Амбивалентность

      Солнце прокралось в комнату теплыми, пыльными лучами, что лениво ползли по полу, цеплялись за край футона и наконец добрались до лица. Они, разогревая кожу век, заставили сознание медленно всплывать из глубокого, черного колодца сна, в который я провалился, кажется, лишь несколько минут назад. Воздух в комнате казался густым, сладковатым от запаха нагретой древесины и цветущей за окном акации. Где-то за пределами моего мирка безостановочно щебетали птицы. Лето было в самом разгаре.       Впервые за долгое время я почувствовал себя... не «хорошо». Это слово было слишком громким для моего внутреннего пейзажа. Скорее, по-настоящему отдохнувшим. Выспавшимся. Хоть зад ныл знакомо, но терпимо, напоминая о ночном похождении.       Я лежал, уставившись в потолок, где играли солнечные зайчики от колышущейся на ветру листвы за окном, позволяя этому странному, непривычному состоянию покоя окутать себя.       Может, я просто извращенец? Раньше эта мысль вызывала приступ острой тошноты, желание вцепиться себе в волосы и вырвать клок вместе с кожей головы, лишь бы избавиться от этой гнили внутри. Сейчас же она прозвучала почти риторически, беззубо. Шум в голове, тот навязчивый, пронзительный звон тревоги, что не покидал меня неделями, стих. Мозг, обычно похожий на растревоженный осиный улей, где каждая мысль словно жужжащее, злое насекомое, сейчас напоминал скорее тихое, заброшенное место. Будто я свыкся. Признал факт своего падения как данность, как новый, отвратительный закон, управляющий моим личным миром.       Терзать себя — было ли это нормально? Логически, разумом я понимал: нет. Конечно, нет. Ничего в этой ситуации не было нормально. Ни мои поступки, ни его действия, ни эта порочная, липкая связь, что затянула меня, как трясина. Но вся эта чудовищная ненормальность, возведенная в абсолют, помноженная на саму себя, обрела какую-то извращенную закономерность. И впервые я не хотел возвращаться к этим вопросам, находя странное, почти приятное утешение в собственном опустошении.       Я потерялся где-то в размышлениях на стыке порочности произошедшего и животного желания, которое эта связь с Мадарой во мне разожгла. Что я искал в ней? Унижения? Подтверждения собственной никчемности? Или, как ни парадоксально, доказательства того, что я хоть кому-то могу быть нужен, даже если эта нужда — грязная, физиологическая? И не находя ответов, что-то во мне неуместно и непрестанно барахталось и закипало при одной мысли о нем. О его взгляде, полном презрения и… чего-то еще, того, что я боялся определить. Меня тянуло к нему в желание прижаться, впиться зубами в смуглую кожу его плеча, так, чтобы почувствовать под клыками металлический привкус крови, его стон, полный боли и удивления. Будто пытаясь сожрать его, ассимилировать, в интересе узнать: сломаю ли я зуб, пытаясь прокусить этого угрюмого, мрачного человека? Человека, в ненависти и презрении которого ко мне я был уверен, но который в какой-то извращённой манере всё же желал меня. Может, моего тела? Только его?       Нерешительно я опустил взгляд, скользнув по собственному торсу, освещенному утренним солнцем, пытаясь углядеть хоть что-нибудь примечательное в собственной фигуре. Может, у Мадары просто специфичные фетиши? Кости? Узкие плечи? Шрамы? Это… многое бы объяснило.        На свой вкус — а я, надо признать, не большой специалист в оценке мужской красоты — тело Мадары было сложено куда удачнее. Широкие плечи, мощная грудная клетка, талия, не теряющая мощи даже в сужении, длинные, сильные ноги. И его руки… Когда они сжимали меня, в них была не просто сила, а какая-то всепоглощающая, неоспоримая власть. От этой мысли жар, стремительный и постыдный, ударил в лицо и ниже... Я физически ощутил, как кровь приливает к щекам, как наливается теплом и пульсацией между ног. Я резко перевернулся на бок, спиной к свету, словно пытаясь спрятать от мира эти неугодные мысли, и это предательское тело, что реагировало на воспоминания с отвратительной готовностью.       «Человек — такая скотина, которая умеет выживать. Подстраиваться», — подумал я с горечью. Видимо, я тоже сумел. Аппетит, самый обычный физический голод, который я почти забыл и что такое — ощущать его по утрам, а не давить в себе ком тошноты, — вернулся. Я даже сумел заставить себя подняться и провести привычную утреннюю тренировку на небольшом плацу недалеко от дома.       Воздух был еще свеж, но солнце уже обещало испепеляющий зной. Мышцы, отвыкшие от регулярной нагрузки за время моего «упадка», быстро забились, загорелись знакомым, почти сладостным жжением. Пот стекал по спине, заливал глаза соленой влагой. И это ощущение было… приятным. Очищающим. Словно я смывал с себя не только ночную грязь, но и какую-то шелуху отчаяния. И снова становился почти целым. Чем-то отдаленно напоминающим того, кем я был раньше.       Я закончил комплекс, тяжело дыша, и замер, чувствуя, как сердце колотится в такт пульсации в висках. И уже собираясь покинуть плац, чтобы поскорее смыть с себя грязь, я почувствовал ее. Знакомую и яркую, как весенний лес, чару брата. Я вытер лицо рукавом и обернулся.       Хаширама шёл в мою сторону широкими, уверенными шагами, что-то оживленно напевая себе под нос. Его лицо, обычно озабоченное тысячей дел, сейчас светилось каким-то простодушным энтузиазмом. Увидев меня, он помахал рукой и ускорил шаг.       — Тора!       Я поднял руку в ответ, немного растерявшись от того, как быстро он меня настиг.       — Аники… — не успел я договорить, как следующие секунды провел в состоянии легкого, привычного изумления перед его бесцеремонностью. Его руки обхватили мою талию и легко подняли вверх, закружив, словно ребёнка. Мне оставалось лишь ухватиться за его плечи, чтобы не потерять равновесие и не выглядеть уж совсем глупо. — Прекрати! Я грязный!       Но Хаширама лишь рассмеялся, уткнувшись лицом в мою грудь.       — Фу, и правда, — скорчив театральную гримасу, брат всё же отстранился и опустил меня на землю с той же легкостью, с какой поднял.       — Какое ребячество… — я тяжело вздохнул, поправляя одежду. Его тепло, эта бесхитростная забота, проникали сквозь броню моей отчужденности, вызывая знакомое, сладковато-горькое чувство внутри.       Его большая, теплая ладонь легла на мое плечо, слегка сжав его.       — Я рад, Тора, — сказал он уже серьезно, но его улыбка стала мягче. — Ты выглядишь лучше. Действительно лучше.       В его глазах я видел искреннюю заботу, привычное, почти болезненно родное тепло и облегчение. Этот глупый, бесконечно искренний человек переживал за меня. А я все это время обманывал его, заставлял ломать голову над причинами моей хандры, скрывая подлинную, грязную причину своего «нездоровья».       — Прости, что заставил переживать, — голос мой прозвучал хрипловато. — Ты был прав. Мне просто нужен был отдых.       Я выдавил в ответ самую жалкую, но насколько был способен — тёплую улыбку. Хаширама кивнул, легко приняв это объяснение. Он всегда был склонен верить в лучшее в людях. Во мне.       — Но что заставило тебя прийти так рано? — спросил я, стараясь перевести разговор в более безопасное русло.       — А…       Хаширама замялся. Его густые брови слегка сдвинулись. Весь его вид — опущенный на мгновение взгляд, легкое почесывание затылка — выдавал дискомфорт и неловкость. Что-то явно его тревожило.       — Всё из-за последнего собрания, — наконец выдохнул он.       Я слегка нахмурился, чувствуя, как в солнечном сплетении рождается холодный комок. Последнее собрание… Воспоминания были смутными, словно сквозь плотный туман внутренней бури. Размытые лица, гул голосов, давящая атмосфера напряженности. Я помнил, что говорили о чем-то важном. О безопасности. О чем-то, что предложил Мадара. Но детали ускользали, тонули в более ярких, постыдных воспоминаниях о том, что случилось после собрания. И о чём я ни за что не хотел бы, чтобы узнал брат. Недавнее тепло и тоска по нему рассеялись так же быстро, как и возникли, задушенные подступившей тревогой.       — О предложении Мадары по централизации системы безопасности.       — Точно, — я кивнул, смутно припоминая этот разговор.       Хаширама издал невинный смешок и почесал затылок.       — Видишь ли… Я знаю, у тебя сейчас было не лучшее время. И я знаю, что твои… э-э… отношения с Мадарой всегда были сложными. Поэтому я решил не нагружать тебя этим вопросом, взять все переговоры и обсуждения на себя. Но… — его лицо исказилось страданием. — Я совсем не разбираюсь в бюрократии.       Конечно. Всё дело в этом. Я с облегчением отпустил мысль о возможных подозрениях. Хаширама не мог ничего узнать. Не должен был.       — У меня голова шла кругом! Мадара приносил кипы бумаг, я их подписывал, не особо вникая, а потом оказывалось, что не хватает какого-то приложения, или нужно согласовать с кланом Абураме, или переписать пункт… Ты же знаешь, я больше по деревьям, по строительству, по… по людям в целом. А эта бумажная волокита… — почти простонал Хаширама, разводя руками.       — Глупо. Я вполне способен разобраться с парой бумажек.       Он посмотрел на меня с надеждой.       — Так ты не против? — Хаширама буквально расцвел. Его лицо озарила широкая, беззаботная улыбка.       Не то чтобы я считал неразумным назначение Учиха на безопасность Конохи. Клан сильный, дисциплинированный, с прекрасно развитой сенсорной техникой. Логика в этом была. У меня просто не было времени и сил это обдумать. Все мои мысли были заняты Мадарой. Я столько всего упустил, находясь в своём личном бреду. Удивительно, что за это время не произошло никакой катастрофы или переворота, учитывая мягкий и наивный нрав брата. Он вполне мог добровольно сложить с себя полномочия Хокаге, если бы кто-то достаточно близкий, любезный и убедительный ласково нашептал ему эту идею. Например, Мадара.       И всё же предложение Мадары возложить контроль безопасности деревни на плечи Учиха настораживало. Зачем ему это? Признание? Или этот пост — удобный плацдарм для будущих действий? Трамплин для узурпации титула Хокаге? Отдать Учихам контроль над полицией — значит разоружиться перед теми, кому в случае конфликта и оружия-то особого не потребуется. Переносица начала неприятно ныть. Я провел по ней пальцами, пытаясь разогнать напряжение.       — Тора? — осторожно позвал меня Хаширама, возвращая из мыслей. — Я знаю, ты не доверяешь Учихам. Но Мадара… Он старается. Он хочет мира, стабильности для деревни не меньше нашего. Ты мог бы дать ему шанс, взглянуть на это не как на угрозу, а как на его вклад…       — Не Учихам, — неосознанно перебил я его.       И вновь, казалось, обретенное спокойствие снова начало размываться, как чернильное пятно в воде. Неприятный зуд заскреб виски. Мадара. Чего он действительно добивался? Власти? Или это был еще один, более изощренный способ поиздеваться надо мной, поставить меня в положение, когда я вынужден буду помогать оформлять его возвышение?       — Ты принял окончательное решение?       Хаширама поджал губы и выпрямился, словно по стойке «смирно». Так он обычно делал, когда пытался придать своим словам вес — и себе убедительности. Он уже всё решил. Без меня. Ведь это касалось Мадары.       — Да, — ответил Хаширама. — Даже не будучи официально назначенными, клан Учиха взял на себя значительную часть патрулирования и расследований. Это факт. Я не хотел бы делать из их клана просто карающий меч деревни, но они — один из сильнейших наших кланов. Их сила и глаза — огромный ресурс. Игнорировать его, не использовать на благо Конохи, было бы глупо и несправедливо по отношению к ним.       Он говорил правильные, благородные слова. Слова, которые я, наверное, и сам мог бы произнести в другом состоянии духа. Но сейчас они резали слух.       — Ты дашь добро Мадаре?       Хаширама тяжело вздохнул. Он, видимо, надеялся на мою поддержку.       — Я уже дал. Официальный приказ о назначении его главой формируемого Управления Безопасности Конохи уже подписан мной. Осталось подготовить сопутствующие документы, и с этим мне и нужна твоя помощь, — сухо закончил он.       И с чего я решил, что Мадара не воспользуется моим состоянием слабости? Будто ему было достаточно лишь морально унизить и физически использовать меня. Я был глуп, наивен, считая, что все его усилия направлены исключительно на то, чтобы сломать меня. Как я мог так думать? Как мог воображать себя его главной целью? Это было смешно. Жалко. В груди, прямо под ребрами, неприятно заныло. Я не мог быть целью Мадары. Это слишком мелочно. Слишком самонадеянно — считать себя чем-то важным.       Мне нужно было помыться. Привести себя в порядок. Сделать хоть что-то.       Хаширама стоял рядом, наблюдая за мной, и я чувствовал на себе его выжидающий взгляд.       — Ладно, — выдохнул я, сдаваясь под грузом его ожиданий и собственного чувства долга. — Я взгляну на бумаги.       Радостный, облегченный вздох брата вызвал у меня тошноту. Будто я предложил ему помощь — именно так он, наивно, и расценил мой ответ.       Как и сказал брат, всё уже было решено и подписано. Оставалось лишь привести бумаги в надлежащий вид: добавить несколько документов, которые Хаширама по простоте и незнанию не включил, выправить формулировки, расставить печати. И, разумеется, провести церемонию. Небольшую — скорее формальность, чем настоящее торжество, но для порядка и огласки она должна была состояться.       Фактически моя роль свелась к бюрократическому оформлению уже свершившегося факта. Несколько дней подряд я провёл в своём кабинете, склонившись над бумагами. Работа, рутинная и сложная, была благодатью. Она требовала концентрации, не оставляя места для личных кошмаров.       Церемония оглашения нового назначения состоялась в главном зале Башни Хокаге. Сквозь высокие окна лился густой, вязкий свет жаркого летнего солнца. Он тяжело ложился на плечи собравшихся старейшин и глав кланов, которые, теснясь в духоте, наполняли помещение глухим, монотонным гулом голосов. Воздух, спертый от зноя и обилия людей, казался осязаемым, и присутствующие то и дело обмахивались веерами или нервно теребили подвернувшиеся под руку документы, словно пытаясь разогнать эту томительную пелену.       Хаширама сиял.       С искренним воодушевлением он вручил Мадаре свиток с назначением, крепко сжал его руку и, наклонившись чуть ближе, что-то быстро и горячо говорил — с той самой детской, неподдельной радостью, которая всегда обезоруживала окружающих.       Мадара принял свиток с незаметным, вежливым кивком. На его лице обозначилась лёгкая, формальная улыбка. Его взгляд скользнул по залу, по лицам старейшин, по хмурым складкам чужих лбов — и на мгновение остановился на мне. Я стоял чуть поодаль, в тени одной из колонн. И в ту короткую секунду по спине пробежали мурашки, будто кто-то провел по позвоночнику ледяным пальцем. Затем он вновь повернулся к брату, что-то негромко отвечая.       По кислым лицам остальных членов совета было ясно: никто не был доволен выдвижением Учиха на пост главы полиции Конохи. Но и возразить против воли Хокаге, да еще когда все уже решено, никто не мог. Оставалось лишь склонить головы, изобразить подобие согласия и выдать сухие, сдержанные поздравления.       Мне казалось, что это длилось вечность.       Доски под ногами неприятно скрипели. Не слишком ли небрежно строили главную башню? Конечно, всё возводилось в суматохе и на скорую руку, но это — главное здание Конохи. Одна из досок была обтесана неровно, выступала бугром. Достаточно одному мечтательному болвану не поднять ногу — и он бы растянулся прямо посреди зала. Глупая, унизительная картина.       «Небрежно строили, — подумал я с досадой. — И это главное здание Конохи. Позор».       Но чьи-то шаги легко переступили злосчастную доску. Я невольно поднял голову. Учиха Мадара стоял прямо передо мной, заслонив собой окружающее пространство.       — Младший Сенджу всё витает в своих мыслях, — прозвучал низкий, знакомый голос. — Даже на официальных собраниях.       Он был одет, как обычно, в темно-синюю рубашку с высоким воротником, украшенную символом с веером. Но выглядел будто… опрятнее. Если бы я знал его чуть лучше, мог бы сказать, что он выглядел… довольным? Хотя в его хмуром, аскетичном лице едва ли читались какие-либо эмоции, кроме привычной сдержанной надменности.       — Поздравляю с назначением, — выдавил я. — Ваш клан, безусловно, заслужил эту должность. Ваш вклад в безопасность деревни трудно переоценить.       Мадара слегка поморщился, будто от легкого неприятного запаха. Его темные глаза, такие пронзительные, что, казалось, видят тебя насквозь, пристально изучали мое лицо.       — Формальности, — отмахнулся он. — Хаширама и так бы это сделал, рано или поздно. Просто твой… временный уход из дел ускорил процесс.       Пауза повисла между нами — короткая, но тяжелая.       — Кстати, о твоем «уходе», — продолжил он чуть тише. — Твоя недавняя пьяная выходка, не связана ли она, случайно, с моим назначением?       Мир вокруг словно сжался, превратившись в узкий тоннель, на другом конце которого было его лицо. Кровь отхлынула от головы, оставив в ушах оглушительный звон, а затем снова ударила в лицо, обжигая щеки. Я инстинктивно оглянулся. Мы стояли в зале, полном людей. Старейшины, помощники, шиноби — все здесь, на расстоянии нескольких шагов. Кто-то мог услышать. Кто-то мог заметить.       Мой взгляд быстро метнулся к брату: он стоял в дальнем конце зала, о чем-то громко и оживленно беседовал со старейшиной клана Акимичи, размахивая руками — вероятно, снова о своих теплицах и круглогодичном урожае. Доносились обрывки фраз: «…устойчивые к холоду сорта…», «…искусственное орошение…». Никто, казалось, не обращал на нас внимания.       — Это тебя не касается, — процедил я сквозь зубы, стараясь говорить как можно тише.       Бровь Мадары едва заметно приподнялась. В уголке губ мелькнула тень усмешки, полной превосходства и какого-то… любопытства.       — О, касается, — мягко возразил он. — Очень даже касается. — Он склонил голову набок, будто рассматривая меня внимательнее. — Ведь это я, если ты не забыл, имел неосторожность тебя… касаться. И довольно глубоко. Или память подвела? Это была бы очень банальная, но удобная отговорка.       Мне стало трудно дышать. Воздух в зале внезапно стал ещё тяжелее. Ладони вспотели, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Я ненавидел его в этот момент. Ненавидел так ясно и ярко, что это почти перекрывало стыд и страх. В то время как Мадара, казалось, наслаждался этим. Наслаждался моим смущением, моей паникой, той властью, которую давало ему знание моего позора.       — Замолчи, — выдохнул я сквозь зубы. Голос всё-таки предательски дрогнул. — Просто замолчи. Здесь не место для подобных разговоров.       Я заставил себя выпрямиться, расправить плечи, придать лицу холодное, отчужденное выражение. Но жар никуда не делся. Он полыхал под кожей, выдавая меня с головой. Мне было плохо. Слишком тесно в собственном теле. Я отчаянно боялся, что кто-то заметит мой румянец, мою скованность.       Мадара смотрел на меня еще несколько секунд, его взгляд скользнул по моему алому лицу, по сжатым кулакам, по напряженной позе. И на его лице мелькнуло что-то вроде… удовлетворения. Как у охотника, загнавшего зверя в угол и теперь наблюдающего за его беспомощной яростью.       — Как пожелаешь, — пожал он плечами с нарочитым равнодушием. — Поздравления приняты к сведению. До скорого, Сенджу.       Он развернулся и пошёл прочь, легко растворяясь в толпе. Я смотрел ему вслед — на широкую, прямую спину, на уверенную походку — и память, коварная и подлая, вонзилась в меня. Как я цеплялся за эту спину, когда он поднимал меня, как, вероятно, царапал ее ногтями в каком-то нелепом, жалком приступе отчаяния и желания. Оставшееся время я провёл в попытках загнать это воспоминание обратно в ту темную шкатулку, откуда оно вырвалось.