силы.              — Силой можно сломить волю, — возразил я. — А, подобрав правильное давление, её можно заставить служить на общее дело. Это надёжнее и долговечнее, чем управлять страхом.              Мадара слегка приподнял бровь.              — Не слишком ли гордо звать цепи контролем?              — Цепи нужны, чтобы зверь не вырвался, — уголок моего рта непроизвольно дёрнулся. Слишком долго приходилось сдерживаться, и вырвавшиеся слова были, возможно, опрометчивыми, но определённо облегчали дыхание. — И, судя по твоему клану, зверь там немалый.              В его взгляде мелькнул гнев, но голос остался спокойным:              — И кто же зверь, Тобирама? Тот, кто защищает свой клан… или тот, кто, опасаясь поражения, пытается надеть цепи на всех, кто ему неудобен?              — Я извлёк уроки из своих прошлых ошибок, — холодно бросил я. — В отличие от тебя.              Мадара подошёл ближе, остановился по другую сторону стола. Его тень легла на свитки и бумаги, разбросанные в беспорядке. Его лицо в профиль скрыла густая копна чёрных волос.              — Иногда лучше сгореть, чем жить в твоей мёртвой тишине, — фраза прозвучала странно, почти безэмоционально, брошенная куда-то в пространство, словно он отмечал что-то для себя. Его ладонь в перчатке скользнула по свиткам, смяв край пергамента. Нужно будет прибраться — как всегда, анидзя оставил всё, спеша ретироваться домой к Мито.              — Громкие слова для того, кто не умеет жить без войны, — ответил я, следя за рукой Мадары. — Впрочем, неудивительно. Твои победы — единственное, что отличает тебя от признания, что ты ничем не отличаешься от тех, кого презираешь.              Он усмехнулся и, наконец, обернулся ко мне. От его улыбки веяло холодом и не сдерживаемой угрозой. В глубине глаз плескалась поднимающаяся ненависть — такая же чёрная, словно пламя аматэрасу. Я почти видел языки огня, готовые всё пожрать, в их отражении.              — Если хочешь задеть меня, Сенджу, — вкрадчиво произнёс Мадара, но уже без усмешки, — тебе придётся постараться сильнее. Я слышал и хуже.              — Я не пытался, — ответил я ровно, но внутри уже защипал знакомый азарт. — Но могу. Например, напомнить тебе, что Хаширама верит в твою лояльность только потому, что слишком мягок, чтобы признать очевидное: в деревне, где ты не первый, тебе нет места.              Он двинулся прежде, чем я успел подумать о защите. Резкий захват, короткий, точный удар под рёбра — и я выдохнул, инстинктивно сгибаясь, выплюнув кислород из лёгких. Тело на миг парализовало. Быстрым движением он развернул меня так, что грудь ударилась о стол. Бумаги разъехались в стороны, некоторые свитки упали, глухо стукнувшись о пол.              — Ты слишком разговорчив, Сенджу, — Мадара говорил громче, вдавливая ладонь в затылок так, что щека упёрлась в холодное дерево. — Горд своим умом, но, похоже, и гении ошибаются. Если я зверь, разве тебя не учили в детстве, что дразнить голодного зверя — глупо?              Он навалился сильнее, перенеся вес на бёдра. Запах масла для клинков, терпкий, с острой примесью чего-то пряного, заполнил лёгкие, забивая мысли. От него не удавалось сосредоточиться.              Я попытался выпрямиться, но ладони соскользнули по отполированному дереву.              — Убери руки, — выдохнул я, но голос сорвался. Я хотел, чтобы он прозвучал твёрдо, а вышло — тише, чем рассчитывал.              — И ты смеешь говорить о договорах? — он наклонился ближе, переходя на шёпот так, что его губы почти коснулись уха. — Лицемер.              Его дыхание было горячим, и каждый выдох ложился на кожу шеи, вызывая непрошеное напряжение в плечах. Это чувство раздражало — как раздражала и та беспомощность тела под хваткой Мадары, что была как тиски, когда разум предательски цеплялся за ненужные детали.              — Каждый твой приказ — плевок на могилу моего клана, — продолжил он, переведя руку с затылка на основание шеи. — Хаширама хотя бы верит в свою утопию. А ты… ты просто боишься, что без этих правил окажешься слабее.              — Бояться… тебя? — я, усмехнувшись, выплюнул через силу: рёбра отзывались тупой ноющей волной. — Не льсти себе.              — Не меня, — тихо шепча, — того, что я в тебе вижу.              Слова разрезали туман мыслей, но не в ту сторону, в которую я рассчитывал. Гнев смешался с чем-то горячим и неприятно липким. Это только усилило желание вырваться, но не придало сил. Боль от удара начала пульсировать; возможно, трещина, а может — перелом.              — Слезь, Учиха, — выдавил я сквозь зубы, но голос сорвался в хрип.              В груди что-то дёрнулось — от злости и непонимания, от раздражающей близости. Ступни упёрлись в пол в попытке сбросить его вес, но он перехватил жёстче. Через ткань я почувствовал, как что-то твёрдое упёрлось в бедро. В голове промелькнула мысль, которую предпочёл бы не формулировать.              Мадара замер. Воздух в зале будто стал густым, тягучим.              Я повернул голову, чтобы краем глаза увидеть его. В его глазах было что-то дикое, едва сдерживаемое. Он выглядел взвинченно, даже потерянно, словно смотрел сквозь меня, фокусируясь на чём-то внутри, обдумывая какую-то нелепую идею. Но, заметив, что я наблюдаю, он будто очнулся: в глазах вновь собралась ясность, словно он вынырнул из какого-то мрака.              Его пальцы сжались сильнее на моей шее.              — Ты недостоин моей ненависти, Сенджу, но презрения… — он не договорил и отшатнулся, будто обжёгся. Лицо исказила гримаса отвращения — к себе или ко мне, я не стал разбираться.              Стоило его рукам ослабить хватку, я рывком выпрямился и сделал полшага назад, принимая привычную боевую стойку. Дыхание всё ещё было неровным, рёбра от напряжения заныли тупой болью, что я постарался не выдать лицом, глядя настороженно.              — Дозорные будут отозваны, — бросил он, уже отворачиваясь и направляясь к выходу. — Пока я не сочту, что в них есть нужда.              Мадара с лёгкостью толкнул дверь, отчего петли жалобно скрипнули, и вышел. Я остался стоять в тишине, среди разметавшихся бумаг, растрёпанный и сбитый с толку. Мысли то возвращались к выражению его лица, то к сказанному, то к собственной реакции. Ответов не было — лишь новые вопросы.              Я ещё какое-то время бессмысленно пялился в полуоткрытый проём. Только когда его шаги стихли в коридоре, я поймал себя на мысли, что моё тело реагировало на него странно — и это тревожило больше, чем любая открытая угроза. Пальцы ещё слегка дрожали — это можно было списать на выброс адреналина. Но было и другое: от чего внизу сводило непрошенным спазмом и разливалось от сердца горячей тяжестью по венам, будоража любопытство, которому не должно было быть места.              Рассвет застал меня за столом. Солнце медленно поднималось из-за горизонта, и холодный свет пробирался сквозь ставни, размывая остатки ночной тьмы. Я не спал. Не бумаги удерживали меня в кабинете — их груда лишь маскировала настоящую причину. Мысли вязли в воспоминании: чужое дыхание у самого уха, приглушённый голос в полутьме, тепло, от которого кожа будто до сих пор хранила след.              Его слова, отпечатанные в памяти, жгли сильнее, чем любое дзюцу. Настырно проносясь в голове, пустой спор, повторявшийся десятки раз и всегда скатывавшийся к одному и тому же, на этот раз оборвался неожиданно, оставив после себя горький осадок. Я предпочёл бы забыть, вычеркнуть всё это, но память — упрямая тварь. Как на зло, цепляется именно за самые постыдные моменты.              Резко поднявшись, я задел стол бедром — чернильница покатилась и опрокинулась. Капли растеклись по отчётам, разъедая цифры и печати. Я выругался на собственную рассеянность и попытался спасти хотя бы часть, вытаскивая нетронутые листы.              «Глупо», — пронеслось в голове, когда я смотрел на измазанный чернилами лист, так что названия не разобрать. — «Почему я позволяю себе застревать в этом?»              За окном, озарённые первыми лучами, медленно проступали контуры деревни — нашей великой лжи, выстроенной на костях предков и пропитанной кровью бывших врагов, ставших номинальными союзниками.       

Лицемер.

      Слово отозвалось внутри чужим голосом, неожиданно ясно. Мадара был прав хотя бы в этом. Я и вправду не верил — ни в мир, ни в то, что обладатели красных глаз, сама сила которых черпала начало из боли, способны сосуществовать с остальными. Ирония лишь в том, что цвет этих глаз так напоминал мои собственные.              Дверь распахнулась без стука. Я вздрогнул, будто меня застали за чем-то непозволительным, хотя всё было лишь в мыслях.              — Тобирама? — Хаширама стоял на пороге, его обычно беззаботное лицо было свежим, разве что чуть заспанным. В голосе слышалось лёгкое удивление. — Ты уже на ногах?              — Да, — выдавил я с трудом слово из сухого горла.              Он вошёл, лениво разминая плечи, словно ещё не до конца проснулся. Луч солнца скользнул по столу, высветив сдвинутые в беспорядке бумаги и лужицу чернил.              — Отчёты можешь занести к полудню, — сказал Хаширама, взглядом задержавшись на пятнах. — И — он зевнул, — Мадара прислал гонца. Его люди отозваны.              Я позволил себе чуть расслабиться и кинул испачканный лист обратно на стол. Так вот что подняло брата на рассвете.              — Сам не явился?              — Нет. Уехал на задание к границе Страны Воды.        — Понятно. Надолго?              Хаширама пожал плечами, извлекая бумаги из тамото и кладя на стол:       — Кто его знает. Он всегда был непредсказуем.              Он улыбнулся обыденно тепло. Улыбкой человека, который не видит теней в углах собственного дома. Обычно я ценил искреннюю добросердечность брата, но сейчас она раздражала. Разве можно позволять Мадаре делать всё, что ему вздумается?              — Тобирама… — голос брата стал осторожным. — Как все прошло вчера?              Я нахмурился, переводя взгляд с бумаг, что раздражали своим беспорядком на брата, решившего задать с утра именно тот вопрос, которого я меньше всего хотел. Вопрос, что возвращал меня к мыслям, терзавшим всю ночь.              — Как обычно, — ответ прозвучал коротко и обрубленно. Это было исчерпывающе, чтобы понять, что ничего хорошего. Правда, всё было не совсем «как обычно», но этой частью истории я не собирался делиться.              Что я мог сказать? Что иногда мне кажется, будто Мадара смотрит на меня слишком пристально? Что в порыве выяснить причину я намеренно вывел его на эмоции и за это получил не только резкие слова, но и удар в поддых — а затем оказался зажат между столом и Учихой, пока тот выплескивал очередной поток ненависти на меня? Но делал это так, что мне показалось… Я запнулся о собственную мысль.              Хаширама тяжело, расстроенно выдохнул — тихо, но я услышал. И метнул в него раздражённый, злой взгляд, ясно давая понять: сейчас я не готов к очередной проповеди о дружбе, союзниках и прекрасном мире, где все будут держаться за руки.              Он поднял ладони, словно сдаваясь, и с мягкой улыбкой отступил к двери.       — Ладно. Тогда я пойду. Но не забудь о завтраке, Тора, — сказал он уже из-за порога, голосом полным настойчивой заботы.              Дверь закрылась.              Я остался один с этим утром — фальшивым, как и наше шаткое перемирие с Учиха. С солнцем, которое светило слишком ярко, будто назло. За окном запела птица слишком жизнерадостно, её звонкая трель больно резала слух.              Вместе с этим звуком внутри отзывалось другое — горячее, невысказанное, запретное — что пульсировало под кожей ровно в том месте, где вчера сжималась его рука. Я непроизвольно коснулся шеи, ощупывая кожу.              На краю стола лежал отчёт о дислокации Учиха, принесённый Хаширамой. Я взял лист, готовый смять его в комок… но пальцы дрогнули, и хватка ослабла.              «Ненависть — проще», — убеждал я себя. Но её не было.              Мне не нравился Мадара. Хотя «нравится» — слово слишком мягкое, слишком бытовое, чтобы объяснить, почему именно «не». И назвать это ненавистью тоже нельзя. Чтобы ненавидеть, нужно уметь любить. Слишком глубокое чувство, требующее лишней эмоциональности. Я не умел ни того, ни другого.              Но когда зеркало показало слабые следы от его пальцев на шее, я впервые за много лет не выдержал собственного взгляда. И не смог привычно произнести самому себе: «Всё в порядке».              Прошло две недели.              Кабинет Хаширамы всё ещё пах свежим деревом, недавно покрытым лаком — запах не успел выветриться и держался в воздухе. Брат сидел за широким столом, окружённый разложенными картами и документами, и казался сосредоточенным.              — А, Тобирама! — анидзя поднял голову, — Как раз собирался послать за тобой, — его голос звучал нарочито бодро, словно он пытался скрыть напряжение под привычной жизнерадостностью.              Я скрестил руки на груди. Мышцы спины невольно напряглись.              — Если речь снова о Мадаре — не трать время. — Голос вышел сухим.              После того вечера мы открыто сторонились друг друга. Что бы там ни было в Мадаре, я больше не хотел испытывать судьбу. Это не укрылось от внимания брата. Он то и дело пытался выведать, что произошло, иногда упоминал Учиху вскользь, задерживаясь взглядом на моей реакции, или заходил издалека, но неизменно сводил разговор к нему.              — Вы оба — самые важные для меня люди, — Хаширама потёр переносицу, пытаясь пальцами разгладить морщину между нахмуренных бровей. — Но последние дни вы избегаете даже взглядов.              Я молчал, глядя куда-то сквозь Хашираму, пока события того дня кадрами проносились в голове. В ребре действительно была трещина — к счастью, с помощью ниндзюцу быстро залеченная.              — Я отправляю вас вдвоём на разведку к храму Узушио.              Голова поднялась сама собой. Комната на миг потемнела перед глазами.              — Это глупо.        — Это необходимо, — голос брата прозвучал жёстче. Он поднялся, и привычная мягкость исчезла, уступив место серьёзности. — Если мы хотим сохранить мир, вы должны хотя бы перестать закипать при виде друг друга.              Я молчал, сдерживая возражение. Если Мадара позволил себе приложить меня прямо в зале собраний, что он сделает за пределами деревни? Я больше не мог обманываться, надеясь на его благоразумие. Кто отличит, от чего именно я погибну: от вражеской засады или от его руки, сомкнувшейся на горле? Чего ему стоило бы в лесу «случайно» пробить мне сонную артерию кунаем?              От мыслей что-то горячее подкатило к горлу.       Брат выдержал паузу, глядя прямо на меня.              — Это не просьба, Тобирама, — добавил он тише, но отчётливее. — Это приказ.              Не найдя слов, я лишь коротко кивнул брату. Развернулся и вышел.              По коридору шаги отдавались эхом. Я шёл быстро, почти бежал, будто пытаясь убежать от собственных мыслей.              

Ради деревни. Ради брата.

      

      Заклинание, которое я повторял снова и снова, теряло силу. Где-то в глубине, под слоями гнева и раздражения, жила предательская мысль…              Я боялся того, что увидел в глазах Мадары, и именно поэтому избегал — потому что это чувство отзывалось во мне голодом.              Ноги сами собой остановились. Не вслух, но слова будто эхом раздались в голове. Я сжал кулак и ударил по стене. Штукатурка треснула, осыпавшись мелкой пылью.       — Чёрт… — вырвалось сквозь зубы.        Приказы не обсуждают. Я всегда был верен долгу. Но верность не спасала от того, что просыпалось внутри.