Disclosure

      — Фред и Джордж, — покачала головой Гермиона, глядя на то, как две долговязые рыжие фигуры радостно обнимались в синеватом свечении, царствующем в Большом зале. — Они не должны были…       Рон звучно фыркнул, чтобы Гермиона точно поняла масштаб его недовольства.       — Только представь, что скажет ваша мама, Рональд, — она была непоколебима. Рон же, напротив, при упоминании матери открыл рот, собираясь поспорить, но потом передумал и тут же закрыл его. На помощь пришел Гарри — не зря же он его лучший друг.       — А Малфою, значит, можно? — осведомился он. Его голос всегда становился чуть более недовольным, чем обычно, когда он упоминал белокурого слизеринца.       — У тебя какая-то нездоровая фиксация на… — начала Гермиона, но ее речь потонула в разворачивающейся перед ее глазами картине. Драко Малфой собственной персоной, вальяжно ступая, перешагнул барьер, наколдованный Дамблдором. Гермиона была уверена, что Дамблдор — самый могущественный волшебник из ныне живущих, и могла бы поспорить, что его черту не смог бы перешагнуть просто какой-то четверокурсник, однако сейчас… Сейчас, если Гермиона что и могла, то точно не спорить.       Она смотрела, как голубоватое свечение путается в зачесанных назад прядях, как Малфой легко вскидывает руку вверх, в жесте победителя, который он тренировал для квиддича, но который понадобился ему здесь, в Большом зале, под улюлюканье толпы слизеринцев, под восторженные вздохи когтевранцев, под участливые взгляды пуффендуйцев и ненавидящих его — гриффиндорцев. Жаждущей толпе он продемонстрировал сжатый в кулаке клочок пергамента, крутанулся на каблуках: его мантия чиркнула по каменному постаменту, он протянул руку вверх и как и подобает решительному слизеринцу расслабил свои длинные пальцы. Пергамент полетел прямо в раскрытое жерло. Синий свет на мгновение засветился красным, зал затих, а потом снова разбушевался. Сомнений не оставалось: Кубок принял его имя.       — Кто бы говорил, Гермиона, — теперь настала очередь Гарри качать головой.       — У меня чисто научный интерес! — ощетинилась Гермиона, всё ещё не переставая смотреть за тем, как по ту сторону черты его встретили Забини и Нотт, по очереди ударившиеся с ним кулаком, а так же Крэбб и Гойл, как молчаливые статуи застывшие рядом. — Но как… Какое открытие он мог совершить? — ошарашенно выдохнула она, пытаясь не концентрироваться ни на его волосах, ни на его фигуре, значительно возвышающейся над другими слизеринцами, ни над его выражением лица: победоносным, а оттого еще более красивым.       Гермиона говорила себе, что всё, что она чувствует, это всего лишь праведное желание разобраться. Добрая половина когтевранцев-старшекурсников не одну ночь провела над экспериментами, изучением теории и скудными попытками что-либо создать, сделать, открыть или придумать, но никто из них не смог даже переступить наколдованную Дамблдором преграду.       Дамблдор сказал:       — Эти соревнования не для малодушных! И поэтому Министерство магии и я, приняли решение: свое имя в Кубок смогут бросить те ученики, интеллект которых выходит за рамки школьной программы. Доказать это необходимо своей идеей, — он так благоговейно произнес это слово, что ученики сразу поняли, что оно означает. Идея. Открытие. Находка. Озарение. Нечто, доступное только тебе. То, до чего ты дошел сам, своей интуицией, своим пытливым умом, гибким, как осьминог, и опасным, как кобра. — Их мужество и решительность заставят Кубок принять их кандидатуры — независимо от того, сколько им лет, — голос Дамблдора звучал как раскаты грома над замершим после летнего зноя полем, не оставляя сомнений в его искренности.       Тогда почему…       Решительности Гермионе было не занимать, и она, ведомая не то гриффиндорским беззрассудством, не то праведным возмущением, вскочила из-за стола, как пружина, которую очень сильно сдавили, и она не вынесла этого напора: расширилась.       Гарри не стал даже пытаться бросить своё имя в Кубок вместе с озарением, его подкрепляющим.       — Гермиона, ты думаешь, что очередные приключения — это то, что я хочу?       — Звучишь как дед, — перебил его Рон.       — А сам почему не хочешь попробовать? — спросила Гермиона. Рон неловко пожал плечами.       — Я. не… уверен, что…       — Не уверен, что справишься? — подсказала она. Это вышло рефлекторно: Гермиона подсказывала на уроках так часто, что в обычной жизни это получалось почти само. Хагрид сказал: без Гермионы вы бы не справились. И он был прав, да. По крайней мере, Гермионе было приятно так думать.       — Стой! — закричала она, преграждая слизеринской делегации путь. Она слегка запыхалась, пока бежала к нему через весь зал, расталкивая зевак, которые не стеснялись любоваться им открыто. Гермиона могла бы им позавидовать — ей не было позволено даже это.       — Так-так-так… — вместо приветствия протянул Забини. Как передается эта ленивая манера речи? У них на слизерине — воздушно-капельным путем? — Главной зубрилке Хогвартса не терпится высказать свое почтение?        — Так высказывай! Мы разрешаем, — повелительно махнул рукой Нотт. Из всех в их пятерке он выглядел единственным, с кем как будто бы можно было поговорить нормально, человеческим языком. В Забини было слишком много хитрости: она лилась через край, и он был кем угодно, только не просто очередным Малфоевским подпевалой; Крэбба и Гойла не стоило упоминать совсем. Гермиона сомневалась, что за годы учебы услышала от них больше, чем зычное конское ржания и угрозы покалечить вставших на их пути первокурсников. А Малфой… С Малфоем Гермиона хотела бы заняться чем угодно, кроме пустой болтовни.       — Я не к тебе подошла, — бросила она в залихватское лицо в обрамлении темных кудрей.       — О! — как будто бы только что заметив ее существование подал голос Малфой. — Так это я нужен для аудиенции?       Гермиона кивнула. Это было нелегко: сохранять сосредоточенное выражение лица. В отличие от картин, Малфой был еще красивее, когда находился рядом. Она могла бы запутаться в обрамлении его темных длинных ресниц; могла утонуть в его пасмурных глазах; могла сдаться на милость его мускулистых рук и холодных, музыкальных пальцев. Она могла бы потеряться где-то между мочкой его уха и кадыком, раствориться на его губах и перестать существовать как личность. Как незыблемая глыба: Гермиона Грейнджер. Быть может, Трелони была и права: она выглядит, как сухие страницы книг, чтобы никому и в голову не пришло поджечь ее — до того сильным разгорится пожар. Гермиона не была уверена, что будет способна его потушить. Поэтому Мерлин был к ней милостив: сделал её спичкой того, кто никогда не посмотрит в ее сторону… как-то не так.       — Свалите, — почти по-дружески махнул он однокурсникам.       — Встретимся в гостиной, — снова подал голос Нотт. Но Гермиона не так была наивна, чтобы поверить в свои ощущения по отношении к нему. Нотт был не тем, с кем она смогла бы поболтать за чашкой чая. Он сузил свои глаза и перед тем, как развернуться и отойти, просканировал своим взглядом Гермиону. Она все еще тяжело дышала, но не от бега, а от малфоевской близости. Нотт пару раз цокнул языком, прежде чем оказался на достаточном расстоянии. Что он в ней увидел? Видит ли тоже самое другой слизеринец?..       — Ну-с, Грейнджер, — поторопил ее Малфой. — Я благодарен за овации, но не стоило бы.       — П-ф-ф, — выдохнула она уже успевший прокиснуть в легких воздух. Дышать его запахом было сродни пытки. Малфой всегда пах, как экземпляр самой дорогой туалетной воды в элитном маггловском бутике: хоть, возможно, его аристократическое воспитание не давало ему ни единого шанса узнать, что такое маггловский бутик.       — Я просто хотела узнать: как?       Гермиона Грейнджер была всегда Гермионой Грейнджер. Она могла быть влюбленной, злой или расстроенной, но внутри нее было то, что было гораздо сильнее всего остального: её любопытство. Именно это помогало ей взять себя в руки. Помогало стоять на ногах, когда хотелось упасть ниц и расслабить каждую мышцу, приготовившуюся к удару. Это же Малфой… Чтобы она к нему ни чувствовала, он оставался тем же Малфоем. Врагом. Соперником. Слизеринцем в конце концов.       — Как — что? — уточнил он, склонив голову набок. Он смотрел на нее безотрывно. Гермиона плавилась под его взглядом. Даже если его глаза больше напоминали лед.       — Как ты. — проделал ту штуку, имела в виду Гермиона, но как сказать так, чтобы он понял: она восхищена им. — как ты. смог. обмануть Кубок?       — Что? — расхохотался он. Его смех звучал еще лучше, чем просто голос. — Обманул?       После того, как он отсмеялся, выражение его лица стало еще злее, чем она видела «до». Она давно знала Малфоя, и помнила и белобрысого первокурсника, радостного, что он сдал их после отбоя, и обескураженного, вынужденного шагать в Запретный лес наравне с теми, кого он сдал. Гермиона помнила и его рассуждения о наследнике Слизерина, и даже его неравный бой с Клювокрылом. Но никогда Малфой не злился так: будто бы на ровном месте. Гермиона не могла понять эту поразительную перемену.       — Грейнджер. Ты думаешь, чтобы моё имя принял Кубок, мне пришлось его одурачить?       О нет, нет. Гермиона хотела сказать совершенно не то. Почему слова в реальном мире звучат более гадостно, чем в голове? Из всех вариантов сообщить ему, что она поражена его решительностью, что она гордится им, что он именно такой, каким она его представляла — всегда чувствовала, что не она самая умная на их курсе. Книги и хорошая память — вот и весь её интеллект. Поэтому она даже не пробовала приблизиться к заветной черте.       — Нет, я… — она склонила голову вниз, изучая мысок своих туфель. Грязные. Если бы её кровь была тем, что могло бы её от него уберечь! В конце концов она уже год не слышала от него того унизительного прозвища. Грязнокровка. Она уже успела забыть.       — Нет. Ты… — прошелестел Малфой прямо над её ухом. Он оказался ближе, чем она рассчитывала, но говорил так тихо, что Гермиона вся обратилась вслух.       Их перепалка не укрылась от глаз остальных учеников, и теперь они застыли посреди Большого зала. Малфой, нависший над Гермионой как предзнаменование чего-то грядущего, и она, притаившаяся у него под ребром, готовая принять очередной от него удар. Свойственное лишь им публичное проявление чувств.       — Это именно ты, Грейнджер, — подтвердил он.       Гермиона вздернула подбородок, поднимая голову вверх. Зря она это сделала. Очень даже зря.       — Помнишь ту, которая разбила мне нос? — продолжал свой монолог он. Гермиона слушала бы его вечно. Если бы не эта… близость. Она видела каждое темное вкрапление в его серых глазах. Видела его идеально гладкий лоб, лишенный морщин. Видела линию роста волос, из которой то и дело выбивались маленькие волоски.       — Так вот. Я её помню. Даже больше, чем мне бы хотелось.       Гермиона смотрела на его то и дело открывающийся рот, на его бледно-розовые губы. Гермиона с родителями смотрела второго Шрека, и там принц Чарминг пользовался помадой. Вот только Малфою это было не нужно. Он облизал губы прежде, чем продолжить.       — Можешь считать, что хук с правой — мой лучший мотиватор, — попытался пошутить он. Он наклонился еще ближе, будто бы этот разговор был только их секретом, чем-то личным, чем-то таким, что никому больше не могло принадлежать по праву рождения. Обладать чем-то, просто потому что ты Малфой, ему было привычно. Для Гермионы ближе чувствовать было просто некуда.       Она сделала шаг назад.       — Что ты вообще творишь?       — Ну-ну. Грейнджер.       Он снова шагнул к ней.       — Я не привык, что от меня отходят, когда я… признаюсь в своих чувствах. Ведь это именно то, зачем ты подошла.       — Я пришла, чтобы…       Казалось, что весь интеллект Гермионы потерялся в этом диалоге. Ее мозг безропотно дрейфовал на льдине посреди бушующего океана. Он говорил сейчас… что? Пытался её убедить, что это она виновата в том, каким он стал? Ведь то, что разница за год была колоссальной, было неоспоримо. Малфой был совершенно другим. Из папенького сынка он превратился в того, кому едва ли нужна была защита. В того, кто мог за себя постоять. В того, кто не разменивался на болтовню. Ведь другого сердце Гермионы не выбрало бы. Но причина тому — она?       Ведь это… Это было немыслимо!       Малфой поднял бровь в ожидании.        — Ты лжешь, Малфой, — наконец-то смогла ответить Гермиона. Это было похоже больше на сюр, на плохой-слишком-хороший сон, чем на реальность.       — Да? — снова закипел Малфой. — А что ты скажешь насчет этого?       Он бесцеремонно схватил ее руку и прижал к своей грудной клетке. Его сердце выплясывало кадриль: в ладонь Гермионы прилетал удар за ударом такой силы, что она бы не удивилась проступившим к утру синякам.       — То есть… ты… подожди-ка…       Рон раздражал её своей медлительностью, трудностью с формулировкой предложений, этими секундами, которые он использовал на подумать, так сильно, что Гермиона часто сама заканчивала за него предложения. Малфой был терпелив. Он ждал, когда она выдавит из себя:       — То есть ты… ко мне…что-то… о боже.       — Долго же до тебя доходило, — хмыкнул он. — Ты хотела узнать, что я такого великого сообщил Кубку? То, до чего я додумался сам, можно сказать, изобрел на ровном месте, как близнецы Уизли свои волшебные вредилки?       Гермиона была благодарна ему, что он, несмотря на всё свое великолепие в этом синем свете, все-таки кинул ей спасательный круг в виде темы, за которую она могла зацепиться. То, о чем они на самом деле сейчас болтали, пока что своими масштабами не могло уложиться внутри Гермионы. Она тратила слишком много сил, чтобы хотя бы продолжить дышать.       — Да. Да, я бы хотела.       — Я написал, — начал Драко, снова приблизившись к ней. В этот раз она стерпела. Вдруг он говорил правду? Ведь он, все его движения, жесты не выдавали в нем лгуна. Гермиона даже могла бы в это поверить, если бы это не было тем самым желанием, которое она загадала на Новый год и с которым задула свечи на своем дне рождения: «Пусть Драко Малфой меня полюбит», — просила она. Трудно смириться с тем, что твои желания не сбываются. Но еще сложнее поверить в то, когда они решают сбыться.       — Я написал, что в меня влюблена Гермиона Грейнджер, — наконец-то закончил он.       Его лицо находилось в паре миллиметров от её, и Гермиона была удивлена, почему Гарри и Рон наперевес с палочками не стоят подле них в позе воина, готового защищать. Почему театральные шторы всё еще не задернулись, означая конец представления. Наверное, для того, чтобы Малфой успел закончить мысль прежде, чем это произойдет:       — И я знаю, что это взаимно.