Архивы Главы Тихого Пика и прочий компромат

Каждому автору следует ограничиваться тем, что он испытал на собственном опыте. Так, Марк Антоний сочинил трактат об опьянении. Эдгар Аллан По, «Без дыхания» Каждое слово — кость от скелета в шкафу, который автор, якобы, скрывает. Мила Вальс

Цинцю пошуршал стопкой листов с разрозненными обрывками текста, местами отдающими подростковым пафосом и ещё не успевшими обрести отточенность формулировок под терпеливым руководством шицзуня. Кое-где на этих черновиках красовались помарки и его же пометки на полях, да и каллиграфия из-за спешки, порождённой порывами вдохновения, немного хромала. Это позже Шэнь Цинцю научился сохранять свой почерк безупречным независимо от состояния сознания, задумываясь лишь о выборе стиля, а тогда, на первых шагах, его кисточка заметно спотыкалась, не успевая за полётом разума. Ах, это был его самый первый по-настоящему большой, межпиковый проект. И кто бы мог подумать, что из случайной реплики Ли-шишу о надёжности барьеров Сяньшу и лёгкой гримасы сомнения и вызова Бай-гэ выйдет… вот такое. «Трактат о Женском и Мужском Начале, об их Постоянстве, Взаимопроникновении и Изменчивости у Смертных, Совершенствующихся и Небожителей». Солидный фолиант, снабжённый философско-завлекающим введением, склоняющий на все лады вопросы применения принципа инь-ян к трём метафизическим составляющим всего сущего (плоть, дух и душа) и завершающийся перечнем «сюжетных устройств» по смене, обретению или потере пола, отсортированным по направлению воздействия. А к нему — многотомное приложение, детально расписывающее этот перечень. Конечно, в то время Шэнь Юаню после демонстрации Ли-шишу «глубины кроличьей норы» пришлось подождать, пока все заинтересованные пики раскачаются. Назначат ответственных за поиск и систематизацию знаний каждый по своему профилю, потом соберут их в одном месте… Ага, если бы! Первоначально ему лично пришлось жонглировать письмами, визитами и всякими организационными вопросами, согласовывая формат работы и передавая информацию туда-сюда, как будто с собственно писаниной ему хлопот не хватало! Возвращения Ци Цинци на Двенадцать пиков пришлось дожидаться почти месяц — в тот раз ей выпало надзирать за возвращением закончивших обучение внешних учениц своего пика по поместьям родителей, а когда и сразу наречённых, и присмотр за тем, чтобы они заняли там подобающее выпускницам Сяньшу положение. Совершая большой круг с постепенно уменьшающейся свитой, дева Ци и несколько её шимэй из внутренних учениц позволили себе по дороге немного отдохнуть на горячих источниках, но попали в переделку… Не то чтобы для них стало проблемой разделать на сапоги и сумочки радужного варана-питона, вломившегося прямо в бассейн, но это было шумно и хлопотно. Хоть и позволило чжанмэнь-шигу неплохо умыть и растрясти на плюшки надутого аббата-настоятеля Чжаохуа, как поделился, посмеиваясь, Ци-гэ. И потому «боевые феи Сяньшу» клином цветастых тропических птах спорхнули на ученическую посадочную площадку Цюндина спустя более месяца после того, как он и Ци-гэ поднялись по тысяче ступеней Лестницы Испытаний. И это тоже была одна из причин того, что работающий над трактатом коллектив собрался целиком в одном помещении далеко не сразу. И знакомиться с «коллегами» Шэнь Юаню пришлось постепенно. Первым, что характерно, определился уже неплохо успевший их узнать Му-дайфу. Наследник Цяньцао каким-то чудом убедил помочь с проектом сопливого мальчишки-книжника одну из лучших среди молодых (ну, относительно) фармацевтов своего пика. Юй Маомао на тот момент было около сорока лет, но сильное золотое ядро позволяло ей выглядеть едва на восемнадцать. Эта эксцентричная бессмертная госпожа, в отличие от большинства лекарей Цяньцао, носила не светло-оливковые одежды, а гармонирующую с зеленоватым отливом её волос укороченную куртку-ханьфу сочного оттенка лесной зелени и длинную юбку винного цвета. В сочетании с фамилией это пробудило его воспоминания об одной из наложниц Ло Бинхэ, Юй Доцай по прозвищу Чжэнняо, довольно рано присоединившейся к его цветнику и потому получившей хоть какое-то развитие персонажа. Так что он воспринял без удивления упоминание о том, что зелёный и винный — родовые цвета матриархального семейства Юй, по женской линии профессионально занимающегося дегустацией пищи при дворе императорского дома Ли и за три поколения, включая саму мадам фармацевта, никого не потерявшего отравленными насмерть. — И неудивительно. Имея родовое совершенствование, выковывающее из нижнего даньтяня несравненный алхимический котёл, чтобы опознавать, расщеплять и переплавлять в свою противоположность любой яд… С таким даром род Юй просто создан для подобной профессии! Он тогда пробубнил это себе под нос, захваченный воспоминаниями о крутизне девы Чжэнняо. Ещё бы, она могла без колебаний осушить бокал отравленного напитка или с аппетитом умять полную тарелку еды с неучтёнными добавками. А потом не только перечислить компоненты яда, усмехаясь в лицо отравителю, но и поднять на ноги других жертв всего лишь поцелуем. И, ну, даже самому главному герою для последнего требовалось полноценное па-па-па! Но Шэнь Юань упустил, что уж тут не только они с Ци-гэ могли усиливать свои слух и зрение, так что уже через пару ударов сердца ему пришлось мысленно пинать себя за этот промах, напоровшись на острый лиловый взгляд с поднятой бровью. Ах, как неловко! Хорошо ещё, что мадам фармацевт как раз в начале разговора с его разрешения получила от Му-дайфу урезанное объяснение зрелости и ума будущего партнёра по исследованиям, так что он помялся и признался, что в известном ему из прошлой жизни пророчестве участвовала одна из девиц этого рода — нет-нет, мастер Юй, она ещё даже не родилась! — да, мастер Юй, этот Шэнь присмотрит и предупредит, если события пойдут сходным образом, хоть это и вряд ли! А потом выдержал от неё форменный допрос. Мастер Юй хотела знать, сколько ему известно об их даре — только то, что он унаследован от родоначальницы, феи какого-то ядовитого цветка, и культивируется испытанием ядов на себе сызмальства. И какова была судьба её младшей родственницы в пророчестве — заняла высокое положение в гареме сильного практика. На этом моменте мадам фармацевт удивилась, захлопав глазами и вопросительно бормотнув подозрительно нецензурную вариацию слова «зачем». Подумав, Шэнь Юань чуть не разбил себе лоб ладонью — ведь знает же уже, насколько совершенствование влияет на сознание! А алхимический котёл в нижнем даньтяне, требующий филигранного контроля ци, не подумал связать с почти полным равнодушием наложницы Юй к па-па-па… Ну, или, точнее, со скорее научным интересом мастерицы по ядам и противоядиям к интересному тестовому объекту в лице полудемона. У неё просто пригасило женское начало! То-то и дева Юй, и стоящая перед ним её старшая родственница такие… узкобёдрые плоскодонки. Так что он бодро отрапортовал, что причиной такого выбора стали жизненные обстоятельства и любопытство девы Юй к необычному пути совершенствования супруга. Удовлетворившись ответом, мастер благосклонно пролистала его первые намётки и согласилась поднять не только свои записи по фармацевтике, но и порыться в историях болезней пациентов Цяньцао — естественно, без имён. Но только в свободное от срочной работы и личных изысканий время, так что навещать выделенное Шэнь Юаню «логово» в одном из боковых корпусов библиотеки Цинцзина она собиралась без привязки к расписанию. …И это было хорошо, потому что кандидат от Кусина к тесному общению с женским полом отнюдь не стремился. Нет, терпения мастера Ши вполне хватало на обучение юных учеников и учениц Аньдина искусству рисовать и читать талисманы — но там ему помогал Хуа-гэ, служа неплохим буфером для болтушек-шицземэй. А вот постоянно сталкиваться с двумя девами, уже давно сформировавшими золотые ядра, да ещё и настолько напористыми, как Юй Маомао и Ци Цинци — да упаси все Бодхисаттвы разом! И хорошо ещё, что от пика Кусин отрядили полноценного мастера, а не одного из юных учеников, малоопытных в деле противостояния искусу — видимо, сочли щекотливую тему проекта для них совсем уж неполезной. С другой стороны, Ши Цзяндин изначально учился в Монастыре Чжаохуа, где общение с противоположным полом было менее ограничено. И, возможно, ещё и потому его сочли более подходящим кандидатом. Про молчаливого буддиста, которого несколько лет назад приютили на самом аскетическом пике Цанцюна и который первое время выбирался за их резные ворота только на Цяньцао, и сейчас ходили слухи. Их новая волна была вызвана тем, что Ши-лаоши, получив назначение наставника по талисманам для младших внутренних учеников Аньдина, начал куда чаще попадаться сплетникам на глаза. А его физиономия, словно вырубленная из твёрдого гранита под стать фамилии, и стремление свести к минимуму разговоры лицом к лицу вызывали любопытство и пересуды относительно возможной причины для бывшего личного ученика одного из аббатов Чжаохуа, так сказать, сменить подданство в сторону более жёстких ограничений Кусина. Большинство сходились на теории о проблемах со здоровьем — болезни или проклятии — заставляющих его сторониться женщин. И потому Шэнь Юань решил, что предосторожности лишними не будут, и предложил лаоши полностью перейти на письменный формат общения, передавая друг другу заметки и запросы через Хуа-гэ. Согласившийся монах тихо порадовался и начал больше времени проводить на Аньдине, общаясь с местным архивистом (хвала Небесам, мужчиной). А после и на Чуанцзао стал захаживать, полностью взяв на себя все три кита начертательного заклинательства — артефакты, талисманы и массивы. Конечно, актуальные схемы в справочник не вошли, да мастеру Ши никто их и не показывал, на Цанцюне не дураки открывать секреты ордена всему цзянху. Но вот реклама в виде упоминания разных штучек — как собственного сочинения, так и расшифрованных трофейных — и описания их вклада в регуляцию мужского или женского начала… О да, впоследствии на Цанцюн потёк ручеёк страдальцев, страдалиц и не менее обиженных судьбой среднеполых, желающих помощи взамен на услугу, диковинку или же просто мешок духовных камней. Однако всего через несколько месяцев, после очередного сеанса на Цяньцао мастер Ши начал появляться на их посиделках лично и вступать в диалоги и споры — даже и с боевыми дамами. Порой он и на пороге-то появлялся под руку с мадам Юй, теребя её за широкий рукав и оживлённо жестикулируя. Да и на уроках, по словам Хуа-гэ, изрядно отмяк и перестал быть таким зажатым, как вначале. По всей видимости, на пике целителей сумели-таки решить длительную проблему монаха, принуждавшую его к суровому воздержанию от искуса, потому что по завершении трактата мастер Ши торжественно попрощался и покинул Цанцюн с концами, сдав свой нефритовый жетон пропуска на Кусин. Ох, как тогда стенал Шан-шиди, пока не спихнул обязанности учителя талисманов обратно на вышедшего из затвора старейшину Бао! А вскоре после того грянул скандал с настоятелем Чжаохуа. Сюй Цянь, возвращаясь с очередной встречи Альянса Бессмертных, наткнулся на хули-цзин, оттоптавшую ему мозоль женоненавистничества, и в погоне за ней влетел прямиком в гнездо суккуб, где его и прижали насмерть. Опытная и сильная дамочка из рода Шисуань, посещавшая своих более мирных кузин, на поводке вывела его, зачарованного, на площадь ближайшего города. Громким голосом объявила, что он задрал уже покушаться на жизнь мирных перепёлок, убивая их направо и налево, несмотря на её предупреждение, и потому заслуживает самого сурового наказания. После чего там же и… кхм, в общем, настоятель отошёл в мир иной публично, издавая попеременно страстные стоны и вопли боли от находящегося на нём проклятья. Среди присутствующих при экзекуции, а по факту и вовсе казни Сюй Цяня в самом конце появились несколько подоспевших на шум вольных заклинателей и представителей близлежащих мелких школ, так что замолчать происшедшее не удалось. Суккуба же благополучно удрала от свидетелей, не особо рьяно преследовавших настолько сильную демоницу, и нырнула в ближайшую червоточину на демонические земли. В самом же монастыре на этой волне не менее чопорного и сурового наследующего ученика У Вана, в отличие от других временных линий, внезапно потеснил другой представитель младшего поколения. Как ни рвался У Ван отомстить за наставника, а его окоротили, напомнив, что и разорение гнёзд суккуб начисто при малейшем шевелении, и ответный ультиматум по этому поводу, подкреплённый парой мёртвых монахов, имели место быть. Так что покойный настоятель сам свернул на кривую колею, взявшись за старое и не оставив своей противнице другой возможности сохранить лицо, кроме как выполнения своей угрозы. Большинство из аббатов, начиная с сострадательного У Чэня, поддержали это мнение, не одобряя, эмм… излишнее рвение покойного. В конце концов, обычным людям и на землях под защитой Чжаохуа нередко приходилось обращаться к демоническим перепёлкам при отравлениях какими-нибудь веществами, ибо цзин есть у всех, а вот серебряные ляны на пилюли и эликсиры или хотя бы рис на подношения в храмы — увы. Поэтому милосердие даже не к распутным демоницам, но к невинным смертным диктовало соблюдение умеренности. Тем более, что сама преступница вообще была не из местных, а явной жительницей Демонического Царства. Искать её было слишком опасно, а вымещать злость на её сёстрах по ремеслу — недостойно праведников… И в итоге после долгих дебатов Чжаохуа возглавил аббат-настоятель с учтивым именем У Шуай, характером похожий скорее на весёлого Будая, чем на своего предшественника — и втихомолку благоволящий Двенадцати пикам Цанцюншань, знававшим его ещё по личному имени, как Ши Цзяндина. У Ван же остался в оппозиции, но без поддержки молчал в тряпочку. Но это оказалось не единственным изменением в жизни составителей трактата. Пока мастер Ши отвоёвывал себе имя поколения У и собирал свою фракцию среди монахов Чжаохуа, менее склонных осуждать мирно живущих среди людей представителей демонической расы и проповедующих ненасилие, на Цанцюне тоже произошли некоторые шевеления. Впрочем, они были куда более прозаичны. Завершённый справочник немедленно, ещё до отмашки печатать его в открытую и рекламировать на весь цзянху, был взят в оборот наставниками. Дотошный мастер массивов Ли Аньшань и увлекающийся артефактор Дэн Аньшуй, изрядно поломав головы, добавили-таки к барьерам Сяньшу и Кусина пару новых слоёв. Один из них подавал сигнал на подвески-печати главы соответствующего пика и его заместителя, если в пределах барьера находился — независимо от способа проникновения — кто-то, имеющий признаки «не того» пола. Так что незваного посетителя можно было оперативно найти и препроводить на выход. Второй же барьер подавлял ци-шэнь компоненты женского или мужского начала до такой степени, что, скажем, попавший на Сяньшу мужчина на время пребывания там функционально становился евнухом. Его нефритовый дракон, надёжно усыплённый, просто не имел ни малейшего шанса воздеть голову к Небесам. На Кусине, соответственно, малейшее плотское желание гасилось у женщин — ибо аскеты ставили целью своего пути совершенствования самостоятельное преодоление искуса, а не использование артефактных костылей. Установка первого барьера была намеренно скрытной, так что, кроме глав и наследников Двенадцати Пиков, о нём знали единицы — а вот возможности второго уже скоро облизывали языком чуть ли не все практики Альянса Бессмертных. Потому что его установили ещё и вокруг особо отведённого на Цяньцао павильона Дракона и Феникса. Построенный на одной из нижних террас обширный круглый деревянный дом, разделённый на две части по форме мандалы Инь-Ян, официально стал частью госпиталя, а по факту — элитной клиникой по «регуляции женского и мужского начал»… И кто бы мог подумать, что операции по смене или восстановлению пола окажутся так популярны не только в современности, но и в насквозь традиционном сянься-мире! Ключи от павильона и его барьеров вместе с запасами имеющихся алхимических средств по профилю были торжественно вручены фармацевту Юй Маомао и известному специалисту по акупунктуре, мастеру Хуанфу. А Му Цинфан лично с немалым удовлетворением вписал свежесозданный павильон и границы его возможностей в Трактат о Женском и Мужском Началах.