Амбивалентность

      Я не желал ничего подобного. Это было неправильно. Чертовски грязно и стыдно признать — даже в мыслях. От чего болело, зудело и ныло.       Если когда-либо выбор — чувствовать — давался с возможностью отгородиться от неверного, опасного, явного, порочного и такого примитивного желания, выбитого на подкорке почти каждого живого существа, — я бы предпочёл не чувствовать вовсе.       Оно разъедало моё сознание, подтачивая стремления, сводя всё к одному-единому ощущению, которое болезненно утекало вниз, жаром расползаясь в паху. Всегда стремясь сделать правильный выбор, взвесить, обдумать решение, я был бессилен перед собственным желанием, словно моя воля буксовала, сдаваясь животной потребности.       Хоть это унижало и оскорбляло, но лишь усиливало вожделение от неправильности и нелогичности выбора, который я не совершал. Это не было моим решением. Я хотел бы обвинить его во всём, утешая себя, навязать и закрепить эту мысль в сознании — словно это было единственным, что могло бы меня оправдать.       Но всякий раз анализ обращался в пытку, неизменно заканчивался стоном и липким ощущением в кулак. Мысли путались, цепляясь за воспоминания, за ощущения, перетекая от ужаса и стыда, сковавшего меня, — к грязному удовлетворению с привкусом облегчения и внутренней пустоты. Парадоксально, лишь так я мог вздохнуть. Конечно, это не облегчало груз на душе, ставший привычным ощущением, сдавливающим грудь.       

Грязный. Грязный. Грязный. Я не должен этого желать.

             Может быть, количество работы и отсутствие личной жизни довели меня до столь жалкого существования. Всё, что я в себе так долго откладывал, выплеснулось в это. Сознательно я понимал, насколько всё было уродливо. А мысленно — каждый раз возвращался, пытаясь уцепиться за что-то большее внутри… Почему я просто не могу его ненавидеть? Причин было много, но всё казалось недостаточным.       Меня поглощала тоска…       Раньше я всегда невольно следил за боем брата и Мадары — с восхищением, заворожённо наблюдая за их сражением. Тогда это не было чем-то предосудительным. Но теперь, видя их тренировки, в моей голове роились мысли совершенно иного толка… И, словно вор, я прятался, издалека выхватывая моменты.       Мой взгляд скользил по оголённому мускулистому торсу, задерживался на широких плечах, на вздувшейся вене у шеи. И я ловил себя на диком, первобытном импульсе прижаться к этому месту губами, почувствовать зубами пульсирующую под кожей кровь и, возможно, услышать, как сбивается ровное, тренированное огненными техниками дыхание… Мне до дрожи хотелось провести по каждому шраму на его груди языком, ощущая их шероховатую текстуру…       Блядь.              Разве недостаточно того, что это было неправильно? Зачем я отчаянно искал причины для ненависти? Во мне и без того слишком многое было не так — лишь ещё один пункт в списке, который так любили напоминать мне доброжелательные соклановцы. Испытывать вожделение к другому, к собственному насильнику, было крайней степенью извращения. Я был верен мысли, что Мадара хотел унизить меня подобным образом. Но вместе с тем знание, что и просто хотел, обжигало мои щёки стыдом и трепетом.       Жжение и навязчивый бред лишь усиливались, мешая концентрироваться на работе, на делах клана. Грубые ошибки в расчётах, рассеянность — я был одержим самым отвратительным образом, самым постыдным желанием. Буквы не переставали плясать перед глазами. Кошмары не заканчивались — они стали реальностью, в которой я искал, ждал и изнывал от жажды, становясь тенью того, кого знал… если знал.              Более досадным было то, что, казалось, жгло только меня. Насытив потребность, Мадара снова вернулся к холодной ненависти, презрению. Он игнорировал моё присутствие, делая вид, что я — пустое место. Если уж и приходилось, то отмахивался как от чего-то несущественного. Его взгляд вновь всецело принадлежал брату.       Буря переживаний в голове смешивалась с мерзким шёпотом — навязчивым бредом, который никак не умолкал. Он пел на ухо — ласково, насмешливо: «Жалкий, слабый. Беспомощный. Всегда второй. Никогда не приоритет».       И раньше это меня даже устраивало. Я перестал горевать ровно тогда, когда перестал грезить о своей исключительности. Проще изначально ничего не ждать — ведь тогда не нужно сокрушаться по несбыточному.       Но произошедшее не усваивалось. Как недоваренный рис, хрустящий на зубах, — скрежетало в сознании.       Краткий миг пустоты, дарованный последствием грязной и неправильной связи между нами, растворился. Я вновь был взвинчен и рассеян, вновь жаждал оказаться настигнутым грубыми, сильными руками, подставляясь под терзающие моё тело и душу губы, — лишь бы унять этот зуд.       Я был грязным, использованным. Чувство жалости к себе было таким поглощающе тошнотворным. Близость, которую делят люди, была для меня насмешкой, искажённой насилием. Это не было связью в привычном, нормальном понимании — скорее унизительным актом обладания, демонстрацией моей никчёмности, единственным, что забрало у меня последнее и при этом словно дало что-то настоящее, но изувеченное, с привкусом пепла и запахом гари. Хоть мне и не с чем было сравнивать, но даже в худшем кошмаре я не мог представить, что буду алкать этого вновь.       Нуждаться и желать повторения — сама мысль была кощунственно омерзительной.              Хотелось напиться. Стереть процесс мышления, откатившись в состояние животного, оставив примитивы. Думать было пыткой.       Уютно забившись в углу бара, подальше от шумных компаний, я уткнулся носом в стакан. Не знаю, сколько прошло времени, но бутылка заметно опустела.       Расстроенно хмыкнув, я стряхнул последние капли в стекло.       Мелодичный голос раздался над головой, заставив нехотя оторваться от созерцания пустого стакана и обернуться. Перед глазами размыто маячил женский силуэт.       — Как неожиданно видеть вас здесь, — звонкий голос пробивался сквозь шум, — Тобирама-сан? Может составить вам компанию?       Я и сам не ожидал бы увидеть себя здесь. Голова, отравленная выпитым, качнулась сама собой. Девушка, видимо, приняв это за знак, бодро села рядом, придвинулась ближе, прижимаясь бедром, проталкивая меня дальше по дивану, — что-то радостно щебеча.       Я попытался отстраниться, но тело было тяжёлым, непослушным, неуклюжим в тесном пространстве. В какой-то момент её ладонь уже гладила меня по бедру под столом. Смех. Улыбка. Тошнотворно сладкий запах с примесью алкоголя. Поцелуй. Второй. И в следующем воспоминании были только руки с длинными тонкими пальцами, тянущие меня куда-то, заставляя следовать, спотыкаться, путаясь в ногах.       У меня не было опыта в подобных взаимодействиях. Но несложно было отвечать и подстраиваться — я это умел. Интуитивно цепляясь руками в ответ за её тонкую талию, стискивая упругие мягкие бёдра. Прикосновения её прохладных рук, обвивающих мою шею, не вызывали отвращения. Всё было… смазано.       Она что-то игриво шептала, возможные пошлости, — что, казалось, должны были пробудить во мне какой-то примитивный инстинкт, забираясь рукой под ткань штанов, сжимая и лаская мой член. Может, это и неплохо. Может, в этом и заключалась норма? Я уткнулся в её губы, словно ища ответ.       И губы были мягкими, полными, может, слегка сухими, но совсем не похожими на те, что я помнил. Но мне не было противно.       Поцелуй за поцелуем — ничего не отзывалось внутри. Оцепеневшие пальцы безрезультатно пытались расстегнуть неподдающуюся застёжку её бюстгальтера. Она мило, утешающе убрала мои руки к себе на бёдра, помогая избавиться от одежды.       — Милый… — ласковый шёпот прямо в ухо, дорожка поцелуев по шее вниз.       Это не было неприятно. Шея была особенно чувствительной, но без зубов ощущение было ново. Её руки скользили мягко и нежно, притягивали, направляя исследовать нежный, изящный торс, руками обхватить талию, плотно прижимая к себе.       И в голове стало тесно: ощущение её прикосновений постоянно соскальзывало, переплетаясь с мыслью о грубых, мозолистых руках, что сжимали меня до боли, оставляя синяки. Жаркие ладони, скользящие по обнажённой коже, сжимали, тискали моё собственное тело. Память о хриплом, влажном дыхании у уха, когда чужое тело наваливалось — тяжёлое и громоздкое, вдавливая и подминая под себя. Набухшая эрекция болезненно упёрлась в ткань трусов.       Несложно было зайти дальше, устроившись меж разведённых бёдер. Так, как должно быть. Естественно. Это не было чем-то отвратительным.       Лёгкая спешка, заминка — она была влажной, и я не сразу смог войти правильно, пару раз выругавшись сквозь зубы. Притеревшись головкой, сделал пару неловких толчков по слизистой, чтобы наконец вклиниться.       

Это ведь не было чем-то неправильным?

      Внутри оказалось тесно, тепло. Бархатистые стенки сомкнулись по всей длине, вырвав из горла непрошеный стон. Странное чувство. Каждое движение бёдер сопровождалось влажным, хлюпающим звуком.       

Это было непривычно.

      Было ли у меня такое же лицо тогда, когда он входил? Звучал ли я так же? Вспомнить было сложно. И мои движения были рваные, сбивчивые. Но моя грудь точно не была такой мягкой и упругой. И всё же — он трогал. Это было приятно?       Я словно тянул за несуществующий рычаг, который не поддавался, пытаясь переключить что-то в голове — что-то, что уже было сдвинуто, сломано.       Руки хаотично лапали подрагивающие от толчков аккуратные груди — они вмещались почти идеально в ладонь. Совсем не похоже. И как же это ощущается? Ощущения разбивались о память, и я механически вбивался в неё, наблюдая, как член, смазанный влагой, погружается и исчезает в нежно-розовых складках.       Какой беспорядок…       Стоны сливались с привычным протяжным звоном в ушах. Я смотрел на тело подо мной, покачивающееся в такт, пока при очередном движении не выскользнул, обмякнув и больше не в силах втиснуться внутрь. По инерции пару раз толкнувшись, я замер. Ошарашенно уставился на свой вялый член, переводя сбившееся дыхание, не зная, как продолжить.       Взгляд пополз выше, цепляясь за детали: капли пота на животе, стекающие и скапливающиеся в ложбинке над пупком, и грудь, вздымающаяся от тяжёлого дыхания.       Какое-то мучительное время я пробыл в этом оцепенении, пока её голос не нарушил затянувшееся молчание, заставив поднять взгляд на лицо — всё ещё затуманенное, расслабленное не сошедшей сладостью и слегка озадаченное, не до конца осознавшее причину заминки.       — Что-то случилось? — её голос, утративший мелодичность от стонов, был хриплым, с примесью недовольства от оборвавшегося процесса. — Почему остановился?       С каким выражением я застыл? Не ощущая мышц лица — и всё, что ниже пояса.       Даже её кожа на ощупь казалась неестественной. Сжимая её бёдра, я не чувствовал ничего.       Её дыхание постепенно выравнивалось. Мы застыли в этой нелепой позе. В её глазах нарастало недоумение от молчания и моего абсурдного бездействия.       

Что же случилось?

      Она поёрзала, в её горле прозвучало нервное сглатывание — от скуки и неуместности этой возникшей неловкости. Её рука легонько оттолкнула меня в грудь:       — Хватит. Мне не по себе. Почему ты застыл, как придурок?       Девушка приподнялась на локтях. Мои руки, обессиленные, сами отпустили её. Она села, сводя бёдра. Её взгляд опустился вниз. Раздалось удивлённое, понимающе-разочарованное «о».              Больше она не скрывала раздражения. Презрительно фыркнув, ругаясь; в голосе не осталось ни следа от былой ласки. Мои вещи полетели мне в лицо. Всё было так быстро, что опомнился я уже на улице.       Её раздражённые выкрики разлетелись за спиной, растворяясь в вечернем воздухе. Я вдохнул прохладу ночи, задыхаясь. Всё отдалось скулящим разочарованием и очередным позором. В голове было шумно, противно — до невыносимости. Я осудил себя за очередную глупость, приложив руку ко лбу. Внутри всё ныло. Ныло знакомой, невыносимой жаждой — той самой, что вытесняла мои мозги из черепа.       Теперь всё казалось просто пошлым. Это было не то. Всё было не то. Её прикосновения казались чужими, навязчивыми, пустыми.              Ноги сами понесли меня вперёд, в непонятном направлении, подальше от моей несостоявшейся интрижки. Словно преследуемый призраками собственного унижения, я брёл по спящим улицам Конохи, где фонари отбрасывали длинные, искажённые тени. Алкоголь, что я влил в себя, превратил мир в зыбкое, нестабильное марево, притупив остроту восприятия.       Очнулся лишь перед массивными деревянными воротами. Дом Мадары, стоявший немного особняком, был погружён в ночную тишину. Не зная, сколько времени я простоял там и какой демон привёл меня именно сюда — на порог того, кто был источником моего кошмара. Разве мало было унижений? Разве мало было грязи, в которую он меня втоптал?       Разум, затуманенный хмелем и отчаянием, не предлагал ответов. Была лишь тупая, животная потребность — в чём-то настоящем. Даже в боли. Даже если это настоящее — унижение. Оно, по крайней мере, заставляло чувствовать себя живым, пусть и в агонии.       Повинуясь необъяснимому импульсу, я постучал в дверь. Стук отдался глухо и неуверенно, словно выдавая моё смятение. Ещё какое-то время простоял, нелепо пялясь в закрытые ворота, без особой надежды, что дверь откроется. Была поздняя ночь. Мадара наверняка спал. Какой человек, тем более он, станет открывать дверь среди ночи? Мысль о его раздражении и презрении, которые несомненно увижу в глазах, заставила меня сжаться. Это ошибка. Колоссальная, идиотская ошибка.       И уже собиравшись развернуться и бежать, как за дверью послышались тяжёлые шаги. Они раздавались в тишине особенно громко, заставляя моё сердце сжиматься с каждым ударом. Затем сквозь щель под дверью пробился свет. Резкий скрип петель, от которого по спине пробежали мурашки — и дверь распахнулась.       — Какого чёрта?.. — Мадара стоял на пороге, и его вид был столь же диссонирующим, сколь и завораживающим. Волосы Учихи были растрёпаны сильнее, чем обычно, тёмная юката наспех накинутая на голое тело, расходилась, бесстыдно обнажая мускулистую грудь, испещрённую бледными линиями шрамов. Он выглядел сбитым с толку, растерянно смотря на меня с недоумением, которое быстро сменялось нарастающим гневом. Его чёрные глаза, ещё затуманенные сном, уже разгорались знакомыми искрами раздражения.       — Что ты здесь делаешь, Сенджу? — его голос был слегка хриплым после сна, грубым и низким. В нём не было привычной отточенной язвительности — лишь сырое, необработанное раздражение. Он не был готов к моему визиту.       Я стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног — в прямом и переносном смысле. Алкогольная дурманящая пелена медленно рассеивалась, сменяясь леденящим ужасом от осознания того, что я натворил.       — Нужно поговорить.       Брови Мадары нахмурились, сходясь в суровую линию. Он распахнул рот, будто выбирая — язвительно ответить или просто послать меня. Взгляд Учихи, тяжёлый и оценивающий, скользнул по моей фигуре, отмечая, должно быть, мой помятый вид и общую потерянность.       — Сейчас? — он окинул меня взглядом, полным неподдельного раздражения, поморщив нос. — Ты пьян?       — Да. Но уже не так сильно, — наглая ложь. Мир всё ещё плыл, а ноги были ватными. Но в этом признании была крупица правды — опьянение отступало, уступая место панике и тому самому жгучему, болезненному, необъяснимому влечению, что и привело меня сюда.       — Проваливай, — резко, без обсуждения, отсёк Мадара и потянул за ручку, намереваясь захлопнуть дверь прямо перед моим носом. Это всколыхнуло во мне что-то отчаянное.       Я сделал шаг вперёд, удерживая ладонью дверную створку. Дверь не поддалась. Мадара зло сощурился и зашипел:       — Что ты творишь? Клянусь Ками, Тобирама, я не в настроении…       — Ты не бываешь в настроении, — я сам удивился твёрдости, с которой перебил Мадару. — Впусти меня.       Он скривился и нахмурился ещё сильнее, словно борясь сам с собой. Я видел, как сжимается его челюсть от ярости. Но помимо гнева, в его глазах промелькнуло какое-то любопытство.       С раздражением он осмотрел округу, видимо, проверяя, не видел ли кто этого унизительного спектакля. И всё же, с громким, выразительным вздохом, полным презрения, он отпустил дверь — не приглашая, но и не выгоняя.       Я вошёл сам. Мадара скрестил руки, повернулся спиной и двинулся вглубь дома. Я последовал за ним, внутренне сжимаясь от предстоящего унижения, на которое добровольно подписался.       Его широкая спина загораживала обзор. Она была такой же широкой, как у Хаширамы. Когда-то я завидовал этому телосложению, этой физической мощи, которую невозможно было приобрести одними лишь тренировками. Это была сила врождённая, дарованная природой. Было приятно обнимать брата за такие плечи. Но в то время как у брата объятия и руки несли ощущение надёжности и защиты, руки Мадары излучали чистую, необузданную силу и угрозу.       Мне всегда недоставало веса. Мои мышцы были сухими, плотно обтягивающими скелет, рельефными, но им не хватало объёма. Рядом с Мадарой и Хаширамой я всегда чувствовал себя… меньше.       Мы вошли на кухню. Комната была аскетичной, но чистой. Мадара остановился, скрестив руки на груди, опершись бёдрами о столешницу, и уставился на меня сердитым, испепеляющим взглядом:       — Говори, что хотел, и убирайся.       Стоя посреди комнаты, я почувствовал себя полным идиотом. Что я, чёрт возьми, делаю? Какой разговор мог быть между нами? О мире? О деревне? О погоде? Мы израсходовали все слова за годы вражды, и те немногие, что остались, были отравлены ненавистью — и тем, что произошло между нами.       — Может, хоть чаем угостишь? — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их обдумать. Это была отчаянная попытка выиграть время, зацепиться за что-то, напоминающее нормальность, которой между нами не было и никогда не будет.       Его лицо перекосило от недоумения и отвращения. Это была настолько нелепая, неуместная просьба, что даже Мадару она вывела из равновесия. Меня это порадовало, приятно было вызвать у него не просто гнев, а настоящую растерянность. Маленькая, жалкая победа.       — Чушь какая… — пробормотал Мадара.       У меня не было плана. Это была ужасная идея. Но, стараясь не выдать ни лицом, ни телом своей неуверенности, я сделал осторожный шаг навстречу, уверенно ляпнув первое, что показалось мне хоть сколько-нибудь логичным в этом безумии:       — Я хотел поговорить о нас.       — Нас? — повторил Мадара с ядовитой, разъедающей язвительностью, от которой мне захотелось физически отшатнуться. — Нет никаких «нас». Есть ты — пьяный и жалкий, приползший ко мне. И я — тот, кто устал от этого цирка и сейчас тебя вышвырнет.       Внутри всё сжалось — в комок от стыда и проклятий самому себе за такую глупость.       — То, что было… — я не смотрел прямо на него, но почувствовал, как он напрягся. — Я хочу знать: почему ты это делаешь?       Вопрос прозвучал глупо, по-детски. Словно ребёнок спрашивал у старшего брата: «Почему ты меня бьёшь?»       Мадара выдохнул коротким, хриплым смешком, проведя рукой по волосам, зачесав выбившуюся прядь чёлки назад.       — Тобирама… — он замолчал, подбирая слова. — Ты считаешь разумным приходить ко мне с этим вопросом? Ночью? Ты окончательно спятил?       — Нет, я…       — Если я скажу, что сделал то, что хотел, — тебя устроит такой ответ?       Я наконец нашёл в себе силы взглянуть на Мадару. Значило ли это, что он просто хотел сделать то, что сделал? Или сделал именно это потому, что не нашёл никакого другого способа выразить… что-то иное? Может, для него, Учихи, чьи эмоции всегда подобны извержению вулкана, секс и насилие были просто разными гранями одного и того же — крайней, исступлённой формы коммуникации? Нас учили сражаться, и он просто избрал иной способ меня распять?       — Признаться, — Мадара скривил губы в улыбке, — я не думал заходить так далеко. И уж точно не ожидал, что тебе понравится. — Взгляд Мадары сполз ниже, на бёдра, и от него захотелось прикрыться, словно я был обнажён перед ним.       Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Это было насилие. Я не давал согласия. Я не мог бороться. То, что случилось, было предательской реакцией тела — хотя и не объясняло ничего остального, не оправдывало того смятения, что творилось в моей душе потом.       — А я не знал, что глава клана Учиха — любитель мужских задниц.       Самодовольная ухмылка исчезла с его лица. Всегда поражался, как быстро меняются эмоции Мадары. Он и впрямь был подобен бурной, необузданной стихии, некоему природному катаклизму: презрительное, надменное спокойствие — и следующая секунда, всепоглощающий гнев.       — И чего ты хочешь? — его голос стал тише. — Извинений за свою «поруганную честь»? Их не будет. Проваливай.       Я и сам не знал, чего хочу. Зачем пришёл? Если он просто унижал меня, почему сейчас прогонял? Может, его бесило то, что мне… что моё тело… какая-то часть меня откликнулась? Будто это было хуже, чем то, что он уже сотворил со мной. Он хотел унизить и растоптать мою гордость, а вместо этого столкнулся с чем-то двусмысленным, сложным, что бросало вызов его простой, чёрно-белой картине ненависти?       Чувство обиды и злости подкатывало к горлу. Я ему надоел? Стал неинтересен? Как сломанный инструмент, который выбрасывают, когда он перестаёт функционировать должным образом?       — Не думаешь, что я могу всё рассказать Хашираме? — выпалил я от отчаяния.       Мадара вскинул бровь, нагло скаля зубы:       — О. Хочешь пожаловаться старшему братцу? — он с насмешкой растянул слова. — Что ж, у тебя было достаточно времени сделать это. — Он оттолкнулся от края столешницы и лёгким шагом направился в мою сторону. — Так почему же молчал? Почему не прибежал к нему в слезах в тот же день?       Он остановился в шаге от меня, склонив голову набок, вглядываясь в меня.       — Боишься разочаровать его? Боишься, что его вера в твоё благочестие, в холодного, несгибаемого гения, рассыплется в прах? Или… — Мадара сделал паузу, сузив глаза, — ты просто не хочешь делиться? Боишься, что он отнимет у тебя твоё маленькое грязное хобби?..       Горло сжалось. Тело кричало: «Беги! Ударь!» Но я застыл. Тело не шевелилось. Я дрожал, отчаянно глядя в чёрные, как уголь, глаза — они будто затягивали меня в свою тьму, обещая нечто худшее, чем смерть.       Взгляд Учихи скользнул по моему лицу и остановился на шее. Рука Мадары потянулась ко мне. Я замер, не в силах пошевелиться. Его пальцы коснулись ткани, и я даже не отшатнулся. Не было ни отвращения, ни сопротивления — лишь болезненное ожидание. Он отдёрнул воротник, обнажая кожу.       — Бурная ночка? — насмешливо отозвался Мадара. Я посмотрел на место над ключицей, где красовался яркий след от засоса, оставленный той несчастной женщиной. И почему-то в словах Мадары, сквозь привычную самодовольную насмешку, мне почудилась злость.       — И ты приполз ко мне с этим… как последняя шлюха, которую использовали и бросили, и она ищет, к кому пристроиться дальше? — пальцы Мадары сжали ткань, натягивая её, потянули меня ближе.       Я не отстранился. Не захотел. В горле пересохло, когда его запах словно окутал, проникая в лёгкие, туманя и без того расшатанный мозг. Он был другим — не запах крови и битвы, а домашний, уютный, лёгкий аромат костра и кожи. Но всё ещё его.       Жалкая попытка упереться ладонями в его обнажённую грудь, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию, сделала только хуже. Кожа под пальцами была тёплой, почти горячей; от него всего исходило это тепло — жар, согревавший меня изнутри, растекающийся по жилам. Кожа на груди была усеяна мелкими и чуть более крупными шрамами — возможно, один из них когда-то оставил я. Мысль об этом давала странное, извращённое ощущение сытости, удовлетворения. Но я точно знал: я оставил что-то куда крупнее царапины где-то на его сердце. А сейчас, в этом безумии, я бы с радостью вцепился зубами, вгрызаясь в один из этих шрамов, пометив, оставил свою собственную, свежую и реальную метку.       Внутри всё переворачивалось и ныло. Лихорадка поднималась из самых потаённых глубин. Больная усмешка сама поползла по лицу; я прикусил губу, пытаясь сдержать этот приступ истерического веселья.       — Какая разница? — тяжело выдохнул я в губы, оказавшиеся опасно близко. Я точно сошёл с ума. Окончательно. В этом не было никаких сомнений.       Мадара был хмурым. Его лицо напряжено, взгляд пристально вонзался в мои глаза, словно он искал ответ, причину, разгадку. Первое и главное правило — не смотреть в глаза Учихе. Но сейчас меня это мало волновало, потому что всё происходящее, весь этот сюрреалистичный кошмар я бы с радостью списал на гендзюцу.       — Ты прав, — наконец произнёс он, его голос утратил всякий гнев, став почти задумчивым. — Никакой.       Мои руки сами собой потянулись вверх, обвились вокруг его шеи, повторяя оставшееся в памяти движение. Лицо Мадары было непроницаемым; я ловил каждую реакцию, боясь шагнуть дальше, чем позволено.       Пальцы Мадары разжались, выпуская ткань, и легли мне на талию, стискивая почти болезненно. Он прижал меня вплотную к себе, стирая то ничтожное расстояние между нами и уткнулся в шею и прикусил кожу с другой стороны от засоса.       — Ты грязный, — глухо промычал он, спуская руки ниже, сминая ткань на бёдрах, сжимая их.       — Если только чуть-чуть, — отозвался я, перебирая пальцами его чёрные пряди. Моё сердце размеренно билось в груди; все мысли стирались ощущением тепла тела, к которому меня прижимали.       Мадара резко отстранился, схватил меня за руку и повёл — быстрым, уверенным шагом, почти таща за собой куда-то вглубь дома. Я не знал — он злился или возбужден, но не сопротивлялся: большая часть меня оставалась в пьянящем дурмане, парализована, плыла по течению.       Он привёл меня в просторную ванную. Мадара отпустил руку и втолкнул внутрь, заставив пошатнулся и я едва удержал равновесие. Мадара остался стоять в дверном проёме, перекрывая выход.       — Раздевайся.              Я сглотнул, пытаясь подавить подступающий трепет, и потянулся к поясу. Мои пальцы, неуклюжие и чужие, возились с узлом, но он не поддавался. Эта мелкая, идиотская неудача заставила меня чувствовать себя еще более глупо и беспомощно.       Мадара наблюдал за мной, прислонившись к косяку. Он раздраженно вздохнул и, развязав свой пояс, скинул одежду, подошел ближе. Привычно устало хмурясь, его руки быстро управились и стянули с меня юкату, а затем и белье. Я только успел переступить с ноги на ногу, шатаясь. И там, где его пальцы задерживались на коже чуть дольше, кожа покрывалась мурашками. Затем он просто, без церемоний, затолкал меня под душ. Ручка крана скрипнула, подавая напор, тёплые струи воды полились сверху.       — Я не фанат чужих выделений, — проговорил он, снимая с себя последнее и заходя следом. — Смой это.       Мой взгляд невольно скользнул ниже его пояса, между бёдер. На полутвёрдый, и внушительный даже в этом состоянии, член. Запоздалое осознание, зачем мы здесь, наконец настигло мое сознание, и я принялся торопливо обмывать тело, пытаясь отвлечься от нарастающей нервозности. Мадара приблизился и слегка подтолкнул вперёд. Его руки легли на мои плечи, повернули, прижали лицом к мокрой стене.       — Прижмись и раздвинь ноги.       Кровь ударила в лицо, залила уши гулом, и я понял, что краснею, как мальчишка. И от этой мысли, что, скорее всего, Мадара всё видит, было еще невыносимее. Я не стал противиться. Я сам пришёл. Сам… Его ладонь, широкая и горячая, легла плашмя на мою поясницу, заставляя прогнуться и выставив задницу вперёд.       — Хорошо, — одобрительный выдох коснулся мокрой кожи между лопаток. Он придвинулся вплотную, и я почувствовал всем телом — его живот, его бедра, его дыхание. Его губы прикоснулись к моей шее, он склонился, прикусывая шею, и в то же время его руки скользнули по бокам, а одна опустилась под живот и двинулась наверх, к груди. Его пальцы нашли сосок, сжали, перекатывая затвердевший шарик между подушечками большого и указательного. Из моей груди вырвался резкий, влажный звук, нечто среднее между всхлипом и стоном. А позади, между моих послушно подставленных ягодиц, я чувствовал его — твёрдый, пульсирующий жар, что упирался в ложбинку.       Сердце заходилось от стыда и желания сбежать, отругать себя за эту распущенность, в то время как тело дрожало от прикосновений, жадно подставляясь и подстраиваясь под движение его рук, слегка прижимаясь, задницей невольно потираясь о его твёрдость.       Я услышал, как он плюнул себе в ладонь. Потом прикосновение — мокрое, скользкое — у самого входа в моё тело. Палец. Он не входил, лишь надавливал, заставляя сфинктер сжаться, а моё тело — напрячься.       — Не дергайся, — прозвучало прямо в ухо. Его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения, а его рука обвила талию, прижимая еще крепче, лишая возможности отстраниться. — Ведешь себя как испуганная девственница.       Он снова надавил, теперь сильнее, входя на одну фалангу. Боль была, но терпимой.       — Расслабься, Сенджу, — проворчал он без тени утешения, лишь с нетерпением. Палец начал методично двигаться внутрь и наружу, растягивая. Второй присоединился почти сразу, вызывая дискомфорт от растяжения, и я стиснул зубы, впиваясь пальцами в стену, пытаясь найти опору в этом водовороте унизительного и всепоглощающего чувства.       Именно тогда его пальцы нащупали внутри это — чувствительную точку, прикосновение к которой заставило меня вздрогнуть и выдохнуть сдавленный, предательский стон. Боль сменилась волной сладкого, постыдного жара, разлившегося по низу живота.       Мадара замер на секунду. Его внимание сузилось до этой одной точки внутри меня. Я почувствовал, как меняется его дыхание у меня на спине. Затем он издал короткий, низкий смешок у самого уха.       — Так-так… — его губы снова прильнули к уху, и шепот был влажным и густым, как патока. — Кто бы мог подумать. Под всей этой ледяной спесью… скрывается такая распущенная, ненасытная дыра. — Губы прижались к шее, влажный поцелуй смешался с шепотом. — Знал бы я раньше… Я бы выебал тебя прямо на совете, перед всем твоим кланом. Заставил бы их смотреть, как ты брыкаешься и стонешь на столе.       Его пальцы раздвинулись внутри, растягивая, и снова нацелились на ту точку. Теперь — намеренно.       — Ну же, — голос был обманчиво ласковым. — Покричи для меня, младший Сенджу. Скажи, как же тебе нравится, когда палец Учихи тычет в твою самую грязную, тайную дырочку.       — Заткнись, — просипел я, уткнувшись лицом в кафель, но в голосе не было ни силы, ни убедительности — один сдавленный, задыхающийся стон. Это звучало как мольба.       Ответом был резкий, звонкий шлепок по оголенной ягодице. Кожу обожгло — больше унизительно, чем больно, — смешавшись со странным, тёплым разливом где-то глубоко внутри.       — У тебя нет права голоса, — Мадара грубо вынул пальцы, оставив меня пустым и невыносимо чувствительным. — Не тогда, когда ты приполз ко мне посреди ночи, пьяный и разнеженный, выпрашивая член в свою задницу.       Прежде чем я успел возразить, его руки сжали мои бедра. Он притянул меня к себе, и я почувствовал, как гладкая головка его члена упирается в расслабленный и влажный вход.       Внутри всё перевернулось. Мысли, страхи, стыд — всё это смыло нарастающей волной чистого, животного ожидания. Тело предало окончательно. Оно выгнулось навстречу, жадно, требовательно, забыв обо всём на свете. Я чувствовал его руки, его дыхание на шее и нестерпимое ожидание. Я ненавидел его. Ненавидел себя. И не хотел, чтобы он останавливался.       — Просто… — мой голос сорвался, стал чужим, хриплым от желания, — трахни меня уже.       Мадара издал гортанный, понимающий звук. Но он не дал мне того, чего я, казалось, так жаждал — резкого, разрывающего толчка, который покончил бы со всем сразу. Вместо этого он начал входить. Медленно. Мучительно, растягивая и заполняя. Я чувствовал, как нечто чужеродное и огромное занимает место там, где ему не должно было быть. Это было невыносимо. Мои бедра дернулись, пытаясь насадить себя на него глубже, быстрее, получить хоть какое-то облегчение в этом сладком насилии.       И снова — звонкий шлепок, теперь по другой ягодице. Боль всколыхнула всё внутри, усилила ощущение его продвижения.       — Прекрати, — его голос прозвучал сдавленно, он и сам был на грани. — Или ты хочешь снова порвать свою милую задницу, Сенджу? Какой же ты нетерпеливый… и не в себе, — констатировал Мадара, губы вновь прижались к коже, а зубы впились в мышцу плеча влажным, болезненным укусом. И только тогда, удерживая меня неподвижным, он продолжил медленное, неумолимое движение, пока не погрузился до основания, заполнив полностью. От ощущения переполненности, растянутости перехватило дыхание и потемнело в глазах, и в этом не было ни капли боли — только всепоглощающее, удушающее присутствие.       Он замер, давая нам обоим привыкнуть к этому соединению. Его дыхание обжигало мою спину. Потом он начал двигаться.       Медленный выход почти до конца, где оставалась лишь головка, заставляющий сжиматься всё внутри от пустоты и утраты. И такой же медленный, неотвратимый возврат, вгоняя себя обратно до упора. Каждое движение было пыткой и наслаждением. Мое тело отзывалось на каждое его движение встречным импульсом, волнами постыдного, сладкого жара.       Его рука легла на мою поясницу, придавила, изменив угол. И следующий толчок… следующий толчок прошёл прямо через ту самую точку. Из меня вырвался высокий, предательски сладкий стон, который я не смог сдержать.       — Тише, — прошипел он, но в его голосе уже не было злобы. Было тёмное, хриплое удовлетворение. — Кричишь, как потаскуха.       Я уже не мог отвечать. Я мог только хрипло дышать, уткнувшись лицом в стену, и принимать, принимать, принимая, каждый раз думая, что вот сейчас, сейчас я сойду с ума, и каждый раз жадно, предательски подставляясь под следующий толчок, отнимающий последние остатки чего-то, что когда-то звалось мной.       Затем, без предупреждения, его руки резко развернули меня. Я, ошеломленный, едва не потерял равновесие, но он притянул к себе, заставив опереться спиной о стену. Прежде чем я понял, что происходит, он подхватил мои ноги под колени, закинув их на свои предплечья, и вошёл в меня снова — теперь ещё глубже, с этого нового угла.       — Смотри, — его шепот был горячим и влажным в моем ухе. Одна его рука опустилась между наших тел, грубо обхватив мой член, который был твёрдым, протекающим и полностью забывшим о всяком стыде. — Смотри, как ты открываешься. Смотри, как ты принимаешь меня, Сенджу.       В этом положении я не мог ничего скрыть — ни своего лица, искаженного наслаждением, ни того, как моё тело принимало его, ни жалких, предательских стонов. Каждый его толчок теперь бил точно в цель, заставляя меня выть, бессильно вжиматься в него, цепляться за его плечи. Его рука на моём члене работала в такт, доводя до исступления, до той точки, где уже не оставалось ничего, кроме животного рефлекса.       Мыслей не было. Существовал только он. Его запах. Его дыхание. Его руки, держащие меня на весу. И это сокрушительное, всепоглощающее чувство приближающейся разрядки.       Его ритм стал яростнее, глубже, отчаяннее. В панике, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры, я впился зубами в его шею, чувствуя на языке солоноватый вкус кожи.       Мадара резко дернул головой назад, разорвав укус. Его глаза, чёрные и полные ярости, были прямо напротив моих.       — Свинья, — прошипел он, и его пальцы сомкнулись на моём горле, сдавливая, но не перекрывая дыхание полностью. Он не прекращал двигаться, и теперь каждый толчок достигал самой глубины, бил прямо в простату с безжалостной точностью.       Воздух вырывался хриплыми, захлёбывающимися стонами. Сознание уплывало, сужалось до этого давления на шее, до его взгляда, прожигающего меня насквозь, и до невыносимого, тесного узла наслаждения внизу живота.       И тогда оно накрыло. Волна спазмов выгнула спину в немом крике. Я кончил, судорожно, беспомощно, между наших тел, чувствуя, как мое семя горячими полосами пачкает его живот и мой. Силы покинули меня. Я повис в его хватке, безвольный, трясущийся в последних конвульсиях, тихо всхлипывая. Пальцы Мадары разжали шею, оставив на коже болезненное воспоминание. Сознание медленно возвращалось, а с ним — вся тяжесть случившегося.       Он наблюдал. Его дыхание постепенно утихало, а глаза, всё ещё тёмные от страсти, изучали мое лицо.       С низким, удовлетворенным вздохом он сделал ещё несколько резких, глубоких толчков, уже не сдерживаясь, преследуя только свою собственную разрядку. Его пальцы впились в мои бедра, он прижал меня к себе в последнем, сдавленном стоне, и я почувствовал, как глубоко внутри разливается волна его тепла, заполняя мои внутренности. Это последнее, интимное и окончательное вторжение заставило меня содрогнуться еще раз.       Он замер, все еще оставаясь во мне, пока его дыхание постепенно приходило в норму. Потом просто отпустил. Ноги подкосились, и я сполз по стене на пол, чувствуя, как по внутренней стороне бедер из меня мерзко стекает что-то теплое. Я сидел, не в силах поднять на него глаза, слегка вздрагивая, мышцы еще не слушались.       Мадара стоял надо мной, поправляя растрепанные, прилипшие ко лбу волосы.       — Вон, — наконец произнес он, его голос вернулся к своей обычной, низкой, безразличной тональности, будто ничего и не произошло. — Убирайся с глаз моих, Сенджу. И чтобы я больше не видел тебя в таком виде у своего порога.       Я издал звук. Что-то между сопением, смешком. Дрожащими руками я попытался стереть с бедер следы — его, мои, наши, — но это было бессмысленно. Они были повсюду. Внутри. Снаружи. Через силу я все же поднялся и пошатнулся, едва не упав, но удержался, опершись о стену.       — Грубиян, — выдохнул я, не глядя на него. Голос был тихим, сорванным. — Неотесанный, черствый грубиян, Учиха. Таким ты был, таким и сдохнешь.       Я поплелся к выходу из ванной, оставляя на плитке мокрые следы, попутно подобрав свою юкату. Каждый шаг отдавался глубокой, жгучей болью внизу живота и еще более жгучим стыдом и ноющей тяжестью где-то в районе солнечного сплетения. Я ждал, что он что-то крикнет. Оскорбление. Насмешку. Но позади раздалось лишь тяжелое, ровное дыхание.       Уже выйдя в коридор, я услышал быстрые, решительные шаги за спиной. Не успел обернуться, как его рука грубо схватила меня за плечо, развернула к себе. Его лицо было близко, напряженным, но в глазах не было ни ярости, ни отвращения. Какая-то странная решимость. Он не сказал ни слова, а притянул меня и впился губами в мои в поцелуе, требовательном, лишающем воздуха. Его язык грубо вторгся в мой рот. Он отнял у меня последний глоток воздуха, последнюю претензию на сопротивление.       Когда он оторвался, я чувствовал, как мои губы жжёт.       — Выходи через заднюю дверь, — Мадара оттолкнул меня по направлению к выходу. — И приведи себя в порядок, прежде чем окажешься на улице. Ты выглядишь отвратительно.       С этими словами он развернулся и ушел. Я стоял в темноте, прислонившись к стене, чувствуя на губах след его поцелуя. Внутри все горело — и унижение, и гнев, и эта проклятая, тлеющая искра возбуждения, которая, казалось, выжгла все остальное, но сама никуда не делась. Она просто ждала, притаившись в пепле, готовая разгореться снова при первом же дуновении. Я закрыл глаза. И медленно, шаг за шагом, как калека, покидая его дом, унося с собой этот жар.       Вернувшись домой, я ощущал, как тело ломит от усталости и сладкой, приятной истомы. Впервые за долгое время меня ничто не мучило. Ни мыслей, ни противного звона в ушах. Я повалился на футон, уткнувшись лицом в подушку. Запах Мадары все еще ненавязчиво окутывал меня, казалось, я все еще чувствую его руки на своей коже. Запутавшись ногами в одеяле, зажав его между бедер, я свернулся калачиком и провалился в сон.