Амбивалентность

      Дорога до Узушио была обманчиво спокойной, почти умиротворённой, и в этой тишине было что-то тревожное, как в затянувшейся паузе перед бурей. Лес был густым, стеснённый собственными тенями, шумел приглушённо, шепча в предвестие надвигающегося дождя. В набухающем свинцом воздухе витал едва уловимый запах озона.              Я двигался быстро, бесшумно, шаги почти не касались земли. Мадара — с другой стороны, вне поля зрения, но его присутствие ощущалось, как лезвие клинка, царапающее горло. Во мне будто был встроен механизм обнаружения Учихи: стоило ему приблизиться — каждый нерв в моём теле кричал тревогу.              С момента выхода из деревни мы не говорили — только короткие указания, пара мимолётных взглядов. Он держал дистанцию, а я и не стремился её нарушить: слишком свеж был привкус недавнего разговора в зале собраний, слишком тяжёлыми оставались мысли, которые я не собирался обсуждать с Учихой.              Он тоже молчал. Даже не удостоил меня обычным язвительным замечанием. Ни колкости, ни ледяной полуулыбки — снова напялив непроницаемое выражение лица.              И, признаться, меня это устраивало. Безмолвная война между нами была проще. Чёткая. Понятная. Его ненависть ко мне — это константа. В мире, где всё меняется, это даже утешало.              Густой, тлетворный дух сырости и гнили, исходивший от прелой листвы, смешанный с запахом мокрой коры, будто вязал мысли в узел, лишая их свободы; казалось, сам лес, эта сырая, косматая тьма, желал придушить нас, заглотить в собственные тени.              Мгновение — и тишину разорвал свист стали. Чужой кунай вылетел из темноты густых крон, прочертив мимо шеи всего в паре миллиметров. Холодное дыхание металла лизнуло кожу, едва не впившись мне в горло, и исчезло в густой листве.              Трое... нет, пятеро. Чужая вязкая, злорадная чакра ощутимо сомкнулась вокруг нас, давя со всех сторон, не оставляя сомнений: засада.              Шаги, треск сучьев, шорох листвы — всё это слилось в тревожный хор. Внутри всё сжалось в панике от злости и бессильного раздражения. Оплошность! Я был слишком рассеян. Мысли, неотвязно вертевшиеся вокруг Мадары и его слов, оторвали меня от реальности. Чудовищная безответственность. Мысленно ругал я себя: на задании промедление — равносильно смерти.              — Остатки Хоходзики, — раздался сбоку вкрадчиво-холодным тоном голос Мадары.              Я заметил знак на плече одного из нападавших — белая петля, стёртая и измазанная кровью. Они должны были исчезнуть вместе со своим кланом, но вместо этого тянули агонию. Разрозненные выжившие после войны, не смирившиеся с поражением и превратившие остатки своей жизни в бесконечную резню. С отчаянием вместо будущего — как шакалы, вгрызаясь в любую плоть, упиваясь безумием. Прирезать их — милосердие.              Кунай сорвался с пальцев и вошёл в грудь ближайшего, пригвоздив к стволу. Он дёрнулся, захрипел и затих, свесив голову набок.              Мышцы натянулись до предела, раскрыв сенсорное восприятие, сканируя территорию: чакра вокруг пульсировала злобой и безумием. Четверо оставшихся сближались с разных сторон, выбирая момент.              Тень мелькнула справа — один подкрался ближе, чем должен был. Изогнутое лезвие сверкнуло, поймав пробивающийся сквозь листву свет, и полоснуло по боку. Неглубоко, мышцы целы, но место разреза ощутимо жгло. Не сделай я шаг назад — скимитар распорол бы мне брюхо. Кровь мерно начала вытекать сквозь прорезь, но адреналин заглушил боль, оставив лишь сладковатое пульсирующее тепло.              Рванув катану из ножен, одним отточенным движением я рассёк его грудь. Клинок вошёл в плоть мягко, с влажным звуком, окрапив металл багровым. Тело осело, как марионетка с подрезанными нитями, и в ту же секунду, не дав опомниться, второй обрушился сверху, занося клинок.              Рефлексы сработали раньше мысли. Подставив клинок, уведя удар в сторону, пальцы удержали вибрацию, запястье довернуло сталь, и в короткой дуге острие рассекло шею. Брызги осели на лице, руках. Запах железа вплёлся в тяжёлый дух земли. В эти секунды я был живее, чем когда-либо. Так странно: отвращение и восторг, сливаясь, рождают единую муку.              Краем глаза заметил Мадару. Один противник уже валялся у его ног с перерезанным горлом, а другого он держал на весу, сжав горло так, что звук ломающихся костей был слышен сквозь шум боя. Хруст позвонков, мягкое, отвратительное чавканье рвущихся сухожилий. Тело, потеряв опору, обмякло, безвольно сползая с его руки, как тряпичная кукла. И всё это — без усилия, без тени волнения. Поворачиваясь в мою сторону, его взгляд встретился с моим, и в нём не было даже намёка на намерение вмешаться.              Лес умеет прятать, но тени подсвечиваются теплом чужой злобы — убить. Поворот корпуса на сорок пять градусов, шаг по диагонали — не оставляя прямой линии для удара. Слышен вдох противника: короткий, с носа. Чакра, переполненная отчаянием и ненавистью, начала сближаться.              Я сделал выпад, вонзая лезвие в сердце, проходя насквозь плотные мышцы. Глухой всхлип. Горячая кровь согрела замёрзшие пальцы. Противник дёрнулся, цепляясь за лезвие, будто пытаясь удержать жизнь, но поздно.              И вновь — этот взгляд. Всегда один и тот же: изумлённо расширенные глаза, бессмысленные, звериные, с детской, невозможной просьбой: «почему?» Десятки, сотни раз я видел их, и каждый раз будто впервые.              И всякий раз — меня тошнило. Секунды превращались в длинные, вязкие минуты: растягиваясь, когда жизнь замирает, а веки дёргаются над пустеющими зрачками, я вижу в них своё отражение. Запах крови забивает ноздри, лезет в горло, будто сам воздух сделался густым, железным. Моё лицо, исковерканное отражением в этих мёркнущих глазах, кажется уродливым, чужим, каким-то изломанным. И в этом уродстве есть нечто пьянящее: комок подступает к горлу — но не тошнота, нет, восторг. Омерзительный восторг.              Скрюченное тело оседает. В последнем выдохе, захлёбываясь собственной кровью, оно повисает на клинке. Я выдёргиваю катану, сбрасывая груз. Сталь вытирается об чужую одежду — медленно, до блеска. Привычка, оставшаяся от бесконечных боёв. Клинок возвращается в ножны с удовлетворённым щелчком.              Лес продолжает завывать свою мрачную, тихую песню. Ветки колышутся от ветра, и где-то высоко одна капля сорвалась с листа, упала вниз, измеряя тишину. Чужая чакра угасает, как угли, задавленные водой. Осторожный круг взглядом, стараясь уловить каждое движение, слушая кожей, позвоночником. Пусто. Всё стихло. Лишь моё дыхание: частое, резкое, короткие глубокие вздохи в такт учащённому пульсу.              Рана в боку напомнила о себе настойчивой пульсацией. Ладонь ложится поверх, давлением останавливая лишнее. Запах собственной крови смешался с чужой — плотный, густой, обволакивающий, но скоро и он растворится в аромате прелой земли.              Дыхание замедляется, липкая влага согревает руку, покидая тело. Кровь медленно стекает по сучьям, падая каплями на листья, ударяясь о траву. Где-то рядом булькающий звук из чужого горла стихает, расходящаяся лужа пропитывает траву, мох, и земля жадно проглатывает ещё одну жизнь.              Лёгкий шорох, тихие, неторопливые шаги.       Мадара всегда выглядел так, будто сражение его вовсе не коснулось. Подходя ближе, с досадной брезгливостью он стряхнул с плаща невидимую пыль, не удостоив груду тел под ногами вниманием.              Уже заметно стемнело: тучи плотно затянули края неба. Свет тускнел, и сверху донёсся ритмичный стук капель. Покапывание становилось всё чаще, превращаясь в нарастающий гул ливня.              — Нужно найти укрытие, — сухо сказал он.              И я кивнул.       Мы пошли дальше, оставив за собой бойню, а лес — принял её в себя, будто и не было. Шаги давались легко, мышцы ещё держали ритм боя. Лес сомкнулся за нашими спинами, закрывая свои раны, глотая следы и запахи. Земля с ненасытным равнодушием приняла жертву.              Укрытие нашлось у подножия холма — в глубокой расселине, тёмной и сырой, но достаточно надёжно прикрытой от ветра. Снаружи дождь неистовствовал, барабанил по скалам и, струясь вниз, застилая вход плотной стеной воды. Я развёл небольшой костёр: пламя подрагивало, освещая неровные каменные стены тусклым, но живым светом.               — Тц, — недовольно цокнул Мадара, бросив на огонь раздражённый взгляд. — Это может привлечь внимание.              Мне было всё равно. Усталость давила сильнее его недовольства. Плащ, пропитанный водой, тянул вниз, и мысль обсохнуть у костра казалась куда разумнее, чем простудиться посреди задания. Тело уже заметно продрогло, а рана в боку ныла всё сильнее. В такую бурю идти дальше было равносильно самоубийству. Я мотнул головой, стряхивая влагу с волос, и с удовольствием проигнорировал протест Учихи.              Мадара остался у входа, насупившись и скрестив руки на груди. Его тёмный силуэт почти сливался с камнем, освещённый лишь отблеском пламени. Он всматривался в дождливую пелену, будто за этим ливнем можно было что-то разглядеть.              Сбросив промокший плащ, я ощутил, как плечи слегка заныли от скопившегося напряжения. Руки потянулись к рубашке: ткань неприятно липла к коже, насквозь пропитанная водой и кровью. Стянув её через голову, я невольно поморщился — от натяжения рана на боку отозвалась тупой болью, движение заставило едва сомкнувшиеся края вновь разойтись.              Я внимательно осмотрел повреждение. Порез был ровным, неглубоким — сам по себе неопасным. Но из него сочилась мутная жидкость, смешанная с кровью, от которой исходил странный, неприятный запах: терпкий, с горько-сладким привкусом. Всё указывало на то, что клинок был отравлен. К счастью, яда попало немного — и это было, пожалуй, единственным облегчением.              В небольшой сумке нашлось всё необходимое для обработки, кроме антидота. Для его приготовления нужно было знать состав токсина — задачу, которую я без труда решил бы в своей лаборатории, но никак не здесь, в сырой пещере, да ещё и в обществе угрюмого Учихи.              Не то чтобы я был стеснительным, но быть обнажённым при нём совсем не хотелось. Потому я испытывал странную благодарность за его равнодушие и безучастность.              Я промыл рану, собираясь наложить повязку, когда ощутил, как тело начинает лихорадить. Пальцы механически перебирали марлю, но движения давались с трудом, они словно одеревенели. Лёгкий жар, поднимавшийся откуда-то из глубины, сопровождался нарастающей мелкой дрожью. Затем пришла слабость, приливы свинцовой тяжести к конечностям. Тело качнулось, вынуждая опереться о стену, прежде чем ноги окончательно подкосились. Я медленно осел на холодный камень, грудь невыносимо сдавливало, от чего дыхание стало неровным, прерывистым.

Так не должно быть.

       Я пытался себя успокоить: смертельные яды так не используют — они слишком медленные, слишком требовательные к дозировке или способу введения. Но мысли путались, вязли. Сознание медленно уплывало, покачиваясь, как лодка в бурной реке.       Отрава стремительно разливалась по сосудам. Это был не обычный паралитик — нет. Он не только сковывал, но и жёг изнутри, оставляя странное оцепенение. Я перебирал в памяти всё, что знал о токсинах, и не находил даже приблизительного совпадения. Свёрток с бинтом выскользнул из застывших пальцев и, разматываясь, покатился по камню.       — Занятно, — прозвучал насмешливо-спокойный голос.       Мадару, стоявшего в тени на другой стороне пещеры, видимо, привлекло моё нелепое состояние. Последний, перед кем я хотел бы предстать в таком виде.       Он слегка склонил голову, и я ощутил, как чужой взгляд скользнул по обнажённой коже — внимательный, изучающий. Осторожные шаги, и фигура опустилась рядом, напротив, присев на корточки. Его силуэт расплывался перед глазами, в висках стучало, мешая сконцентрироваться и собраться с силами.              Первая безрадостная мысль была проста: если Учиха решит прикончить меня — лучшего момента не найти. Внутри что-то почти горько усмехнулось. Я всегда думал, что всё закончится иначе: в бою, от прямого удара — меч в сердце, кунай в горло. Даже сгореть в его катоне показалось бы достойнее, чем если он, сочтя меня бесполезным или обременительным, просто придушит, как одного из тех бандитов, не утруждая себя запачкать оружие. Скорее даже с радостью, с удовольствием.              — Хочешь позлорадствовать, Учиха? — попытался оскалиться я. Не хватало ещё слушать его искромётные замечания о моём состоянии. — Я буду в порядке… через пару часов. Оставь.       И всё же нелепая надежда мелькнула: что Мадара не настолько безрассуден или хотя бы чуть порядочнее, чем я привык о нём думать.              Мадара задумчиво хмыкнул. Его перчатка легко коснулась моего живота.        — Пара часов? Какая роскошь… — протянул он.       Покалывающее прикосновение заставило тело непроизвольно вздрогнуть. Его ладонь скользнула ниже, по краю раны. Сдавленный, нежеланный выдох сорвался с губ — слишком живо ощущалась гладь кожи перчатки на чувствительно болезненной плоти. Яд будто взметнулся внутри. Это была не боль, а онемение, растекающееся под кожей: конечности отказывались повиноваться, словно тело перестало принадлежать мне.              — Паралитик, — констатировал он почти равнодушно. — Но с примесью… чего-то ещё.       В его голосе промелькнула искренняя заинтересованность. Моё состояние определённо вызвало чувство радости в Учихе. Нотка игривости зазвенела в интонациях.       — Так глупо подставиться под удар… Теряешь хватку? — усмехнулся он.        — Отъебись… — с трудом выдавил я, еле ворочая языком, отворачиваясь в сторону, к выходу, лишь бы не видеть раздражающего Учиху.              Рука Мадары схватила меня за челюсть, грубо сдавив пальцами и разворачивая лицом к себе. Выражение его лица расплывалось перед глазами.        — Сенджу… если бы твоя высокомерная задница сейчас не была на моей ответственности, я бы с удовольствием оставил тебя здесь. — Радость в его голосе мгновенно сменилась злостью. — Но Хаширама вряд ли оценит, если я брошу умирать его брата, как дворнягу. — Его большой палец медленно, с нажимом, провёл по моей нижней губе. — Тебе стоит быть послушнее. Особенно сейчас. Может, тогда я даже стану терпимее к твоему… существованию.              Мадара убрал руку. Мне не нужно было анализировать состояние чакры, чтобы понять, что он взбесился. Да и не мог я сейчас… Пытался сфокусироваться на его лице, но тщетно: зрение размылось. Хотелось что-то возразить, но слова не находились. Его голос звучал будто издалека, гулко отдаваясь в глубине моего сознания — бархатистый баритон, в котором раздражение постепенно таяло, растворялось, перерастая в… опасное притяжение. Когда ощущение его пальцев на моём лице пропало, отчётливее становилось другое, навязчивое желание — снова ощутить его прикосновения.              Попытка напрячься, приподняться на локтях — тело только дёрнулось в ответ дрожью. Мадара вдруг перестал казаться таким раздражающим. Когда весь мир сузился до него — его дыхания, его присутствия, шума дождя и ударов пульса в висках. Последние крохи сил ускользали. Хотелось тепла. Близости.       Но где-то в глубине, на самой подкорке, голос инстинкта неустанно шептал:

Учиха. Мадара. Проклятый Учиха.

             Веки налились свинцовой тяжестью, опуская занавес темноты. Я жадно ухватился за надежду на короткий покой в этом разрозненном состоянии своего мозга. Не заметил, как провалился. Сопротивляясь до последнего, пытаясь удержаться в реальности, но тьма всё равно сомкнулась, затянула в себя. Лишь редкие удары сердца отзывались эхом где-то далеко, чуждо.       Где-то на задворках угасающего сознания ощутил, как чьи-то руки подхватили меня. Неожиданно. Осторожно. Почти бережно. В этом прикосновении было что-то странно тёплое, обволакивающее, почти утешающее. Я сдался этому ощущению — и исчез.              Сознание всплывало мучительно, медленно, через тупую боль и липкую слабость. Голова гудела, словно кто-то беспрестанно бил в железный колокол внутри черепа. Во рту — мерзкий кисловатый привкус, сухость, от чего язык прилип к небу. С трудом разлепив веки, сквозь мутную, расплывчатую пелену взгляд упёрся в незнакомый потолок. Всё это напоминало похмельное утро — но хуже, несравненно хуже. Даже после безумных попоек с Хаширамой так не накрывало. Странное дело — что же удержало меня на этой стороне? Видимо, доза оказалась мала или же сама судьба, извращённо играя, снова решила не отпускать.       Руки сами потянулись к торсу, ощупывая полученное повреждение — рана была аккуратно забинтована. Неужели Мадара?.. Я усмехнулся от самой нелепости мысли. Сложно было представить Учиху, бережно перематывающего моё бессознательное тело. Куда проще представить, как он с наслаждением и холодным, радостным блеском в глазах разделывает мой труп.              Приподнявшись с кровати, чувствуя, как липкая простыня тянется за спиной, я сел на её край. В теле всё ещё чувствовалась слабость. Комната была погружена в полумрак: шторы задернуты, обстановка напоминала типичный гостиничный номер. На тумбочке валялась опрокинутая пластиковая бутылка, рядом — пустой стакан, пара таблеток, рассыпавшихся по столешнице, и открытая аптечка.              Встать оказалось труднее. Тело затекло и ныло, шаги давались через усилие. Подойдя к окну, я слегка сдвинул штору и через образовавшуюся щель посмотрел на улицу. Я сразу узнал знакомые узкие улочки, характерную планировку домов. В груди стало заметно легче. Узушиогакуре. Мы с Хаширамой уже бывали здесь, заключая брачный союз с Узумаки. Наши кланы давно поддерживали дружеские отношения. Старые союзники, верные, надёжные… Одни из немногих, кому можно доверять.              Задёрнув штору обратно, я подошёл к маленькому зеркалу над раковиной. Из отражения на меня смотрел кто-то чужой: измождённый, с впалыми щеками. И без того бледная кожа приобрела болезненный зеленоватый оттенок, волосы торчали в разные стороны. Внешность никогда не волновала меня слишком сильно — никогда не находил в себе ни красоты, ни привлекательности. Но сейчас я походил скорее на призрака, чем на живого человека. На этом безжизненном фоне глаза выделялись особенно резко.       Красные, яркие, словно две капли свежей крови, они смотрели из глубины зеркала с отвратительным болезненным блеском. Я всегда слишком сильно отличался от брата. Белая кожа, белые волосы — всё можно было бы стерпеть. Но эти глаза… они делали меня белой вороной среди собственного клана.       Сколько раз я мечтал выцарапать их собственными руками. Ещё ребёнком слыша, что моё рождение — дурное предзнаменование, насмешка судьбы. Отец смотрел на меня с холодным презрением, словно на изъян, который стыдно признать своим. Я и сам с годами привык к этой мысли. Сейчас, говоря себе: «Теперь это неважно, Учихи — наши союзники». Но это не меняло сути. Мои глаза всегда будут ассоциироваться с чужим проклятым даром.              Быстро осмотрев комнату, я обнаружил на стуле аккуратно сложенную стопку одежды. Умывшись, я натянул хаори серого цвета. Мои сандалии стояли у выхода. Необходимо было выяснить: во-первых — как я тут оказался, во-вторых — куда подевался Мадара.       Застегнув ремешки, я уже протянулся к дверной ручке, когда дверь распахнулась, и в проёме возник Мадара. Он оценивающе осмотрел меня сверху вниз и без церемоний вошёл, захлопнув за собой дверь.       — Выглядишь лучше, — бросил он.       Немного растерявшись, я выпрямился и замер — то ли от внезапного появления Учихи, то ли от вопросов, которые поднялись в голове… или, может, от его близости. Совладав с замешательством, я отшатнулся, делая шаг в сторону. Мадара разулся и прошёл в комнату.       — Долго будешь стоять как истукан? Зайди, — раздражённо скомандовал он.       Я снял сандалии, которые только что надел, и прошёл вслед за ним. Мадара, поставив оружие у стены, уже вальяжно плюхнулся на кровать. Неловкая тишина повисла в комнате, слова застряли в горле. Немного потупившись, я всё же открыл рот:        — Как… — начал я, но он перебил:        — Я тебя притащил, принцесса, пока ты придавался Морфею, — протянул лениво, облокотившись на колено. — Окрестности чисты. Завтра двинемся в Коноху.       — Ты закончил миссию один? — спросил я, и внутри неприятно кольнуло. Двойное унижение: не только спасён им, но и оставлен в стороне от дела.        — Да, — коротко отозвался он, пристально смотря на меня.        — Это ты… меня подлатал? — вопрос звучал отвратительно, но я не мог удержаться. Мысли свербели в голове, требуя ответов.       Он тяжело вздохнул, наиграно с досадой и раздражением, будто сам факт разговора со мной был утомителен.        — Хочешь рассыпаться в благодарностях за то, что я спас твою бесполезную шкуру?       Мадара самодовольно расплылся в улыбке, которую я знал слишком хорошо. Парадоксально, но эта язвительная усмешка была успокаивающей в своей предсказуемости, возвращая к привычной роли.        — Да, я… благодарен. — Слова отзывались мерзким вкусом на языке. Благодарить Учиху — отвратительно. Но это была правда. Я сам виноват в своей слабости.       — И что с того, — отозвался он, поднимаясь. — От тебя, как и от твоей благодарности, проку чуть меньше, чем ничего.       Он подошёл вплотную. Его рука легла мне на плечо, и от прикосновения пробрало холодом.        — Я искренне, — нахмурившись, пробормотал я, вглядываясь в чёрную глубину его глаз.       — Твоя искренность мне без надобности, — ответил он тихо, и его рука скользнула ниже, обхватила талию. Я весь напрягся. Это движение не имело ничего общего с прежними — резкими, воинственными, когда мы сталкивались в бою. Здесь сквозила насмешливая властность, чуждая мне. Прикосновение было слишком интимным?       — Хаширама преследует свою мечту о мире, хочет примирить нас, — продолжал он, склоняясь ближе к моей шее. Его дыхание было тёплым, слова же пронизывал холод. — Для меня его старания в тягость. Я думаю так: если бы ты исчез… всё стало бы проще.       Слова дробили во мне что-то основное, привычное. Эта близость. Мысли цеплялись за ощущения его руки на талии. Яд, капающий с его слов. Зачем спасал, если так желаешь мне смерти? Всё заводило в тупик и нарушало сложившиеся паттерны моего поведения.       Я уставился куда-то за его плечо, будто ища ответ в пустоте. Моё тело каменело, не слушалось. В груди неприятно сжалось — сердце или сама гордость?       — Я бы нашёл, как его утешить, — добавил он, и эти слова, произнесённые с ленивой жестокостью, впились в меня.       Он прижал меня к себе, положив голову на плечо. Его сила давила, и я стоял, не в силах оттолкнуть, не в силах принять. Всё во мне бунтовало и вместе с тем застывало в оцепенении.       Мадара ласково мурлыкал, припадая к шее:       — И вчера эта мечта казалась не такой недостижимой, когда ты обмяк в моих руках. Ты был похож на воск. Мягкий. Тёплый. Податливый. И в тот миг я подумал…       Он выпрямился, и на лице снова заиграла его довольная, хищная улыбка. — Может, мне поиметь тебя, Сенджу? — голос опустился до рваного шёпота. — Звучит чертовски неплохо.       Я не успел даже выдохнуть возмущение, как он схватил меня за ворот хаори и с силой припечатал к стене. Воздух застрял где-то в горле. Его глаза пылали тьмой — густой, вязкой, смесью презрения и ярости.        — Ты забываешься, Тобирама, — прорычал он. — Я спас тебя не ради твоих жалких благодарностей.        — Тогда чего ты хочешь? — выдавил я неожиданно спокойным голосом, хотя внутри всё клокотало. Мысли рассыпались, превращаясь в кашу, где не различить ни страха, ни ярости.       — Я терплю тебя лишь потому, что не хочу отнимать у Хаширамы очередную иллюзию, — прошипел он мне в лицо. — Но знаешь? Каждый раз, когда ты дышишь рядом, меня выворачивает.       Он склонился ещё ближе, дыхание коснулось моей щеки. Голос стал мягче и тише, почти заговорщически:       — Хочешь знать, зачем я спас тебя? Потому что это мучительно… — прошептал он, ласково растягивая слова, — видеть, как ты умираешь не от моей руки.              Взгляд непроизвольно упал на его губы. И прежде чем я успел осознать — он рванул меня за ворот, и в следующее мгновение его губы впились в мои, жадно и глубоко, сминая в поцелуе, царапая зубами.       Губы Мадары были сухими, шероховатыми, совсем не мягкими. Поцелуй был жестоким, требовательным, в нём не было ни капли нежности, только отчаянная жадность. Его дыхание словно пожар выжигало кислород вокруг. Его язык, влажный и требовательный, вторгся в мой рот — грубо, без права на сопротивление. Его руки блуждали по моему телу нагло, уверенно, лапая, словно оно принадлежало ему.       А я…       На меня нахлынула беспомощность. Та, что приходит не от страха, а от потери опоры внутри себя. Будто я стал пустой оболочкой, чужим телом, в котором живу ненадолго. Будто всё это не со мной. И именно это тело — предатель! — дрожало, отзывалось биением сердца, жаром в крови. Поглощённый горячим ощущением языка в своей глотке, мой толкнулся в ответ раньше, чем разум успел осознать — что я делаю.       Я прикусил его губу. Слабо, почти невольно, сам не зная зачем.       Мадара отпрянул. Горячо выдохнув мне в рот, щёлкнул языком, ухмыляясь, как зверь, почувствовавший кровь.        — Сука… кусается, — произнёс он низким, срывающимся от возбуждения голосом, в котором сквозила злость и странная, извращённая ласка.       Губы горели от поцелуя. В голове пульсировала пустота, разбавленная ошмётками мыслей — разрозненных, бессвязных.        — Хватит, — сорвалось хрипло. Я должен был возмутиться, взорваться гневом, но голос звучал глухо, как бессильный протест.       Мадара не отступил. Наоборот — его взгляд стал тяжелее, темнее; зрачки расширились, и в них читалось сладострастное смакование момента.        — Что — хватит? — его голос был грудным, насмешливым. — Ты же ещё не устал? Я — точно нет.       Я сжал кулаки. Грудь ходила ходуном от наконец проснувшейся внутри злости.        — Я не твоя игрушка, Учиха. Не смей думать, что можешь так обращаться со мной, — я попытался оттолкнуть Мадару, но мои руки просто упёрлись в его грудь, ощущая тёплые твёрдые мышцы сквозь ткань и бешеный стук сердца. Он не сдвинулся, только ухмыльнулся, словно развлекаясь моим отчаянием.       — Ты извратил всё, — прошипел я, чувствуя, как пульс бьёт в висках. — Хаширама слишком наивен, что верит в тебя, а ты… ты как чума. Разрушаешь всё, чего касаешься.       Мадара рассмеялся.       — Жалко, Тобирама. Всё ещё пытаешься держать в узде то, что выходит за рамки твоего убогого понимания? — Он навалился всем телом, вдавливая меня в стену. Воздух словно загустел. От него исходил вязкий, тягучий жар, и этот проклятый запах — тяжёлый, смешанный с тонкой горечью крови и перцем, вьевшийся в его кожу. — Настоящая чума — это ты, Сенджу. Мне не следовало оставлять Хашираме выбор тогда. Как думаешь… как бы он поступил?              Грудь пронзила тупая боль, словно сердце сжали. От этой мысли я бежал. Я верил в брата, никогда не сомневался в его решениях — скорее, не позволял себе думать об этом. Но глубоко внутри жила предательская ревность, застарелая обида. Горечь. Его мечта всегда была выше меня. А с ней — Мадара. Эта язва разрасталась годами, и теперь Учиха срывал с неё корку. Мне нечего было возразить.              — Ты больной, — выдохнул я.        — Верно, — кивнул он, наклоняясь ближе. — И я буду опухолью в твоей жизни, пока ты дышишь. Пока существуешь — я буду рядом, разъедая тебя изнутри. Потому что если бы не ты… — голос Мадары дрогнул, становясь острее и жёстче. — Изуна всё ещё был бы жив.       Вот оно. Вот в чём всё дело? Всё сводилось к этому. Месть — извращённая, изломанная жажда возложить вину на меня, утопить меня в ней, сделать виновным во всём. Я проклял свою беспечность. Недооценил его. Учихи не прощают. И уж точно не забывают.       Я рванулся к двери — из всей силы, что только смог собрать. Хотел вырваться. Сбросить его. Оттолкнуть.        Мадара среагировал молниеносно — его рука вцепилась в плечо, и в следующее мгновение я был припечатан к полу. Прежде чем я успел подняться, он ткнул меня щекой о холодный деревянный настил. Шея загнулась под неестественным углом, дыхание сорвалось.       — Не дёргайся, — выдохнул он прямо в ухо.       Удар. Куда-то в спину. Ещё один — в почки. Волна тупой боли накрыла. Я скривился, захрипел, но не сдался. Извивался, пытаясь сбросить его, ноги искали опору — тщетно скользя по полу. Сильные бёдра Учихи придавили меня намертво.       — Ты упрямый, Тобирама, — голос его был почти ласковым, как будто он говорил с любимой собакой, что осмелилась укусить хозяина. — Меня это заводит.        — Пошёл… нахуй… — выдохнул я, захлёбываясь от ненависти.       Он рассмеялся. Низко, с этим сводящим с ума довольством. И в следующую секунду — щелчок.        Металлический. Глухой.       Моя пряжка. Ремень.       Я не сразу понял, пока не почувствовал, как он стягивает мои руки назад — легко, будто делал это сотни раз. Ремень натянулся — грубо и туго врезаясь в кожу. Воздух в лёгких сорвался наружу вместе с криком, но он захлебнулся в тесной комнате, потонув в глухих стенах.       Я рвался, но ремень уже впился в запястья.