Эхо короткого лета — им нужна неделя.

Один и тот же вопрос назревает в голове мужчины: что будет, если они начнут встречаться? Это же не смертельно? Главное, чтоб Императорское Величество не узнал об этом, а то всем несдобровать... Перед ним кружка дешманского пива, которое разливают в подвальном пабе. Деваться ему некуда: зашёл куда глаза глядели, да и дождь помешал найти место получше. Сегодня, по неизвестным причинам, почти никого нет, только пару небольших компаний мужчин и женщин. За самым дальним столом, куда почти не попадает свет ламп, сидит Бенкендорф. Едва не тронутая кружка пива совсем скоро потеряет свой вкус. Несколько дней понадобилось, чтоб зацепить стальной взгляд генерала и привязать навсегда. Он не может забыть всё, что тогда прочитал в личном деле поэта: все его рассказы про лицей, про гулянки и стихи, небольшие усмешки, как считает сам мужчина, на свои несмешные рассказы. Он больше слушает неугомонный порыв историй, чем сам рассказывает. Руки вцепились в мокрые волосы. Каждый день он тратит минимум полчаса, чтобы уложить локоны красиво и как подобает одеться, и наконец-таки выйти на работу. Как мужчина заметил, Пушкин только умывается и, может быть, бреется: особого внимания на внешний вид не уделяет. Ходит в чём попало. Хотя нет, иногда одевается прилежно. Прошло слишком мало времени, чтоб точно сказать: любит или не любит. Но душа точно знает ответ на вопрос и не желает тухнуть в этом богом забытом месте. Нужно действовать? Нужно уйти отсюда и вернуться? Как ни крути, это измена. Краем уха, мужчина услышал от пьяниц, что сий роман Воронцовой и Пушкина знают все, кроме её мужа, либо же он уже догадывается. Нет, нет, он не должен лезть в это дело. - Забудь, — себе под нос бормочет Александр. Рука схватилась за ручку кружки и почти залпом выпил всё. Это недорогой коньяк или же виски с табаком, но лучше, чем ничего. - Милостивый государь, мы уже тута несколько часов сидим. Может уже, таво, пойдём? — слуга генерала выбрался из круга новых друзей и подсел к нему за стол. - Гуляй пока, — лицо сразу же переменилось на строгое, не особо хочется разговаривать сейчас, да и видеть кого-то из надоедливых прислуг. - Но, Милостивый государь... - Geh mir aus den augen, (прочь с глаз моих) — несильный удар по столу - и слуга мигом испарился. За всё это время Бенкендорф стал мягким, умерил свою строгость и злобу. Надобно возвращать свой стальной нрав и обращаться с людьми, как подобает - кнутом. Пушкин его расклеил по слоям, добираясь до самого ядра: холодного и бесчувственного сердца, которое снова забилось от одних лишь прикосновений и слов. Голова прохладна; она молится, чтоб сие не продолжалось, чтоб всё снова вернулось как прежде: без любви, без чувств, без ничего – только работа, без лишних слов и выражений. Любовь – это иллюзия, и главное – не вестись на неё. Неокрепшие умы простолюдинов ведутся на пропаганду союзного брака и живут в бедности, пока молоденьких девушек выдают гнусным старым мужикам, лишь бы избавиться от лишнего рта в доме. Не все, конечно, так поступают; некоторые родители хотят устроить хорошую жизнь для своих дочерей и желают всего самого наилучшего. Такое чуждо для Александра и никогда не будет близко к сердцу. Но он и не девушка, чтоб так рассуждать. Хотя кто осмелится отпустить свою родную доченьку замуж за такого ужасно консервативного и строгого генералом? Никто. - Голова раскалывается от мыслей, но рука сама пишет и не собирается останавливаться. На бумаге уже написаны первые строчки стихотворения, за которое он может поспать на каторгу. К чёрту! Пусть будет так! Желания быть здесь и сейчас с каждой минутой угасает, поэтому мысли, да и душа, постепенно уходит в глубь тела. Слава Богу, что здесь есть чернила и перо, а то ногти бы сдирали с себя кожу, и волосы бы полетели с головы - нужно срочно написать этот стих! Высмеивание Его Величество Императора Александра Павловича просто, чтоб потешить свою грешную душу и хоть на секунду улыбнуться. Конечно, как–либо извиняться он не будет. К чему такие роскоши? Пусть знают правду, хоть и завуалированной форме, но ведь это лучше, чем ничего. Молчание – грех. Не молчание – грех. Нет наилучшего исхода, для любимого всей страной поэта. Слова – некое золото для народа и без них невозможно прожить. Без слов, которые выдают всю грусть и злость на данный момент, невозможно и вздоха сделать Пушкину. Скорее, он пишет для себя... Пропитывая чернила и бумаги болью. Раньше была она не достигаемой и такой отстранённой для поэта, а сейчас боль утраты бежит по венам, колит кожу и под грудью, пробирается в каждый уголок и зайдёт в каждую дверь, чтоб было ужасно невыносимо терпеть такой груз страдания. Быстрые завитки и в углу листа, подпись "А.С.Пушкин" - столь красива и аккуратна, что можно смотреть часами. А на часах без десяти пять, солнце давно показало свои острые лучи, прогоняя ливень с моря. Снова грязь, снова лужи, снова всё нужно будет чистить. А идти до своего дома – далеко. Ничего, сможет. Куда денется? Но сейчас нужно отдохнуть, хорошо отдохнуть, ибо синяки под глазами стали больше, а рассудок теряется в куче бессмыслицы в голове. Сон. Нужен сон. Но без хозяина дома совсем не спится. Саша слишком быстро привык к Бенкендорфу; к его строгому взгляду, к не самым интересным и смешным рассказам, но всё же есть те, которые цепляют, к грубым и мозолистым рукам, к теплу и подобие ласки, от неё хочется улыбнуться и показать как надо, как лучше и приятней. Но его здесь нет. Ничего не покажешь, ничего не скажешь. Ничего. *** - Где же ты пропадал? — друг стоит напротив кровати, где как раз таки лежит поэт. Глаза пусты и не отражают ничего кроме густой темноты, он медленно моргает и сильней прижимается к мягкой постели. Молчание длится долго; парень не решается ответить, он всё смотрит на деревянный пол небольшой комнаты. Здесь он живёт уже давно, снимает комнатку и не жалуется на тесноту – лучше, чем гостинице. Пётр живёт недалеко, поэтому недавно заходил к нему, а его нет. Спросил у соседей, сказали, что уж несколько дней не видали дома. На работе был, что же дома не появлялся? - Я был у своей любви, — совсем тихо отвечает Саша. - У Воронцовой все эти дни ночевал? Хах, по твоей шеи видно,  — парень скрестил руки на груди и с улыбкой смотрит на друга. Тот быстро закрыл оголённую кожу рукой. - Нет, — Саша вцепился глазами в Петра и стал потихоньку подниматься с кровати. Он больше не придёт к милой Лизон, больше не увидит её лучезарной улыбки, но она оставила важную вещь для него. Перстень особенный, не такой как все, что-то в нём необычное и сокровенное. - Снова подцепил девицу? —  отошёл от стола и стал расхаживать по комнате. Из окна прекрасный вид на море, теперь понятно, почему Саша выбрал именно эту комнатку. Здесь написаны множество стихотворений и совсем скоро закончит своё произведение. Друг из канцелярии, как никто другой ждёт завершения и кажется, самым первым побежит за ним. - Нет. Это настоящая любовь, — тонкое одеяло было сжато в кулаках, а ноги выпрямились, свисая с кровати. - Правда? Ты так про каждую говоришь. - Нет, нет! Ты не понимаешь, это правда, что-то особенное, — голова раскалывается от различных дум. Нужно открыть окно, слишком душно, но ноги словно приклеились к постели. - М-да уж, — Золотарёв приподнял тонкие светлые брови и приоткрыл окно. Звук из улицы наполнил помещение: стук копыт, грохот повозок, разговоры людей. Они смешались в единый поток и забились в голове Пушкина, убирая все мысли на потом... - Раз я не пишу романы, то не знаю, что такое любовь? — блондинистые волосы ярко переливаются на свету, ему и правда странно слышать такое. Конечно, Пётр не романтик, но и не реалист. - Не в этом дело, — Пушкина охватила пелена, словно не чует, что творит. Стал собираться. Одежда совсем лёгкая: мятая молочная рубаха и широкие тёмно-серые штаны. На столе небольшой чемоданчик куда легли листы бумаги, баночка с чернилами и перо. - А в чём же? — парень подошёл ближе, заглядывая прямо в глаза. Он обеспокоен состоянием дуга - всё же любовь это ужасная вещь. Саша поднял взгляд и не знает, что ответить? Он впервые не находит слов, чтоб описать любовь. Болен, он точно болен... - Ты генерала Бенкендорфа видел сегодня? - Нет?.. Нет, не видел. К чему это, Саш? — неожиданный вопрос удивил и заставил встать в небольшой ступор. - Ничего, — крышка чемодана захлопнулась, Саша стал выходить из комнаты, за ним и друг. - Саша, что с тобой? - Я просто хочу побыть один, — дверь заперта; теперь ключ в кармане и быстрой походкой парень спустился вниз. Золотарёв поджал губы и с обеспокоенным взглядом проводил друга. Раз хочет побыть один, то пускай; главное, чтоб дурь из головы пропала. - Прохладный ветер с моря обдувает тонкую ткань, гладит мягкую кожу и просачивается в голову, создавая лёгкие ветра и ничего более, что может помешать в написании «Евгения Онегина». Глаза неотрывно лежат на бумаге, где вырисовываются слова, а слова – в предложения. Рука с лёгкостью пишет и не остановится, пока не закончится бумага или чернила, но скорее исчерпается энергия для новый мысли, и с грустью придётся вернутся домой. Щекотливый конец пера, изредка касается тонких губ; они слегка сжимают кончик, но после перо снова возвращается на бумагу для продолжения. Не особо удобно сидеть на немного влажной траве: колени держат чемоданчик, а уже на нём расположились бумажки с чернилами. Чтоб не пролить их, Пушкин придерживает баночку левой рукой, а правой, пачкая пальцы и ногти, вписывает душу в своё произведение. Как же хорошо на душе, тихо и спокойно. Прекрасный вид на Чёрное море вдохновляет и заставляет лишний раз улыбнуться, радуя глаза чем-то помимо темных строк на бумаге. Небольшой склон, покрытый травой, ведёт прямиком в воду, но там не глубоко - Саша уже успел проверить. Нужно проделать небольшой путь, пройти через пару домов, после ели заметная тропинка, кусты и крапива, об которую все разы поэт обжигается, немного деревьев, и вот - идеальное место для одиноких дум и свиданий. Он забрёл сюда совсем случайно: сначала просто прогуливался, как обычно уклоняясь от работы, после стало интересно, что же находится за кустами. Все оголённые участки кожи ужасно горели, чесались и покрылись покраснениями, но, увидев столь восхитительный вид, можно позабыть обо всём. С тех пор он - постоянный посетитель этого тайного места. - Что же ты, мой милый Онегин? — перо снова попало под губы, поднимая свои очи на природу — Милый мой... Бенкендорф. На душе тепло, ветрено и спокойно, но что-то в глубине беспокоит, даже тревожит податливое сердце поэта. Эта интрижка с генералом зашла слишком далеко и не может отпустить их обоих, для продолжения той же спокойной и размеренной жизни. Их судьбы теперь скреплены прочной ниткой, которую сложно разорвать, ведь её плетёт сама "Матушка Вселенная" и не позволит, даже самым острым ножом разрубить столь необычный и странный союз. Нельзя думать сейчас о нём, всё внимание зациклено на романе и только на нём. Ничего лишнего, ничего отвлекающего. Не может. Мысли теперь крутятся вокруг Бенкендорфа и не уходят как их бы не отгонял. От усталости, парень лёг на землю, закрывая руками лицо. - Может встретиться? Может он забудет? Иль простит меня за это? — Саша не знает как поступить: ему хочется снова к нему, но чувствует, что тот не хочет его видеть. Нужно расслабиться, прогуляться по набережной или же снова зайти в паб, поиграть в азартные игры, напиться. - - Да, я отправил письмо Императору, — гордо заявляет Воронцов. Он гордится тем, что написал самому Императору Александру Павловичу о скверном поведение его служащего Александра Пушкина. - Для чего же? — Бенкендорф нервно взглотнул, скрещивая пальцы в замок. Бессонная ночь даёт о себе знать: большие синяки под глазами, усталое лицо, помятый вид, лёгкая заторможенность в словах. Но крепкий, очень крепкий кофе помогает смягчить последствия ночи и позволяет стоять на ногах. - Самый настоящий бездарь! Ни работает нормально, пишет странные отчёты и занимается чёрт знает чем! Вы просто посмотрите, — генерал подал бумагу с "отчётом". «Саранча: 23 мая – Летела, летела; 24 мая – И села; 25 мая – Сидела, сидела; 26 мая – Всё съела; 27 мая – И вновь улетела. Коллежский секретарь Александр Пушкин.» Адъютант улыбнулся, но сразу скрыл улыбку негодованием, ибо показывать свой смех Воронцову - не особо прилично. - М-да уж, этот Пушкин уже совсем потерял границы, — бумаги положены на стол, руки снова соединились в замок. - Согласен! Терпения моего нет, невозможно уже. Я писал в Петербург, ответа не получил. Пришлось прибегнуть к высшей мере, — губернатор расхаживает по кабинету, всё время останавливаясь у окна, пробегая глазами по оживлённой улице. Самое важное дело сейчас - избавиться от надоедливого мальчишки, который знатно подпортил репутацию своими эпиграммами. - Разве ваш полковник Александр Казначеев не пытался перевоспитать его? — ещё горячее кофе слегка обжигает горло, но даёт заряд бодрости и заставляет слушать коллегу. - Исправишь его, конечно. На каторгу его надо! — мужчина скрестил руки на груди и злостно осмотрел помещение, останавливая взор на Александре. Он подошёл к нему ближе, — Вы читали, что писал он обо мне? - Нет, не приходилось, — читал, ещё как читал и под маской государственной службы скрывал смешки, — Когда же вы отправили письмо? - Должен уже прийти ответ, если Его Величество не занят. Скоро мне позволят присвоить статус полного генерала, и тогда этот Пушкин узнает своё место, — Воронцов вернулся за стол и стал собирать "отчёты" поэта в папку. Смешанное чувство внутри Александра: беспокойство за Сашу и преданность государству. Они словно сошлись в схватке, постоянно ударяя изнутри по груди и сердцу. Ему не хочется, чтоб парня с шилом в одном месте отправляли на каторгу в Сибирь, но так нужно, потому что он посмел осмеять не только генерала-губернатора, но и Императора Российской Империи. Саша представляет "опасность" своими атеистическими взглядами и либеральными стихами. Он уже сотворил оплошность, поэтому теперь находится здесь, но сейчас можно было проявить хоть капельку ума и осторожности. Безмозглый глупец. Бенкендорф не знает, что думать. Беспокойство переполняет, вытесняет всё другое, заполняя каждую клетку волнением и тревогой. Просыпается что-то из глубины, давно закрытым службой и долгом. Страх. Самый настоящий и необузданный страх, который после множество годов войны потерялся за слоями бесстрашия и отваги. Пальцы сжались в кулаки, всё тело напряглось от одной лишь мысли об отъезде Саши. Глаза застыли на полупустой чашке, выдавая свою обиду и переживания за него. Как это случилось? Ещё очень давно, после одного обжига об любовь к даме, он пообещал больше не любить. Зачем? Зачем любить если это один сплошной обман? Нужно постоянно тратить свои эмоции, чувства и энергию на чужого для себя человека. Это слишком, слишком опасно, ибо вдруг он не любит? Вдруг он просто использует тебя?... - Александр, — Михаил приподнял брови и слега обеспокоено смотрит на коллегу, — Вы чего замерли? - Нет, ничего, просто давно уже хотел отправить Пушкина на каторгу, — довольная улыбка лицемерия. Адъютант хочет уйти домой. Снова увидеть Сашу. - Хах, это очень хорошее желание, — губернатор откинулся на кресле, попивая уже остывшее кофе. - - Петь, не дури, — Пушкин сжимает пальцы на ногах, он на нервах, но вида особого не выдаёт. - А вот буду, — парень положил пред другом короля пик, тем самым заставил забрать все карты на столе. Он мило улыбается, язвительно показывая ровные зубы, глаза чуть щурятся. Снова играют в азартные игры, постоянно повышая ставки. - Ах ты ж, блять, — злится поэт, сидя почти с полной колодой карт. Чёртов азарт снова покорил дурную голову Саши, и снова ставит деньги на бессмысленную игру. Всё идёт по кругу, и, возможно, никогда не сломается колесо любви; напротив, оно будет продолжать крутиться, повторяя действия всё чаще и чаще. Сейчас же, деньги не столь большие, да и играть вдвоём не особо интересно, но нужно отвлечься от мира и снова вдолбить себе простоту и удовольствие от игры. - Ты же знаешь, я профессионал в этом деле, — две карты положены на стол. - Я тоже, — Пушкин покрылся. Посчитав карты, в уме сложилась картина победы, поэтому с огоньком в глазах он начал активно закидывать карточки на противника, не давая шанса выйти победителем. - Сука, ты всё равно выиграл, — парень собрал карты в колоду и положил на стол. Слева от них пару десятков монет, их с гордостью и победой забрал поэт к себе в карман. - Я же профессионал! — указательный палец вверх и нахмуренные брови с противным голосом, улыбнуло Золотарёва. Саша сел на своё место и взял кружку с пивом, — Я, к слову, отправил свои стихи, надеюсь, что их напечатают, — глоток прохладного пива всегда освежает. - Тебя отправят в Сибирь за такое, не боишься? — товарищ тоже сделал глоток. - Как видишь, я поневоле оказался тут, это вместо Сибири меня отправили сюда. Даже рад этому... Безумно рад! Ещё четыре года назад, страх пробирал парня до самых костей от своих же эпиграмм про власть. Ему было ужасно страшно, ведь понимал, что за такие высказывания Император отправит его на вечную каторгу, но благодаря друзьям мучение переменилось на небольшой отдых. - Это да, повезло. Но я до сих пор поверить не могу, что ты написал про губернатора Воронцова, — пухлые губы парня расплылись в улыбке, он как и Пушкин ненавидит Михаила. - Хах, так и надо ему! Полугенерал. - Но знаешь что, — Петя стал более серьезным, чуть придвинулся к другу, складывая руки в замок, — Сегодня снова заходил в канцелярию и услышал Воронцова с Бенкендорфом. Я подслушал немного, и он доложил на тебя Императору, ты понимаешь это? Михаил серьёзно настроен. Поэт громко рассмеялся над словами парня, пытаясь не упасть со стула. Смех очень громкий и даже заразителен, но Пётр закатил глаза, понимая, что сейчас Пушкин совсем ничего не воспринимает, а он всё–таки переживает. - Петь, не смеши! У него кишка тонка, чтоб что-то сделать. А Александр... Не думаю, что он прочтёт письмо от какого-то полугенерала из Одессы, — Саша не верит, совсем не верит этому. Звучит слишком уж смешно и неправдоподобно. - Как знаешь, я тебя предупредил, — канцелярский служитель откинулся на спинку стула и чуть погрустнел, ибо друг совсем его не хочет слушать, хотя это не его проблемы. Или всё-таки его? Хочется помочь, но ради чего? Разве Пушкин будет его слушать? Он, как обычно, сделает по своему, и после будет ходить грустный, даже обиженный на всё. Право его, Пётр только предупредил, остальное ляжет на плечи поэта. - А как выглядел Бенкендорф? — наконец самонадеянная улыбка пропала с лица парня, и появились заинтересованые глаза. - Да как обычно, ничего эдакое не замечал. Возможно, он был очень молчалив, но это же в его репертуаре? — Золотарёв сжал губы и чуть свёл брови вместе, — К чему таков вопрос? - Ничего–ничего, просто интерес, — улыбка снова появилась на лице. Это не в его репертуаре, ведь Бенкендорф любит вставить своё словцо, да и не одно. Унизить, завуалированно оскорбить человека, чуть ли не любимо дело, в особенности если этот человек ниже его по должности, да и даже если выше. Главное сделать это незаметно и с ноткой серьёзности. Пушкин давно это заметил, ещё в том недокабинете. - Из-за чего такой интерес к нему? — Петя держит пристальный зрительный контакт, чуть щуря глаза. Выглядит слишком подозрительно. - У меня есть незаконченные дела с ним, поэтому интересно узнать - в каком был настроении, — конечно врёт, а как ещё? Разве кто-то должен знать об их интриге? Товарищ кивнул, лучше не будет сувать своей нос куда не надо. Долгий приятный вечер, разделенный с другом, всегда заканчивается на приятной ноте, но сегодня что-то другое. Под самую ночь, когда Золотарёв собирается уходить, в дверь постучали. Саша и Петя переглянулись, и хозяин комнаты пошёл открывать. Перед ним хорошо одетый мужчина лет сорока, в руках конверт с красным сургучом. - Письмо от господина Бенкендорфа, — конверт втиснули в руки, поклон и мужчина испарился из поля зрения. Это произошло быстро и довольно странно, но Саша всё же закрыл дверь и вернулся на своё место. - Письмо от генерала? Но зачем? — усмехнулся Пётр. - Герб царский стоит, — будто не слыша друга, стал открывать письмо. «Дорогой, Александр, приглашаю вас на конную прогулку по живописным полянам и лесам Одесского края, дабы провести время вместе и насладиться столь завораживающими видами. Улица Светлая, двенадцать. В час дня, жду вас там. Для Сашеньки, От Бенкендорфа.» Парень сразу же сложил бумагу и положил в дальний угол стола. - Что там? — товарищу интересно, раз сургуч с царским гербом, значит что-то важное. - Бенкендорф попросил прийти к нему, — Пушкин тяжело вздохнул и взглянул на улицу где кромешная темень. Видны огни из окон пьяных людей, которые орут чёрт знает что, — Ты же собирался уходить. - Точно, — руки стали активнее застёгивать пуговички на сюртуке, — Ещё увидимся. - Да, — с каплей грусти сказал поэт и проводил друга до двери. Дверь закрыта. Кровать прогнулась под весом Саши и неприятно скрипнула. Тишина стала давить на уши и болезненно отдавать в сердце. Зачем он ему написал? Для чего? Чтоб Пушкин извинился перед ним со словами "Ах, какой романтик!"? Не бывать такому! Пушкин хочет расслабиться, просто плыть по течению своей жизни и наслаждаться каждым моментом. Разве всё, что сейчас происходит это не "плыть по течению"? Как раз-таки да! Да! Эта та жизнь, в которой можно ощутить сладость момента, даже такого ужасного и противного, ведь после неё идёт белая полоса. Белая полоса с Бенкендорфом.