Bärendienst

      

***

«Медвежья услуга» — фразеологизм, означающий

неумелую, неуместную помощь,

которая приносит больше вреда, чем пользы.

      Зубы жадно впиваются в крупный кусок мяса, щедро политый соусом. Тот медленно стекает по губам, по подбородку, немного перетекает на мясистую шею, оставляет тёмные липкие полоски, которые безобразно, быстро и небрежно стирают рукавом чистенькой формы.       Жуют мясо быстро, жадно, тщательно. Зубы, немного желтоватые и кривые, перетирают мясо в труху, резво «прыгают», напоминают скалы, которые то и дело накрывает волной. В этом случае в роли воды выступает мясо, сочащееся жиром. Он сползает по вилке, стремительно перетекает на толстые пальцы, на одном из которых красуется давно ставшее маленьким обручальное кольцо, подаренное верным товарищем несколько лет назад в качестве злой шутки касательно полного отсутствия женщины в личной жизни (или хотя бы ночей с проститутками).       Галстука на шее нет. Надевать его в случае Йозефа было бы сродни самоубийству или неудачной попытки отрицать очевидное — с его весом строго-настрого запрещено цеплять что-либо на шею. Не то, чтоб это причиняло какие-то эстетические страдания. Йозефа намного больше волнует мясо, утонувшее под соусом в некогда белоснежной тарелке. Еда важнее любой эстетики. Недаром говорят, что внутренний мир должен преобладать на внешним.       Рука тянется к крупному стакану с налитым до краёв молоком. Оно слегка проливается мимо рта, стекает по коже и мешается с соусом, жиром, небрежно стирается рукавом, но частички всё равно успевают уползти под рубашку несмотря на то, что ворот плотно прилегает к лоснящейся складками шее. Между ними успел скопиться пот, ещё между ними можно было бы прятать конфеты или печенье, но пока моральные рамки не настолько прогнили.       Язык жадно лакает молоко, будто оно внезапно исчезнет из стакана и станет недоступным лакомством. Частично так и происходит: стакан оказывается опустошён до конца, а Йозеф довольно мычит, жмурит светлые глаза, а потом вскидывает руку, подзывая к себе симпатичную официантку, что пыталась флиртовать с ним, видя количество наград, но бросившая своё кокетство, стоило узреть столь «безобразное» потребление еды:       — Ещё стакан молока!       Официантка сперва, не выдержав, морщится в отвращении, но быстро берёт себя в руки, кивает и семенит в сторону кухни, пока Йозеф хмыкает и снова принимается за мясо, не удосужившись даже вытереть «усы» над пухлой губой. Они сами по себе были крупными ещё в детстве, но страсть к еде и вовсе значительно увеличила их размер. Вместе с ними выросло и отвращение, ежедневно получаемое от окружающих, особенно от тех, кто при первой встрече осмеливался строить воздушные замки касательно Йозефа и возможных отношений с ним.       Он знает, на что люди надеются, когда подсаживаются к нему или флиртуют с ним. Они видят аккуратную форму, видят должность, видят перспектив от отношений, но не видят главного — истинной натуры Йозефа. Если проще говорить, то во время поглощения пищи его не волнует ничего, кроме этой самой еды. Она стоит во главе всего, а лишь после идут пресмыкающиеся мужчины и кокетливые женщины. Ни одна лестная речь, ни одна девичья грудь не сможет сравниться в глазах Йозефа с крупным, сочащимся «соком» куском жаренной баранины.       В ту снова погружаются зубы. Они легко проходят сквозь нежное мясо и почти сталкиваются друг с другом. Сочный вкус специй и плоти расплёскивается по всему языку: от кончика и до корешка. Соус придаёт приятную кислинку, не слишком режущую вкусовые сосочки, но достаточно задевающую их. Морщиться не хочется, только довольно улыбаться и заказывать стакан за стаканом, пока живот не растянется до болезненных спазмов.       Краем уха Йозеф слышит, что о нём говорят официантки, на мгновение отвлекается от еды, окидывает девушек взглядом и думает, насколько будет прилично достать пистолет и шмальнуть между ними в стену. Неприлично. Но и шептаться о том, кто при желании может пришить тебе дело — тоже. Но стоит отпустить это. Да, определённо стоит отпустить. Те девчонки просто слишком обижены на жизнь, потому что ни черта, кроме брака, им не светит.       Снова мясо запивается молоком, а в животе что-то приятно булькает, щекочет стенки желудка. Йозеф на мгновение замирает и думает, стоит ли ему заказывать добавку или стоит взять что-то другое, для разнообразия. Он мысленно мечется меж двух огней, будто от выбора блюда напрямую зависит сохранность его жизни.       Немного помявшись, дожевав последний кусок мяса, Йозеф решает побаловать себя десертом — яблочным штруделем, к которому воспылал ненормальной любовью, граничащей со своеобразной зависимостью, ещё в юношестве. После получения должности Йозеф каждый день по нескольку раз заходил в пекарню недалеко от дома и брал один и тот же штрудель, посыпанный сахарной пудрой и оставляющий после себя на салфетках жирные следы, пока однажды не обнаружил, что штаны новенькой формы прекратили застёгиваться даже на первую пуговицу. Тогда пришлось отказать себе в удовольствии смаковать вкусное тесто и временно ограничить себя в еде. Долго Йозеф не продержался: он имел свойство терять всякую силу воли, когда вопрос касался пищи. Коллеги говорили, что он размяк, обрюзг и разнежился, когда ступил на должность. Некоторые припоминали прошлое: подтянутое тело, медали за службу на войне, подвиги там же и приспособленность к суровым условиям. Некоторые вопрошали, мол, что же произошло, как тот сильный парень превратился в огромное тело, задыхающееся от банальных попыток подняться на второй этаж здания. А Йозеф сам не знал, почему запустил себя, почему вместо выпивки и сигарет предпочёл еду. Просто травма головы будто стёрла чувство насыщения, оставила вместо желудка огромную бездонную дыру, которую никак не выходит заполнить. Да и хочет ли того Йозеф? Он не знает. Он просто чертовски голоден и просто ест.       Он подзывает к себе вновь скривившуюся официантку небрежным, быстрым жестом руки, испачканной в соусе и молоке:       — Яблочный штрудель, пожалуйста.       Девушка кивает, но глядит с легко читаемым укором, будто говорит: «Боюсь, герр, но в вашем случае лучше выпить стакан воды, а не насиловать желудок пищей». Но она ничего не говорит, потому что знает, чем это чревато, да и не то, чтобы Йозеф стал слушать её. Он совершенно не слушает окружающих в вопросах, касающихся его веса. Да, тот уже давно перевалил за центнер и продолжал расти, но Йозеф просто принял это и продолжил набивать брюхо пищей. Он отвратительный пример для подражания: обрюзгший, во многом ленивый и импотентный. Конечно, с его-то физической массой было бы удивительно, если бы член мог подниматься и стоять дольше пары секунд. Так что детей своих он не сможет зачать. Возможно, то было и к лучшему.       Родитель из Йозефа вышел бы прескверный. Он знает то, а нежелание иметь детей оправдывает отсутствием достойной избранницы, хотя уверен — уже всего его коллеги в курсе, что член у него не стоит, покоится под массивным животом и даже не «выглядывает». Если подумать — сам Йозеф не помнит, как выглядит его крайняя плоть. Просто в один момент, пока мылся, понял, что за брюхом ничего не видно, оно стало слишком большим, настолько, что заимело складки, схожие с теми, какие можно было увидеть на шкуре гиппопотама в зоопарке. Йозеф помнит, как Клаус — его особенно близкий товарищ — потащил его «развеяться». Ничего интересного в тех зверях Йозеф не находил, пока не заметил бегемота с широко открытой пастью, в которую пихали крупные арбузы. Мощные челюсти раскалывали плоды, сдавливая их «прессом». Йозеф жадно смотрел на это и с какой-то детской наивностью подумал, что хотел бы уметь делать то же самое.       Он много чего хочет, но сейчас — есть, просто набить желудок вкусной едой, потом приехать домой и завалиться спать, а завтра можно будет всё повторить. Кто будет осуждать? Все. Но Йозеф приловчился не обращать на то внимание. В конце концов большинство его коллег находят успокоение в наркотиках и алкоголе, а он банально выбрал еду. Она заполняет лучше любого скотча. Она согревает те дыры в теле, что оставила Великая Война. Ещё та заботливо подарила несколько медалей, уважение и укрепила связь с верным товарищем, на которого теперь люди смотрят с восхищением, а девушки при виде Клауса обычно включают кокетство, напрочь забывая о Йозефе. Тот мог бы сердиться, мог бы плеваться, мог бы считать, что Клаус использует его с целью выглядеть лучше в глазах других, если бы не знал, что всеми любимый, всеми уважаемый Клаус любит исключительно дам в теле, а на стройных «ланей» и не смотрит. Если Клауса спросить, красива ли одна из официанток, он поморщится и сурово отрежет, что той стоит набрать пару центнеров, чтобы было «за что подержаться». Худых он презирает, называет ходячими скелетами, считает, что такие позорят само понятие красоты. Подобные речи стали вылетать изо рта Клауса, когда он внезапно воспылал любовью к пропагандистской литературе. Тогда его речь сделалась красивой, но не заимела особой глубины в силу отсутствия высокого интеллекта и природной, передающейся от отца к сыну глуповатости.       Ожидание штруделя превращается в пытку: Йозеф остаётся наедине со своими мыслями, невольно тонет в них и уже скоро размышляет, почему никогда не видел Клауса рядом с женщинами. Даже самыми толстыми, что напоминали больше кусок жира на двух безобразных ногах (Йозеф недалеко от них ушёл, может быть, даже сумел их превзойти). Клаус иногда флиртует, иногда целует им руки, а потом отходит, морщится, будто ему попался в нежном филе хрящ, который не удавалось прожевать, смотрит на Йозефа со смесью тоски и злости, недовольно шипит сквозь стиснутые кривые челюсти: «Какие же они курицы». Кто не был курицей в глазах Клауса непонятно. Как и непонятно, почему он продолжал возиться с Йозефом. После Великой войны их первое время объединяли общие воспоминания, пробежки по утрам и разговоры о политике, ну и по мелочи. Теперь Йозеф и десяти метров не сможет пробежать, а Клаус смотрит на него жадно, с восторгом, с обожанием и той же дебильной тоской. Вряд ли её природа истекает из ностальгии по совместному спорту. Клаусу плевать с кем бегать и где. Наверное, потому он и вертится вокруг нелюдимого Йозефа, набивающего желудок до тех пор, пока ремень брюк не вопьётся во вздувшийся живот. На самом деле, даже в тот момент сытость не придёт. Не то желудок, не то мозг станут требовать большего, добавки, игнорируя то, что переварить уже съеденное будет тяжело.       И сейчас живот вздулся, но не настолько сильно, чтобы хотелось расстегнуть ремень, от которого, по правде говоря, было мало толку: штаны и без того хорошо держались на бёдрах, облегали их плотным кольцом и даже немного были малы. А ведь шили их буквально пару месяцев назад. Йозеф определённо набрал с того времени, но взвешиваться не спешил: не горел особым желанием слышать правду и очередные рекомендации от врачей. Те опять будут говорить о диетах, о необходимости взять себя в руки, о риске сердечного приступа. А Йозеф… опять не станет слушать и после приёма обязательно заглянет в кафе и навернёт за обе щеки мороженого.       На стол с лёгким звоном опускается тарелка, и официантка голосом, сквозь который отчётливо колыхалось отвращение, объявляет:       — Ваш штрудель!       А Йозеф и не благодарит, сразу подобно изголодавшемуся зверю кидается на несчастный штрудель, от которого слегка пляшет пар. Свежий. И пахнет приятно, аж плещется желудочный сок, вызывает протяжное голодное урчание, будто живот был пустым. Руки цепляются за вилку и нож. Первый вонзается недалеко от краешка теста, а нож легко скользит по поверхности, разрезает её, «освобождает» начинку из своеобразного плена. В нос тут же бьёт приятный аромат, проникающий глубоко, прямо в желудок, который вновь принимается «выть».       Голод сковывает ум.       Голод правит балом.       И Йозефом.       Он направляет в рот выпечку, но откусывает немного, долго-долго жуёт, лениво двигая нижней челюстью, смакуя приятный вкус теста, что тает на языке, а потом и начинку. Яблоки явно свежие, но немного не допечённые. Это не смущает. Йозефу даже нравится, когда яблоки слегка хрустят на зубах. Но мелкие ошмётки кожуры всё же вгоняют в подобие ступора. В какой-то момент Йозеф думает о том, чтобы попросить принести замену, но отдёргивает себя в тот момент, когда официантка выходит с ведёрком мороженого и ставит его на стол. Наверняка она просто забыла про эту часть заказа, а Йозеф, всегда питавший особую слабость к сахару, готов простить и эту оплошность, и кожуру в штруделе. Мороженое способно всё перекрыть.       Белое, немного подтаявшее мороженое отправляется на кончик языка, немного стекает по нему вниз, оставляет за собой приятный сладкий шлейф. Он растекается по вкусовым сосочкам, проникает глубоко в них, позволяет ощутить полную палитру сладости. Это мороженое качественное. Сделано явно не из дешёвых сливок. Не отдаёт неприятным жиром или приторной сладостью. Мысленно Йозеф думает, что либо сегодня, либо завтра возьмёт в этом кафе целое ведро мороженого и будет есть его без штруделя смакуя каждый миллиметр.       Мороженое «шлёпают» на штрудель. Немного небрежно и спешно. Йозеф очень хочет побыстрее вкусить. Он не может больше ждать, пусть и пытается ради азарта растянуть удовольствие, подогреть пикантность момента. Ради эксперимента Йозеф убеждает себя, что это его единственный шанс вкусить штрудель с мороженым, что завтра его нельзя будет заказать, что нужно впитать сочетание в полной мере и запечатлеть его в свой голове.       Однако уже спустя тридцать секунд выдержка истончается. Йозеф кусает штрудель, промокший под слоем мороженого, и довольно мычит. По телу пробегает ток, зубы, столкнувшиеся с перепадом температур, несколько ноют, но не портят общего наслаждения. Наоборот, придают своеобразный огонёк, разжигают и без того звериный аппетит.       Штрудель почти не хрустит, но идеально сочетается с мороженым, легко перемалывается неровными зубами, но не сразу отправляется языком в пищевод. Йозеф снова оттягивает момент, потому просто медленно жуёт, думая, что скоро кончит в штаны от вкуса. Для того даже эрекция есть. Удивительно, как может не вставать на молоденьких официанток, но может — на чёртов штрудель с мороженым. Наверное, потому что Йозеф окончательно уподобился животному. Хотя… даже звери хотят сношаться, а он просто на еду наяривает.       Он снова кусает штрудель, чувствует, как внизу живота всё приятно стягивается в тугой узел, а потом «лопается». Штаны пропитываются спермой, оставляют белёсое пятно. Увидь это официантки, покрутили бы пальцем у виска. Но Йозефу плевать. Ему очень хорошо. Он запрокидывает голову назад, расплывается в кошачьей улыбке, чуть поправляет брюки и думает, сможет ли испытать подобный оргазм во второй раз и сколько для того придётся съесть. Наверное, кусочек торта тоже подарит эти ощущения. Может быть, они даже ярче будут. Но пока стоит закончить со штруделем. А то мороженое уже начало стремительно таять и пропитывать собой нежное тесто.       Йозеф позволяет себе несколько ускориться: быстро кусает десерт, стремительно его жуёт, а потом глотает. По пищеводу бегут мурашки, стоит в него залететь пище с такой разницей в температуре. Слюней во рту становится больше, и всякие попытки оставаться гурманом откидываются далеко в сторону. Плевать. Главное, чтобы еда поскорее оказалась сперва на языке, а потом — в желудке. Нижняя челюсть работает стремительно. Яростно перемалывает тесто и мороженое, а последнее слегка морозит зубы, заставляет чуть кривиться.       В какой-то момент руки выпускают вилку и нож. Пальцы поднимают с тарелки десерт и сами направляют его в «пасть», игнорируя этикет. Кажется, в сторону Йозефа уже косятся не только официантки, но и другие посетители кафе. Для них Йозеф представляет из себя изголодавшуюся свинью. Он знает это. Он прекрасно понимает, как его воспринимают окружающие. Они не в курсе, что «кабан» не в состоянии насытиться, что у него больная голова, что он герой войны, что он уважаемый человек в штабе, что с его мнением считаются, что он не просто жирное тело. Все видят именно последнее. А Йозеф уже давно не пытается кому-то что-то доказать. Он вырос из того периода. Либо просто обленился и решил, что вкус сладкой выпечки и её комфортное поедание стоит превыше всего. В том числе и эстетики для окружающих. Не им жить в этом теле. Так что пусть не смотрят и не кривят свои рожи. Никто из этих высокомерных бестолочей не переживал того, что пришлось перенести Йозефу. Это не они видели, как пачками мрут их товарищи ни за что. Это не им довелось тащить на себе умирающего друга. Это не они морали руки в крови таких же несчастных солдат.       Йозеф имеет право по-своему справляться с пустотой.       Он получше многих бывших сослуживцев будет — вечно пьющих алкоголиков, пристрастивших к опиуму. Они убивают себя быстро. Йозеф делает то же самое, но более медленным и извращённым способом, приносящим больше сожалений, чем удовольствия. Оно есть. Особенно когда зубы смыкаются на холодно-горячем штруделе. Но оно не сравнится с тем, что чувствовалось в далёкие семнадцать лет. До фронта. До начала Великой войны. В те сладостные годы Йозеф ел ровно столько, сколько было необходимо для сытости, имел масштабные амбиции, собирался поступать в университет, грезил о карьере журналиста и представлял свою фотографию на первых полосах газет. Много размышлял и о деятельности на радио, чтобы собственный голос гремел на всю страну. Это казалось чем-то большим и досягаемым. Слава. Деньги. Признание. Частично у Йозефа всё это есть, но вместе с тем пришли и, так называемые, «нюансы». Например, голос сделался значительно выше, чем то было раньше. Вроде как, в том виновато количество жира, скопившегося под подбородком. Но это нестрашно. Йозеф всё равно не прикасается к радио как вещатель. Он пишет, ищет, иногда фотографирует, но не говорит. Его голосу не хочется подчиняться. Он звучит жалко. Потому что и является воплощением жалкого человека, не сумевшего взять себя в руки и вовремя послушать окружающих.       От штруделя остаются крошки и лужица из мороженого на дне тарелки. Образуется своеобразная каша, на которую многие бы даже не взглянули и которую позволили бы унести официантам. Однако Йозеф, движимый невыносимым голодом, хватает тарелку за края и принимается слизывать остатки. Язык легко скользит по белёсой поверхности, захватывает размокшие крошки, отправляет их прямиком в глотку. Растаявшее мороженое вытекает за пределы рта, «бежит» по крупным щекам. Постепенно скатываясь на один из подбородков. Вкус странный, но приятный, заставляет хотеть повторить всё ещё, ещё и ещё ни один раз.       Голод никуда не уходит.       Кажется, он обретает новые масштабы.       Йозеф подзывает официантку и просит её принести ему меню. Он заслужил. Он сегодня достаточно поработал, чтобы объестся подобно животному. Деньги позволяют устраивать такие пиршества едва ли не каждый день. Тем более, что обычно платит не сам Йозеф, а Клаус, что задорно подсаживается, заглядывает в рот, что-то предлагает (хотя сам наверняка в жизни подобное не съест). Есть в этом что-то странное. Со стороны может показаться, будто Клаус самоутверждается ради внимания, но худые женщины его не интересуют. А полные женщины обычно недостаточно смелые, чтобы набраться решимости и подойти к кому-то вроде Клауса — мужчине, с которого не грешно писать признаки человека с идеальным телом. Он же и ест как-то по-особенному. Вроде как, вечно сидит на диетах и занимается боксом в свободное время, ну и бегает. Йозеф не особо осведомлён о том, как Клаус держит своё тело в здоровом состоянии. Тот не любит эту тему, говорит, что устал вечно отвечать на эти вопросы и просто хочет «расслабиться в хорошей компании». То есть в компании вечно евшего Йозефа, вынужденного покупать вещи на размер больше едва ли не каждый месяц. Наверное, секрет этой дружбы таится в том, что оба представляют из себя моральных уродов, решивших, что им можно всё из-за участия в Великой войне и должности на работе. И только ряжом друг с другом они могут в полной мере признать степень своего сволочизма и перестать перед кем-то откровенно лебезить.       В голове тоскливо сквозит мысль, что компания Клауса сейчас была бы как никогда кстати. С ним хорошо и молчать, и есть, и говорить, и обмениваться насмешливыми комментариями касательно внешности других и их неудачах. Любой другой человек на месте Йозефа напрягся бы, задумался, а не обсуждает ли его Клаус с другими? Но Йозеф знает — он единственный человек, способный вынести всю палитру сволочизма Клауса. Остальные не выдержать и получаса откровенного разговора с ним. Он красавец на лицо, а на нутро мерзавец, коих поискать ещё надо. Уникальный тип человека, позволяющий людям думать о нём хорошо, но обнажающий истинную личину в присутствии того, кого принимает за равного себе. Даже при условии, что этот «равный» в несколько раз больше и внешне напоминает разжиревшую свинью, а не уважаемого человека.       Однако сейчас Йозеф готов и выть зверем: он не может выбрать, что сейчас хочет из всего разнообразия, написанного в меню. Десерт уже был. Значит, стоит зашлифовать его чем-то солёным. Например, макаронами с сыром. Именно их Йозеф и заказывает, снова натыкается на презрительный взгляд и, усмехнувшись, шепчет:       — Одно моё слово, и вашу семью расстреляют. Не забывайте, кто перед вами и прекрати вести себя так, будто вы что-то тут значите.       Глупая угроза. Особенно с учётом, что для её воплощения придётся дёргать Клауса, однако эти слова заставляют девушку побледнеть, она почти бегом направляется в сторону кухни, а Йозеф довольно гогочет, жмуря глаза. В его случае довольно низко упиваться властью над другими людьми, но он слишком любит чувствовать превосходство над другими хотя бы в вопросах связей. Тогда он становится не просто обрюзгшим мужчиной, что заплыл жиром, а страшным человеком, которому опасно даже льстить. Перед ним нужно просто пресмыкаться и надеяться на его милость. Он же, правда, не побрезгует донести Клаусу на ту же официантку. А дорогой товарищ, кажется, готов исполнить любой каприз Йозефа, даже если это означает пролить чью-то кровь. Удивительно, но Клаус никогда не просит помощи у самого Йозефа, но стабильно приходит к нему домой, чтобы напиться, упасть ему в ноги, обнять за широкое бедро, уложить тяжёлую голову на колено и разреветься беззвучно. Крепкие плечи Клауса в такие моменты дрожат, а сам он выглядит до смешного жалко. Но Йозеф бы безбожно соврал, если бы сказал, что считает Клауса в такие моменты единения ничтожным, наоборот, ему нравится видеть обычно сильного человека слабым и несколько пресмыкающимся, слышать от него пьяные, рваные, едва различимые «Я люблю тебя», а потом гладить по коротким волосам, смазывая остатки геля, смешивая его с потом, остатками алкоголя, чувствуя себя нужным. Утром обычно Клаус ничего не вспоминает или делает вид, будто то было не более, чем пьяным помешательством, о котором и думать не стоит. Но Йозеф не может перестать. Он не знает, насколько помогает товарищу, но надеется, что достаточно, чтобы потом не обнаружить Клауса мёртвым по причине «не выдержал и наложил на себя руки». Этого пережить не удастся. У Йозефа нет больше буквально никого, кроме Клауса. Родители не считываются: они уже давно избегают встреч с тем, чем стал их дорогой сын. И тот не может их осуждать: ни один родитель не готов свыкнуться с тем, что его дорогое чадо заплыло жиром и превратилось в подобие человека, чьими мыслями правит голод, который не удастся ничем заглушить.       Вот и сейчас голод не глушится, а родители даже не пишут, пусть и Йозеф стабильно отправляет им часть от своей зарплаты. Наверное, из чувства вины за своё нынешнее состояние, которое и врагу не пожелать. Никто не заслуживает становления животным. Но Йозефу от этого не грустно, просто голодно. Он снова и снова хочет есть и, кажется, это никогда не закончится. Он обречён волочить существование с чувством вечно пустого брюха.       А пока официантка резво принесла тарелку, полную ароматных макарон, по которым лениво растёкся сыр, образовав своеобразную шапку. Йозеф сдержанно благодарит, натыкается на напряжённый взгляд официантки и подмигивает ей, чем приводит бедняжку в беззвучный ужас. Конечно, ей страшно. Она представляет, на что способен обиженный до глубины души мужчина. Йозеф считает, что в очередной раз напугать девушку, весело. Бедняжка наверняка потом долго будет жаловаться подругам и ходить по улицам, нервно озираясь по сторонам.       Её не жалко.       Ведь чёртовы макароны с сыром полностью сковывают его внимание тяжёлыми цепями и принуждают забыть об остальном. Он накалывает на вилку кусочек, долго его рассматривает, потом оттягивает вилку с ним, от чего сыр растягивается в тонкие и толстые «нити». Йозеф обрывает их с лёгким чувством сожалению, но всё же отправляет макароны в рот, немного держит их там, позволяет приятному солоноватому вкусу сыра «расстечься» по всей длине языка, потом принимается медленно пережёвывать. Частички сыра забиваются между зубами, несколько обжигают дёсны, но недостаточно сильно, чтобы стало неприятно. Наоборот, у Йозефа от ощущений даже снова встал член. Интересно, успеет ли Йозеф доесть до того, как снова кончит? Наверное, нет. Макароны с сыром в этом ресторане особенно хороши. Их можно смаковать и смаковать, пока не отвалится челюсть. А пока её нижняя часть активно перемалывается макароны, превращает их в единородную массу, которую затем язык игриво закидывает прямиком в глотку, перед этим щедро смазав толстым слоем слюны.       Макароны легко скользят внутри горячего горла и быстро оказываются в желудке. Йозеф старается лишний раз не шевелиться, чтобы прочувствовать весь путь еды. На мгновение чудится, будто удалось ощутить, как макароны булькнули в желудочном соку.       Йозеф снова накалывает макароны на вилку, облизывает их, потом слегка кусает, но не сыр, а саму «пасту». Она сделана из твёрдых сортов, её приятно пережёвывать: для этого приходится прилагать немного больше усилий, но они едва ощутимы, чтобы причинять неудобства. Макароны снова и снова измельчаются зубами, а «сок» от сыра стекает по губам, скапливается в их уголках, оставляет жирные следы на и без того испачканной в жиру и слюнях коже.       В моменте, когда во рту оказывается новая «порция» макарон с сыром, по телу Йозефа пробегает волна тока, заставляющая кончить. Сдержать блаженный стон не удаётся. Да и Йозеф не особенно старается. Он запрокидывает голову назад, тяжело дышит, будто пробежал длинный марафон, «ловит» ртом воздух и блаженно прикрывает глаза.       Кто-то из посетителей подозрительно косится в сторону Йозефа, а тот и не пытается скрыть, что накончал в штаны от вкуса еды. Плевать на других, если их нельзя съесть прямо здесь и прямо сейчас. Но вряд ли люди имеют вкус лучше, чем эти ароматные горячие макароны…       С громким хлюпаньем Йозеф втягивает одну в себя, довольно чавкает и замечает, что на дне тарелки сквозь паутину макарон видно сливочный соус. Это пробуждает восторг, заставляет быстро разделаться с остатками блюда, а потом схватиться за края тарелки и буквально вылакать собакой вкусный горячий соус. Он разбрызгивается по губам, попадает на нос, стекает в глотку, немного обжигает её, оседает на языке приятным сливочным шлейфом.       Капли попадают на некогда чистый ворот рубашки, чьи верхние пуговицы уже давно расстёгнуты и обнажают лоснящуюся складками шею, в «карманах» которой скопился солёны пахучий пот. Его бы вытереть салфеткой, но Йозеф не любит это делать, когда рядом есть скопление людей. Это близь Клауса можно окончательно опуститься до уровня кабана и не думать, насколько отвратительно выглядишь со стороны. Наверное, некоторые посетители торопятся закончить с едой исключительно, чтобы не видеть безобразное тело, что жадно пропихивает в свою глотку порцию за порцией. Кто-то из крупных мужчин даже отказался от десерта, явно испугавшись, что несчастный кусок торта превратит и без того обрюзгшее тело в комок жира, коим и является Йозеф. Тому смеяться охота. Он готов на пальцах объяснять, почему стал таким и почему он не заслуживает осуждения, почему он просто несчастный человек, которому просто «не повезло» не любить алкоголь и брезговать наркотиками, почему его, Йозефа, нужно жалеть, а не осуждать за спиной.       А он снова голоден.       Он не чувствует, чтобы в его желудке была еда. Она словно испарилась, словно быстро растаяла в желудочном соке, словно её съел кто-то другой, пусть и во рту до сих пор тонким слоем лежит приятный сливочный привкус. Разум требует ещё порции. Либо макарон, либо ещё чего-то. Другая часть мозга говорит, что пора вернуться домой, там умять пачку открытого печенья и лечь спать. Возможно, проснуться так и не удастся. Возможно, во сне оторвётся тромб. Или сердце не выдержит качать кровь в этом безобразном теле. Плевать. Стоит вернуться домой. Там тоже есть еда и нет противных взглядов, полных осуждения и пренебрежения.       Но возвращение домой означает полное единение с мыслями, что кислотой растворяют мозг и принуждают вспомнить прошлое, где всё было иначе. Йозеф оттуда пришёл бы в ужас, если бы увидел себя в будущем и наверняка предпочёл бы получить пулю в лоб, чем становиться подобием человека. На самом деле, и «Йозеф из будущего» нередко думает о суициде, просто не решается, думает, что недостаточно опустился, чтобы желать умереть.       А, может быть, Йозеф просто слишком трусливый.       Он того не отрицает. Он просто пытается в очередной раз себя оправдать, обелить своё пальто, испачканное жиру и креме. Конечно, легче придумать повод, чем смириться со своей никчёмностью, вызванной своим же бездействием. То снова и снова можно оправдывать, пока язык не отсохнет, пока фантазия не исчерпается, пока просто не надоест.       И пока не надоело строить из себя жертву.       Это удобно.       Двери кафе открываются впускают внутрь прохладный воздух и едкий, проникающий глубоко в лёгкие запах одеколона, кажется, из Франции. Йозеф без проблем узнаёт аромат — это он дарил его Клаусу и, наверное, только этот человек и пользуется такими духами во всей Германии. Но всё равно Йозеф для достоверности поворачивает голову в сторону зашедшего, действительно, видит Клауса, одетого в идеально стиранную форму, на рукаве которой красуется ярко-красная, напоминающая сигнал тревоги повязка, что подчёркивает преданность Родине. К сожалению или к счастью, эта верность не носила характер личной выгоды. Клаус относится к числу тех людей, что слепо верят пропаганде Геббельса и статьям из газет. Эта наивная любовь к Отчизне особенно удивительна, если учесть, что самый близкий (и единственный) друг Клауса работает в министерстве пропаганды, видит «кухню» изнутри и стабильно раскрывает её подробности, не опуская самых грязных деталей. Они, кажется, не отвращают, а лишь раззадоривают Клауса, словно ребёнка, которому обещали съездить на рыбалку.       Клаус уверенным, ровным шагом направляется к столику, где сидит Йозеф, усаживается на стул напротив, самодовольно подмигивает одной из официанток и лишь после устремляет взгляд в сторону своего друга, так и не вытеревшего лицо. Тот сдержанно улыбается, открывает рот, чтобы поздороваться, но его опережают:       — Привет.       — Привет.       Коротко, но большего и не нужно, по сути. Клаус жадно рассматривает своего товарища, а тот немного ёжится под этим ласковым взглядом, будто пытавшимся проникнуть глубоко за складки жира, прямиком в душу. А что в этой душе осталось? Ничего, кроме бесконечного голода. Кстати, приход Клауса как раз может послужить причиной, чтобы заказать себе ещё что-то почти без чувства сожаления. Нельзя же не отужинать за компанию с лучшим другом.       Так ведь?       Официантка, немного виляя крупными бёдрами, обтянутыми униформой, подходит к столику, протягивает улыбающемуся Клаусу меню и снова не может сдержать отвращения на лице, когда Йозеф просит и для себя эту «книжку». Переменившуюся эмоцию замечает и Клаус, его лицо мрачнеет, а сам он брезгливо добавляет к сказанному другом:       — И быстрее, не заставляйте моего хорошего друга ждать.       Официантка покорно угукает и семенит за новым меню, пока на губах Йозефа расплывается довольная улыбка. Ему нравится, когда Клаус вслух называет его «своим другом». Есть в этом нечто сокровенное и интимное. Это словосочетание будто напоминает, что он, Йозеф, по-прежнему является человеком, а не опустившимся зверем. Человек вроде Клауса не стал бы водиться с тем, кого считал бы животным. Значит, Йозеф ещё не переступил ту грань.       Ему и Клаусу отдают меню, но первый не представляет, что можно взять: хочется всего и сразу. Глаза разбегаются, а во рту скапливается слишком много слюны. Она будто обволакивает мозг, перекрывает ему доступ к кислороду, не даёт принять окончательное решение, когда рядом сидящий человек уже давно всё выбрал.       Он мило улыбается и почти мурлычет:       — А не хочешь торт?       — Торт?       — Да, я слышал, что в этом заведении торты просто изумительны!       — А сам пробовал?       — Ты же знаешь — я не выношу сладкого. -Но мне всё равно рекомендуешь?       — По чистой дружбе!       И Йозеф соглашается. Во-первых, доверяет мнению Клауса. Во-вторых, не может не поддаться его игривой интонации. В-третьих, мучает интерес, чем же на этот раз Клаус хочет накормить. То было их маленькой игрой, суть которой заключается в том, что один ест, а второй смотрит и пускает слюни. Клаус свято уверен — его друг ни о чём не догадывается, но тот давно всё пронюхал, понял и с львиной долей радости принял. А как иначе? Всегда приятно знать, что родной (пусть и не по крови) человек приходит в восторг, когда ты занимаешься любимым делом — ешь. Для Йозефа то плёвое дело, а Клаус смотрит с таким восхищением, будто перед ним человек смог свернуться в бараний рог или сыграть на всех инструментах мира разом одним пальцем.       Клаус подзывает официантку, делает заказ себе и Йозефу и расплывается в счастливой улыбке, стоит губам и языку отчеканить блюдо, предназначенное для Йозефа. Тот внимательно наблюдает за товарищем, думает, что тот такими темпами никогда не найдёт «даму сердца». Но это для Йозефа будет лучшим исходом: сердце, скрытое за толстым слоем жира, не выдержит, если вечно удобный и принимающий Клаус внезапно решит обзавестись женой и потомством. Без внимания этого человека гнилой мозг Йозефа окончательно пропитается пылью и плесенью.       Но не время об этом думать.       Пока Клаус рядом. Смотрит своими глупыми голубыми глазами в душу и делает вид, будто это не он готов ползать на коленях, умоляя Йозефа дать разрешение коснуться своего огромного бедра. В этом нет ничего эротического (наверное?), просто Клаус — больной от головы до кончиков пят человек, которому уже ничего не сможет помочь.       В том числе и пропаганда Геббельса.       Клаус бодро рассказывает о прошедшем дне, его кадык «прыгает» в такт словам, а на шее даже сейчас видно мышцы. Из них соткан Клаус целиком, кажется, в его теле нет ни процента жира. А откуда ему там быть? Клаус следит за собой и направляет неосознанное желание уничтожить себя в спорт. Это правильно. Это то, чего ждут от героя войны. Это то, на что плюнул Йозеф, выбрав растягивать и растягивать желудок чудовищным количеством еды.       Внезапно Клаус спрашивает:       — А у тебя что нового?       — Всё по-старому.       — Уверен?       — Тс, неужели, тебе интересно слушать, как я сочинял статьи для граждан? Клаус, ты же знаешь, что я либо пишу, либо ем, ничего другого.       — Мне интересно, как ты можешь писать столь удивительные вещи!       — Прошу, оставь этот сарказм при себе.       — Это не сарказм. Мне нравится, как ты пишешь. Рейху нужны таланты вроде тебя. Именно люди, как ты, воспитывают в других патриотизм!       Это больше бьёт по самооценке Йозефа, чем ублажает её. Люди вроде него не нужны не то, что Рейху, а самим себе. Может быть, талант, нет, умение писать бесконечные тексты о любви к Родине и врагах и вне нужно, но не более. Страна не принимает безобразных, тех, кто не может двигаться дальше, тех, кто тонет и тонет в выгребной яме жалости к себе. Йозеф не выглядит истинным арийцем иди даже просто обычным человеком. Он опухоль, уродство нации, нет, всего человечества. На людей вроде него смотреть тошно. А Клаус будто правды не видит и замечает лишь то, что хочет замечать — идеального патриота, что пишет с целью просветить нацию, а не забыться, не сбежать от реальности, не скрыться от вечного, колючего голода, что сжимает череп подобно тискам.       А Клаус продолжает беззаботно придаваться рассуждениям:       — Твоя последняя статья невероятна. Я не мог оторваться, пока её читал! Йозеф, друг мой, ты обязан написать книгу.       — Книгу? О чём?       — О нашей прекрасной Родине, само собой.       — Тс, я не смогу сказать ничего нового.       — Но ты каждый раз говоришь что-то новое, Йозеф. Все книги, которые сейчас пишут, не смог встать и в один ряд с твоими статьями. Ты обязан хотя бы попытаться. Твоя книга станет национальным достоянием, гордостью Рейха!       — Клаус… ты преувеличиваешь.       — Ты просто слишком критичен к себе, а я объективен.       Йозеф не может сдержать нервного смешка. Клаус слишком ребёнок, когда вопросы касаются страны и любви к ней. Наверное, дело в том, что он не готов признать, что его страна может ошибиться и допустить тысячи бессмысленных смертей. Да, в Великую войну были у власти иные люди, но и тогда Клаус умудрялся ударяться в больной патриотизм, утверждая, будто необходимо биться за Родину и её идеалы. Возможно, если Клаус задумается о прошлом, подвергнет его серьёзному анализу, то банально сойдёт с ума и пустить себе пулю в лоб. Не то, чтобы Клаус был настолько нежным, скорее, он был глубоко морально изуродованным. Однажды он прорыдал всю ночь Йозефу в плечо, потому что видел, как танк переехал его двоюродного брата, которого дома ждала жена. Тогда Клаус даже кричать не мог: просто ревел беззвучно, цепляясь за чужие широкие плечи. Лишь в тот момент в голубых глазах Клауса проскочило сомнение, и он беспомощно спросил: «Ради чего мы все тут умираем? Зачем?» Йозеф не смог ответить. Просто продолжил успокаивать, пока Клаус не уснул.       Кажется, он по-прежнему «спит» и пребывает в своём мире, полном простых вещей и таких же по степени сложности решений. Нет философских мыслей, пусть и Клаус порой пытается отдаться их водам. У него всё равно выходит достаточно наивно, будто за размышления о великом взялся вчерашний школьник. Частично Клаус им и остаётся. Настоящий он, способный взрослеть не только телом, но и духом, умер в ту злосчастную ночь на руках Йозефа.       Сейчас тот внимает слова друга и просто старается отпустить всё, кроме этого момента, когда на улице мирно, а ожидание торта приятно греет жилки челюстей. Да. Сейчас дела идут плюс-минус хорошо. Это главное.       Йозеф немного унимается и улыбается:       — Я напишу книгу, когда меня озарит.       — Ты же говорил, что у тебя нет вдохновения.       — Это другое. Озарение — это когда идея настолько цепляет, что ты не можешь не думать о ней. Знаешь, как клещ вцепится, так и не отпустит. Ты просто садишься, пишешь, пишешь и пишешь, пока у тебя не кончатся чернила или бумага. А иногда тебя и это не останавливает, и ты продолжаешь думать об этом, писать на чём попадётся под руку и чем попадётся. Это и называется настоящим озарением для писателя, а вдохновение это другое…       — Ух, неужели у тебя уже было такое?       — Было, я до войны начинал писать книгу.       — Ты никогда не говорил об этом.       — Считал недостаточно интересным.       — Хреново ты думаешь, Йозеф. Я обожаю твою писанину.       — Ты даже не видел те рукописи.       — А мне и не нужно их видеть, чтобы знать, что они хороши.       — Брось…       — Не брошу. Сам знаешь — я ненавижу читать, а от твоих текстов не могу оторваться. Есть в них что-то необыкновенное, интересное. Ты можешь писать так, чтобы это понимали все, а не только «элита». Это большой талант.       — Я рад, что тебе нравится.       — Я влюблён в эти тексты, Йозеф.       На мгновение Йозефу кажется, будто его друг говорит вовсе не о текстах. Есть в этих словах интимные оттенки, полные горечи и отчаяния. Не может человек так рассуждать об искусстве, не с таким надрывом. В случае Клауса словно таится нечто намного большее. Он никогда в том не сознается, но Йозеф с особым наслаждением смакует мысль, что между ним и Клаусом имеется прочная связь, что превозносится над дружбой в привычном понимании слова. Они в некотором смысле слова были созданы друг для друга, потому и остались единственными в жизни друг друга, кто способен на понимание и эдакое прозрение. Или просто то не более, чем попытки объяснить почти полное отсутствие близких связей в жизни. В конце концов зачем другие, когда есть Клаус.       Так ведь?       Йозеф улыбается:       — Я мог бы написать книгу для тебя.       — С чего такая честь?       — Ты мой лучший друг.       Тут во взгляде Клауса сквозит разочарование, словно он по-детски надеялся на иной ответ. Йозеф, однако, не может понять, на какой. Он напрягает мозги, но идей совершенно нет. Однако придаться дальнейшим размышлениям мешает официантка: она принесла заказы, резво разложила их на стол и снова поймала на себе неоднозначный взгляд Клауса. Тот уже не старается выглядеть хорошим в чужих глазах и теперь намеренно намекает, что с ним не стоит даже пытаться кокетничать. Наверное, будь его воля — он бы прострелил официантке колени и потом засунул бы в ней бутылку от вина. Зачем? За тем, что просто может. Разве нужны поводы, чтобы хотеть причинить невинному, красивому, будто сошедшему с небес созданию адские мучения? Не нужны. Клаус — сволочь, не сумевшая выплеснуть всю свою жестокость во время Великой войны, остаток всё ещё игриво плещется в крови и периодически умудряется выбираться наружу. Наверное, потому у Клауса такие яркие успехи в карьере. Он не думает о сострадании и просто наслаждается чужой болью, упивается своей мелочной властью, тешит гнилое себялюбие превосходством над другими. Возможно, потому он и вцепился подобно клещу за новый режим, обещавший принадлежность к «высшей расе» просто по факту происхождения. Большего, кажется, этому человеку и не нужно было, он любил то, что имел.       Официантка отходит в сторону, а Йозеф с искренним, почти что детским восторгом смотрит на кусок торта, на верхушке которого красуется выдавленный из тюбика каплями крем приятного белёсого цвета, немного отдающего желтизной из-за света падающей на него лампы. Шоколадные коржи тонкие, между ними выглядывает ореховая начинка, от которой уже чувствуется приятный карамельный аромат. Особенно радует то, что столь очаровательный кусок не стали портить вишней, которую обычно укладывают сверху якобы для красоты. По факту она просто портит вкус в силу своей резкости, отдающей сперва неприятной кислинкой, а потом — тошнотворной горечью.       Клаус добродушно хмыкает:       — Будешь любоваться или попробуешь?       — А ты не можешь дождаться, что ли?       — Мне просто интересна твоя реакция.       С губ Йозефа слетает усмешка. Он знает — игра началась. Он отламывает от чудного торта кусочек, насаживает его на вилку, немного крутит в пальцах, а следом отправляет в рот: сперва «хватает» зубами, потом перекладывает на язык, немного «играет», перекидывая из одной щеки в другую, а после принимается лениво пережёвывать. Приятный, нежный, мягкий вкус расплывается по всем сосочкам, крем отдаёт сливками достаточно сильно, чтобы представить себя в деревне, где за окном пасётся та самая корова, из чьего молока кропотливо взбили сливки.       Сдержать восторженного мычания не удаётся. Торт вкусный, едва ли не лучший из всех тортов, что когда-либо ел Йозеф. А в сладкой выпечке он прекрасно разбирается. Раньше радовался любому торту или пирогу — лакомство редкое, но, грубо говоря, меткое. Теперь же финансы позволяют есть подобное едва ли не каждый день, потому и вкусовые сосочки разбаловались, больше не смогут наслаждаться дешёвым кремом, сваренным абы-как.       Клаус пьёт свой чай, улыбается, а потом спрашивает:       — Нравится?       — Очень. Попробуешь, может?       — Нет, я не любитель, меня тошнит от сладкого.       — Многое теряешь.       — Поверю на слово.       Клаус кивает и громко отпивает горячий чай, в котором наверняка нет ни намёка на сахар или мёд. Йозеф считает, что чай без таких добавок отвратительный, Клаус говорит, что так лучше можно прочувствовать вкус. Наверное, это второй (после политики) вопрос, в котором эти двое не сходятся. Довольно забавно, что на эту тему у них не имелось ни одной ссоры. Просто рассуждения и редкие шутливые словесные перепалки. Не более. Наверное, потому что оба изначально знают, что к истине спор не приведёт, а терять друг друга нельзя: чревато тотальным одиночеством в окружении людей, с которым вечно приходится притворяться.       Йозеф снова отламывает кусочек от торта и кусает его, пачкая губы в креме, но резво слизывая с них белую субстанцию, оставляя её на кончике языка. Слюни быстро смывают «краску», отправляя её в глотку. Сладость бьёт в голову, поднимает настроение, вгоняя в мозг дозу сахара. Кто-то из коллег Йозефа говорил, будто эти «белые кристаллы» и есть самый безобидный наркотик. Спорить с подобным утверждением не хочется. Йозеф готов преспокойно согласиться. Он сам подсел на сахарную иглу и не хочет с ней слазить. Слишком уж на ней хорошо.       Взгляд у Клауса жадный, словно он наблюдает перед собой не жадно поедающего торт друга, а на девицу с прекрасными формами, готовую залезть на колени и позволить сделать с ней всё, что взбредёт в голову. Но вряд ли бы Клауса смогла бы увлечь даже такая доступная женщина: он как-то признался другу, когда налакался алкоголя, что девушки ему противны, что их тела ассоциируются с чем-то грязным, неправильным и отвратительным. Этого Йозеф не мог понять. В молодости он спал с девицами, готовыми отдаться за кусок хлеба, получал каплю удовольствия. А потом еда полностью затмила тягу к женскому телу. Клаус её будто никогда и не испытывал.       Возможно, так оно и было. Но Йозеф точно помнит, как раньше они снимали одну шлюху на двоих, и после Клауса каждая выходила помятой и с заметной хромотой. Наверняка он над ними жестоко издевался. Йозеф подозревает, что у его дорогого друга проблемы с потенцией, и тот винит в этом не свой организм, а несчастных дам, на которых и вымещает злобу. Возможно, именно нестоящий член и является главной причиной отсутствия у Клауса брака. Там же не скрыть эту проблему, а жена может и рога из-за неё наставить. А хрупкая самооценка Клауса подобного никогда не сможет выстоять, и он пристрелит и жену, и её любовника.       Клаус шумно отпивает горький чай, немного жмурится и на мгновение замирает. Подумал о чём-то. Или вспомнил. Может быть, о том, как вместе с Йозефом подогревали банку тушёного мяса на кастре, а потом ели с одной вилки. Тогда небо неприятно жгло от температуры, но перестать есть не получалось. То была первая еда за три дни. Краденная. Йозеф собственноручно стащил ей из вражеского лагеря, рискуя своей шкурой. Тогда им не поставляли еду. Ходили слухи, что провизия не дошла, что пора расчехлять оружие не только для англичан, но и для охоты на животных. В то время голод сковал Йозефа, и он опустился до воровства. Жалел об этом, когда уже набил брюхо. Но не долго. Потом пришёл к выводу, что на войне каждый становится мародёром. Глупо пытаться сохранить человечность там, где она только мешает, путается под ногами и делает слабым. В начале Йозеф истерично пытался зацепиться за прошлого, миролюбивого себя, а потом пуля чуть не прошла сквозь него, и тогда он будто прозрел, переродился и сделался иным человеком — жестокой сволочью, понявшей, что нужно спасать себя, а не кого-то ещё. Все подвиги, совершённые в Великую войну, не имели никакого альтруистического характера. Йозеф не хотел быть героем, он хотел ускорить процесс, чтобы снова оказаться рядом с Клаусом и говорить с ним о будущем, о глупых планах на него. Но того никто не понимал. Йозефа и по сей день называют героем, когда он обычный эгоист.       Он медленно качает головой, со странной тоской вспоминает было, снова отламывает торт и жадно его перемалывает зубами под пристальным взглядом лучшего друга. Тот не ест сахар и утверждает, что не любит его. Но в голове Йозефа отпечатались картины того, как его дорогой друг в юности за обе щеки трескал сахарный песок, едва ли не давясь им. Возможно, вкусовые привычки с годами изменились. А, возможно, Клаус просто лицемерит и пытается следовать непонятной моде. Йозеф не собирается это выяснять, просто ест и усмехается тому, насколько его друг забавно выглядит, когда смотрит во все глаза на человека, который медленно или быстро пережёвывает пищу.       Сладость от торта бьёт по мозгам, заряжает позитивом, дарит хорошее настроение и заставляет поверить, что никто из присутствующих (за исключением Клауса) не смотрит и не осуждает. Не то, чтобы чужое мнение разрушало самооценку, но и аппетита не прибавляло. Грубо говоря, нет никакой пользы, просто излишняя нервотрёпка.       Снова слышится голос Клауса:       — Не хочешь добавки?       — За твой счёт?       — Разумеется! Я же должен как-то поощрить самого талантливого писателя Рейха. Торт — меньшее, что я могу для тебя сделать.       — Ты снова преувеличиваешь.       — Не смею! Ты, правда, самый талантливый человек, которого я только видел. Стране повезло, что ты пишешь для неё.       «Я пишу ради денег» — думает Йозеф, но не решается разбить розовые очки друга. Пусть он верит в то, что у его практически брата есть какие-то моральные ценности и любовь не только к пище. Частично Йозеф безгранично завидует Клаусу, его умению искренне любить то, что причинили, причиняет и будет причинять безграничную боль. Возможно, виновата лёгкая глупость, плотно вселившаяся в голову Клауса. Он мог громко рассуждать о политике, но его мировоззрение делило всё на чёрное и белое, упорно игнорируя серую прослойку. Он не понимал, что его любимый Рейх не побрезгует пожертвовать жизнями солдат ради мизерных целей.       А, может быть, Клаус просто не хочет понимать.       Он хороший человек. Правда, только для Йозефа, а понимание «хорошести» у него успело атрофироваться за годы, проведённые в окопах. Там осталось некая человеческая часть, благодаря которой и писалась та самая наивная книга. После войны в отчем доме, став совсем другим, Йозеф пытался прочесть старые рукописи. Дальше пятой страницы продвинуться не смог: накрыло волной безысходности и отчаяния. Те нежные, пропитанные юношеским максимализмом записи запечатлели иного человека, верящего в будущее и себя. Было бы кощунством, если бы нынешний Йозеф, находящий утешение преимущественно в еде, посмел бы продолжить те тексты. Он бы не справился, не смог бы сохранить ту планку юной мечтательности и разломал бы ей хребет о свой искажённый, воспалённый взгляд на мир, где есть прошлое, есть настоящее, но нет будущего.       Клаус подзывается официантку и кокетливо чеканит:       — Ещё кусок торта моему дорогому другу.       Девица покорно кивает, быстро записывает всё в свой блокнотик и семенит в сторону кухни, собирая на свой зад взгляды, кажется, всех присутствующих мужчин, но не Йозефа и Клауса. Первый опять растворяется в размышлениях, а второй просто опять не доволен фигурой дамы. Кончено, её вес составляет примерно четверть от центнера. Ладно, может быть, немного больше, но недостаточно для такого извращённого человека как Клаус.       Он облизывает смоченные в чае губы:       — А есть какие-то наработки ещё? Эксклюзив, так сказать.       — Я не пишу, пока ем.       — Правильно, это было бы неправильно. Нельзя смешивать два процесса. Видел недавно, как один из твоих коллег, кажется, Эмиль делал пометки в блокноте, пока обедал. Неприятное зрелище, а материал вышел у него прескверный, таким только зад подтирать.       — Тебя отвращает вид едящих людей?       — Меня отвращает, когда люди просто едят, а не пытаются получить от еды удовольствие, а просто набивают брюхо. Человека отличает от животного именно способность наслаждаться. Это зверью нужно есть, чтобы выжить, а человек может позволить себе остановиться и смаковать каждое мгновение. А большинство этого не понимает.       — Говоришь необыкновенно вычурно.       — У тебя научился.       — Что же… Значит — наше общение идёт тебе на пользу.       — Конечно, всегда полезно говорить с человеком, с которым можешь быть максимально откровенен. Я читал где-то, что ложь отравляет организм.       — Поспорю. Она отравляет только мозг.       — Голова — самая важная часть человека.       — Снова поспорю.       — И что же самое главное, по-твоему мнению?       — Честно? Желудок.       — Я от тебя иного и не ждал.       Оба заливисто смеются, а Йозеф думает, что чтение книг просто пополняет словарный запас Клауса, но совершенно не делает его умнее. Он остаётся всё тем же отчасти наивным юношей, что с улыбкой до ушей шагал на фронт и верил, будто совершает благое дело. Вот и сейчас Клаус свято верит, что вся прочитанная им дрянь положительно на него влияет. На деле он просто гниёт как человек, внимая строки, что якобы относится к высшей расе.       На стол опускается тарелка с всё тем же чудным тортом, на этот раз на куске чуть меньше крема, чем в прошлый, но подобная деталь не огорчает, наоборот, она открывает возможность получше прочувствовать тесто и угадать, чем же оно пропитано. Пока выглядит оно довольно «воздушным», будто кто-то окрасил кусок облака какао.       Официантку никто не благодарит: Клаус, судя по взгляду, считает её обычной клушей, а Йозефа уже успел увлечь торт. Он немного трясётся, когда тарелку немного крутят, а на проникновение вилки реагирует мягко: позволяет войти зубчикам легко. Они отламывают кусочек, от которого отпадает крошка и беззвучно шлёпается о белое дно тарелки. Но пока это игнорируется, более крупная часть отправляется в рот, где долго «катается» по языку.       Да.       Тесто, действительно, лёгкое, воздушное, словно повар несколько часов к ряду взбивал тесто перед тем, как отправить его в печь. Интересно, а оно, тесто, в сыром виде такое же чудное, как и в запечённом? Просит его у официантки Йозеф не станет, он пытается прокрасться в омут воспоминаний, выудить оттуда вкус чего-то похожего, но не может. Мама торты никогда не пекла, максимум — пирог на чей-то день рождение, но в то время вид сырого теста не манил, и Йозеф просто с львиной долей любопытства наблюдал за тем, как пухлые, покрытые россыпью родинок руки матери перемешивают бежевую консистенцию, пока она, мама, мягко напевает незамысловатый мотив. Это было преступно давно, когда мама ещё не смиряла его, Йозефа, взглядом, полным пренебрежения, омерзения и разочарования. В последнюю встречу она ужасалась тому, во что превратился её дорогой «Йося». Она смотрела на него с таким неверием, что в горле вставал неприятный ком. Йозеф знал, как сильно его вид отвращает людей, но не мог принять, смириться, что для родной мамы он сделался чудовищем. Наверное, потому он боится попадаться ей на глаза. Он успел ещё больше набрать, сделавшись меньше похожим на того семнадцатилетнего мальчишку, что любил писать и добровольно отправился на фронт, пообещав родителям вернуться героем и стать их главной гордостью. Как же давно это было…       Клаус щёлкает перед носом:       — Ты всё ещё со мной?       — Да-да, просто задумался.       — Опять?       Йозеф небрежно улыбается. Это «опять» означает многое. Например, что воспоминания о родителях принялись сковывать лёгкие. Сколько бы Йозеф не говорил и не убеждал себя, что еда превыше всего, он скучает по тому, что у него было раньше. Особенно — по семье, по тем отношениям, что там были и что уже, увы, не вернуть. Бьётся в нём это глупое мальчишеское желание прижаться к родителям и услышать, что они рядом.       Они близко, но не рядом.       Они вряд ли напишут на Рождество.       Вряд ли и сам Йозеф доживёт до Рождества, если экстренно не возьмётся за себя в руки и не попытается хотя бы урезать количество потребляемой еды. Необязательно резко, достаточно просто будет сначала отказаться от тройных десертов.       Но Йозеф не особо-то и цепляется за жизнь, потому быстро вспоминает, что ещё было в меню, подзывает официантку и, «мурлыкая» произносит:       — Принесите ещё сосисок, будьте добры.       — И запишите на мой счёт.       Добавляет Клаус и мягко подмигивает другу, пока официантка обречённо вздыхает. Она не спорит, хотя хочет, молча выполняет работу, а Йозефу льстит это «за мой счёт». Оно является своеобразной ступенью в лестнице доверия и тесных отношений. За просто хороших друзей заплатить можно однажды, а за самых близких — не стыдно два раза подряд. Другие подобной чести от Клауса не удостаивается, он держит всех на расстоянии, особенно женщин, пусть те порой и бывают излишне настойчивы. В голове Йозефа навечно отпечаталось, как однажды девица едва ли не вешалась Клаусу на шею. Тогда в сердце поселилось нечто чёрное, всепоглощающее, отдающее ревностью. Почему-то смотреть на людей рядом с Клаусом тошнотворно. Мозг почему-то воспринимает их врагами и отвязными сволочами, заслуживающими получить пулю в лоб.       Тот у Клауса, несмотря на его идеальность, покрыт морщинами: много нервничал, потому и поплатился. Но это его нисколько не портит. Не в глазах Йозефа точно, ведь перед ним само воплощение стойкого человека, пусть и глубоко несчастного. Последнее Клаус вечно отрицает, распыляясь на позитивные фразочки, пропитанные такой истерикой, что спорить с ними делается опасным для жизни. В конце концов нельзя рушить розовые очки человека, когда они плотно срослись с его глазами, став единым целым. Если разбить стёкла — их осколки ранят зрачки, и Клаус может совеем обезуметь от боли и ослепнуть. Возможно, с его рвением истреблять евреев и «неполноценных» то было бы справедливым. Но не для Йозефа. Для него Клаус навечно останется тем рыдающим в объятиях мальчишкой, беспомощно вопрошающим, почему этот ад не заканчивается. Плевать на прошедшие годы, на изменения, что они повлекли, чувствоваться навечно будет тот паренёк.       Глаза его более взрослой (и частично глубоко гнилой) версии прикованы к кружке с чаем. Задумался. Правда, несмотря на простодушный характер Клауса, Йозеф даже примерно не представляет, какие мысли могут терзать разум товарища. Он в этих вопросах остаётся скрытным. Да, он иногда плачем, крепко обняв бедро Йозефа, но ничего конкретного выдавить из себя не может. А оно его грызёт, грызёт, грызёт живьём беспощадно.       А сейчас Йозеф вгрызается зубами в нежно прожаренную сосиску, из которой вытекает горячий жир, пачкающий тарелку и губы, стекая на подбородок. Кожица соски хрустит, трескает, лопается от каждого прикосновения к ней. Сок приятно обжигает нёба, мясо немного застревает между щёлочками соседних зубов, а живот довольно урчит. Сосиска оказывается податливой, лишённой противных хрящей, способных испортит минуту по истине райского наслаждения. Оно возвышается в новый уровень, стоит сделать очередной укус, оставит мясо полежать на языке на пару мгновений дольше, впитать его невообразимый вкус, а уже после приняться жевать, но медленно, чтобы окончательно лишить сосиску жира, заняться своеобразной «дойкой».       Не мычать от удовольствия не получается. Йозеф облизывает губы, оставляет на языке тонкий слой жирка, который после смакует во рту, представляя, как сосиску жарили на раскалённой сковороде, как мясо шипело на масле, как постепенно румянилось. Картина по-настоящему удивительная. Йозефу даже жаль, что он её не видел.       Он оказывается настолько увлечён едой, что не сразу замечает, как меняется лицо Клауса от расслабленного к напряжённому. Осознание приходит ровно в тот момент, как в тарелке не оказывается сосиски. Тогда Клаус заказывает Йозефу сладкий чай, не спросив его о желании, просит подождать, а стоит на стол опуститься чашке с напитком, как произносит:       — Я ухожу на фронт.       — Что прости?        — Рейху нужны опытные военные командиры, опыт у меня есть, ну мне и предложили, а я согласился. Если постараюсь — получу должность повыше.       — Скажи, что ты шутишь.       — К счастью, это всё реально.       — В смысле «к счастью»? Клаус, ты…       — Я должен отдать долг Родине.       — А что ты у неё занимал?       — Тс, прекрати, Йозеф. Я как-никак гражданин Рейха, мой долг — служить ему верой и правдой, и я готов исполнить это.       — Вот именно! Верой и правдой служить, а не идти в эту мясорубку. Клаус, тебе не семнадцать, разве не помнишь, что тогда было?       — Я был юн и неопытен.       — А сейчас? Что изменилось сейчас? Нельзя быть опытным на войне, нельзя быть готовым, ты просто добровольно идёшь на смерть!       — Отставь панику в сторону, Йозеф, я уже давно не мальчишка и знаю, что должен буду там делать. Вот увидишь — тебе ещё доведётся писать обо мне и хвастаться перед коллегами, что мы с тобой друзья. Мне нужно только проявить себя.       — Ты можешь проявить себя и здесь.       — Мне тесно в городе, я жажду большего.       — А ты… Клаус, ты разве не боишься, что это «большее» окажется не таким, каким ты себе его представляешь?       — Что ты имеешь в виду? Я прекрасный лидер, ты знаешь это, я не боюсь боли или смерти, я смогу стать шагом Рейха к победе.       — Я не сомневаюсь в твоих силах, но ты разве не помнишь, каким был фронт? Мы единственные, кто выжил из класса.       — Брось, я был тогда слишком молод и неопытен, не знал, что нельзя никого жалеть и нужно нападать первым. Я теперь совсем другой человек и знаю, зачем несу эту службу. Понимаешь, Йозеф, есть люди, которые созданы для искусства, это ты, а я не такой, но я не хочу просто так прожигать свои дни, мне нужно как-то принести пользу обществу и стране. Я никогда не напишу на твоём уровне, никогда не сниму фильм и никогда не стану музыкантом, зато мог быть отличным солдатом и вести за собой молодняк, чтобы они не наделали моих ошибок. Я чувствую, что там будет моё настоящее место. Ты же сам писал, что каждого человека должно быть своё место в мире, ты пишешь, а я не делаю ничего по-настоящему важного. Мне хочется это исправить.       — Откуда в тебе эти мысли?       — Так… ты же об этом постоянно пишешь, Йозеф, твои тексты открыли мне глаза! Теперь я знаю, что буду делать со своей жизнью!       Дальше слова летят мимо Йозефа, подавляющего в себе желание заказать порцию горячего чая и плесчнуть его в лицо Клаусу, а потом набросить на него и начать нещадно избивать, пока эти глупые, наивные, пропитанные юношеским максимализмом мысли не покинут голову раз и навсегда. Ну не мог подобно рассуждать человек, прошедший ад Великой войны. Тут… Неужели, дело в пропаганде и тотальной промывке мозгов? Или в том, что Клаус намеренно этому поддался и что-то там себе внушил? Он не мог пойти в это пекло добровольно. Не мог. Это был не Клаус, тот сразу после войны неделю с лишним не выходил из дома, не могу прийти в себя, выл, смотрел в пустоту, а потом вышел ещё более разбитым, потерянным и сломленным.       Не выдержав, Йозеф произносит:       — Ты разве не понимаешь, что мои тексты — просто набор букв? Это… это не мантра, по которой кто-то должен жить. Моя задача — писать, а не учить кого-то. Брось, ты нужен в городе, а не на фронте. Ты разве не помнишь, как называли нас командиры? Пушечное мясо. Ничего не изменилось, кроме твоей должности. Для них ты всё ещё просто мясо.       — Ты слишком драматизируешь, Йозеф. Никто меня пушечным мясом не считает, я ценный для Рейха человек, иначе бы меня не позвали.       — Ты не обязан… вспомни, что тогда было!       — Тогда было совсем иное время, и я, действительно, был бесполезен там. Просто глупый, наивный молодой человек, но сейчас я другой. Ты помог мне вырасти морально, и я знаю, что нужно будет говорить моему отряду. Я не подведу нас.       — Нас?       — Я пойду за нас двоих.       — Клаус…       — Я знаю — ты бы ко мне присоединился, если бы мог.       У Йозефа больно сосёт под ложечкой, а органы, по ощущениям, выворачиваются наизнанку. Нет, нет, нет… Он бы никогда снова не вернулся в ту мясорубку, даже ради Клауса, даже если бы тело позволяло, даже если бы от этого зависело дальнейшее благополучие. Лучше позорно умереть трусом, чем снова оказаться в бесконечном аду. У Клауса всё ещё розовые представления о людях, которых он любит. А, может быть, только о самом Йозефе. Тому бесконечно стыдно за себя, горестно, страшно и зло. Он не хочет, чтобы его покидал Клаус, чтобы ломался ещё больше, чтобы с его лица сорвали намертво приросшие розовые очки, заставляли анализировать происходящее. Сам Йозеф подобное сможет перенести, но не его друг, существовавший последние годы в иллюзии идеального мира, спокойно делившегося на чёрное и белое, где не было место ничему серому.       Клаус ловит настроение друга, ободряюще улыбается и говорит: — Я вернусь и обязательно всё тебе расскажу, не кисни тут без меня.       Йозеф принуждает себя поднять уголки рта вверх, но на душе у него всё что можно разлагается, источает трупный смрад и белый гной. Кончено, Клаус ни черта не вернётся, в него попадёт пуля, сделав его просто очередной жертвой войны, о которой вспомнят только из-за высокого звания и не более того. Никто не запомнит его героем. Йозеф уж точно. Для него Клаус — наивный мальчишка, которому нужно вправить мозги, пока не стало слишком поздно. Но уже это «поздно» прогремело. Мозги Клауса отравлены, розовые очки приросли намертво к телу. Сейчас ничего уже не поможет спасти этого человека. Даже если Йозеф прострелит ему колени — это не поможет делу: Клаус приползёт на фронт, найдёт способ быть «полезным для страны».       Дело — дрянь.       Если Клаус умрёт (а он точно умрёт), то жизнь Йозефа мигом потеряет всякий смысл. Конечно, Йозеф глубоко зависим не только от еды, но и от Клауса. Его уже не хватает. Он всё чаще пропадает на работе. А теперь его не будет.       Запомнить прощание, проводы и прочее не удаётся. Йозеф впадает в эдакий «транс»: существует по инерции, иногда получает письма от Клауса, много их читает (даже перестаёт жевать во время этого), не видит никакой осознанности, лишь тупой фанатизм, вызывающий тошноту даже сквозь расстояние. Ни грамма ума. Ни грамма. Просто идиотизм, танцы на своих же костях от больного человека, отрицающего реальность. Йозеф не может перестать жалеть, что не отвесил Клаусу пощёчин, что не убил его голыми руками, что допустил этот кошмар.       Еда забыться не помогает, но и перестать бездумно есть в конских количествах не получается. Да и Йозеф не старается. Плевать он хочет на рекомендации врачей, твердящих в один голос о приближающейся смерти, что так мерзко дышит в затылок. Пусть она поскорее замахнётся и срежет голову. Йозеф не хочет доживать до того момента, как ему сообщат о смерти Клауса, не хочет осознавать это не хочет оставаться один, не хочет глотать горькую реальность.       Но однажды её всё же впихивают в горло, царапают его, превращают в фарш. Йозеф тогда перестаёт дышать, не верит и верит одновременно, глупо хлопает глазами, кусает губы в кровь, истерично улыбается, подавляет крик.       Клаус был убил под Курском.       Вполне ожидаемо.       Но у Йозефа весь мир рассыпается в прах. Ноги перестают держать, а пишет Йозеф о смерти Клауса по инерции, расписывает его замечательным человеком, потом выкуривает пачку, ничего не ест после работы (впервые за годы), приходит домой, там долго ищет костюм получше, отстранённо пишет письмо, не думая над содержанием, потом вынимает пистолет из сейфа и пускает пулю в лоб, а грохот тучного тела заставляет соседского ребёнка громко расплакаться и выплюнуть изо рта материнскую грудь, из которой тонкой струёй продолжает стекать молоко.

***