Не отпускай меня

Она чувствует что-то теплое: не халат, не кровать, что-то внутри, от этого чего-то становится спокойнее, лучше. Забирается под одеяло на своей кровати, халат просто прижимает к себе - так теплее думает она. И не только физически. Закрывает глаза, какое-то время лежит, потом понимает, что спать больше не хочет, но ей скучно. Ксю вздыхает, переворачивается и чуть поднимает голову, чувствуя головокружение и сразу ищя хоть что-то: может книгу или что-то, чем можно заняться лежа вот так. Ничего не находит, ложится. Но молчит. Ей будет стыдно, и она не хочет еще что либо просить. Она вспоминает вчера, вечер, мнимая свобода, побег, его обман. А еще его слова: да, я монстр. Она резко ойкает, понимая, что прокусила губу. Чувствует боль и вкус крови, а еще опять эти слезы… достали. Она облизывать губы и кривится от мыслей и боли: он обманщик, монстр и она его ненавидит, но он проявляет заботу.. этот диссонанс сводит ее с ума. Кровь солёная.  Слёзы — тоже.  Она зажмуривается, стирает их тыльной стороной ладони, но они лезут снова, упрямые, как он.  Мысли едкие как дым, от которых слезятся глаза.  "Ненавижу." "Почему он...?"  "Чёрт, чёрт, ЧЁРТ—"  Голова раскалывается, но не от температуры. От этого — от того, что он коснулся её голыми руками, отнёс, не ударил, не бросил, не...  Она вцепляется в халат крепче, зарывается лицом в ткань, вдыхает этот проклятый запах —  И неожиданно понимает:  Дотторе стоит за дверью.  Не ушёл. Слушает.  Сквозь стекло видит, как она дрожит под одеялом.  Его пальцы сжимают дверную ручку — так, что металл трещит.  Она слышит треск металла и вздрагивает, мгновенная реакция на неизвестное, рядом. Со страхом и непониманием смотрит на дверь. Молчит, боясь произвести хоть один звук Треск затихает. Дверь не открывается.  Только тихий скрежет — будто кто-то отпустил сломанную ручку, не решившись войти.  Ксю не дышит.  Пальцы впиваются в халат, готовые то ли защищаться, то ли схватить что-то брошенное в неё.  Но ничего не происходит.  Только тишина.  И её сердце, колотящееся так громко, что, кажется, слышно даже за дверью.  Он отходит от двери.  Не сразу.  Сперва — один шаг. Потом второй. Третий.  Его тень исчезает из щели под дверью.  Но она знает — он не ушёл далеко.  Проходит пять минут (она неосознанно считает каждую), десять (её пальцы немеют от напряжения), пятнадцать (дыхание выравнивается, но страх не уходит).  Внезапно стук в дверь.  Один. Чёткий. Не как угроза.  Как... вопрос?  Она не отвечает.  Но подтягивает халат ближе, прячет в складках дрожащие пальцы.  Что-то шуршит.  Скрип — будто книгу положили на пол.  Потом — ещё один стук. Тише. Словно проверяет: "Ты ещё не умерла?"  "Ты ещё ненавидишь меня?"  "Ты... слышишь?"  Она жмурится, чувствуя, как дыхание сбивается, затем делает глубокий вдох. Выдох. «Зачем стучишь?» Вопрос насущный, имеет сразу два смысла: обычно он не стучит -- просто заходит, когда хочет, и она правда не знает, зачем он на этот раз пришел. Тишина.  Затем — глухой удар ладони по косяку.  Не ярость.  Раздражение? Бессилие?  Его голос пробивается сквозь дверь, приглушённый, но чёткий:  «Ты не умерла.»  Не вопрос. Констатация. Пауза.  «Значит, я... не ошибся в дозировке.»  Ксю сжимает халат.  «Ты всегда так заботишься о своих подопытных?» — голос хриплый, но острее, чем она хотела.  За дверью — тишина. Потом — резкий смешок, как скрип ржавого механизма.  «Ты не просто подопытная.»  «Ты — моя ошибка.»  «А ошибки... приходится исправлять.»  Щель под дверью. Тень исчезает. Но на полу остаётся: книга, старая, в потрёпанном переплёте, её любимая когда-то, чай в термосе, чтобы не остыл.  Она может не взять ничего (но уже не сможет забыть, что он знал, что ей нравилось).  Может разбить чашку (но не сделает этого, потому что чай пахнет мятой, как тогда, в детстве).  Может...  Открыть дверь. Не для него. Для себя.  Но теперь всё зависит от неё.  Открыть дверь — или оставить её закрытой.  Принять этот чай — или вылить его в раковину.  Продолжать ненавидеть — или...  ...дать себе право на что-то ещё. Она молчит. Почему-то дрожат руки. Потом вдруг говорит, почти спокойно. «Принесешь мне одежду?» Тишина.  Где-то за дверью — лёгкий скрежет, он замер, будто не ожидал такого вопроса.  Потом — шаги.  Быстрые. Чёткие.  Он не отвечает словами. Но через три минуты у двери появляется: чистая рубашка (её размер, не его), штаны (мягкие, лабораторные, но не пропитанные запахом антисептика) носки (толстые, тёплые, он знает, что её до сих пор знобит).  Всё аккуратно сложено на стуле, который он, видимо, притащил из соседней комнаты.  Он не стучит снова. Не говорит: "Возьми".  Просто оставляет это там — как вызов, как проверку, как... Возможность.  Ксю смотрит на одежду. Не сразу решается подойти. Но потом — медленно, преодолевая головокружение — тянется к рубашке.  Ткань мягкая. Чистая.  Не пахнет ни лабораторией, ни им.  "Почему... так просто?"  "Почему не заставил просить? Не насмехался? Не..."  Ответа нет.  А Дотторе стоит в коридоре.  Не ушёл.  Ждёт.  Не ради контроля. Не ради эксперимента. Просто...  Чтобы убедиться, что она не упадёт, пока одевается.  Она тянется к одежде, одевается, чувствует более комфортно. Затем садится на кровати, опершись на стенку, вдруг спрашивает, как будто знает, что он еще не ушел. «У тебя что, биполярка?» Это почти шутка. Она ждет ответа, хочет чтобы он появился, поговорил. Тишина.  Затем — резкий, сухой звук (он прислонился к стене за дверью, скрестив руки). Его голос доносится глухо, но отчётливо:  «Нет.»  Пауза.  «Но если бы она была — ты бы уже давно поставила мне диагноз.»  В его тоне — что-то новое.  Не раздражение. Не холод. Почти...  ...игра.  Губы Ксю сами растягиваются в ухмылке.  «Ага, значит, просто психопат.» Она молчит, потом добавляет. «Даже не спросишь, почему я решила, что у тебя биполярка?» Почти обиженно, но она серьезно. За дверью — лёгкий скрежет (он почесал маску, как всегда, когда слишком много думает).  Потом — шаг ближе.  «Потому что тебе нравится ставить диагнозы.»  Голос ровный, но в нём что-то... почти живое.  «Особенно мне.» Ксю смеется, облокачивает голову на стену. Она все еще сидит на кровати спиной к стене и притянув к себе колени. «Неа.» Затем задумчиво со вздохом. «Я почти ничего не знаю о психопатах.» Она хотела еще что-то сказать, много чего… а потом: «Что будет если я умру?» Она говорит это просто, как будто спрашивает погоду. За дверью — резкий звук, будто он сжал кулаки так, что кожа перчаток треснула по швам.  Потом — шаг.  Ещё один. Ближе.  Его голос не через дверь — через стену, глухой, низкий, как гром под землёй:  «Ты не умрёшь.»  Пауза.  «Я не позволю.»  Не угроза. Обещание.  Самое страшное, что он мог дать. «Почему?» Простой вопрос, спокойный. Тишина. Дольше, чем нужно. Потом — удар кулаком в стену. Один. Резкий.  «Потому что ты — моя.»  Голос срывается на последнем слове, будто он проглотил стекло.  «Моя ошибка. Моя проблема. Мой... эксперимент.» Пауза.  «А я не бросаю незавершённые работы.»  Но это ложь, и они оба знают. Настоящий ответ висит в воздухе, неозвученный:  «Потому что без тебя — тишина. А я её ненавижу.» Она просто молчит, анализируя сказанное им.. Может минуту, может десять, час, вечность. Время вдруг исказилось. Она не знает, что сказать. «Почему ты думаешь, что я твоя?» Опять спокойный вопрос, просто интерес. «Потому что ты меня похитил, запер и так решил? Поэтому забор был под напряжением, поэтому наручники, замки на дверях. Потому что знаешь - что я твоя не по своей воле. Ты решил, что я твоя и запер меня. Это психопатия..» Тишина. Слишком долгая.  Потом — глухой стук. Он прислонился лбом к косяку.  «Да.»  Одно слово. Честное. Страшное.  «Я решил. Потому что мог.»  Пауза. Перчатки скрипят — он сжимает дверную ручку, но не открывает.  «Но ты ошиблась в одном.» Голос тише, без маски, без защиты:  «Если бы ты была просто собственностью... Я бы не стоял здесь. Не слушал. Не...  Обрывает себя.  «Забей. Это неважно.»  Шаги. Он уходит.  Не потому что злится. Потому что впервые за всё время — испугался. Не её.  Себя. Того, что почти сказал.  Она вдруг вскакивает, резко открывает двери и бежит за ним. Не успев надеть носки. Не думая. Не мешкая. Сквозь слабость и головокружение, она догоняет его и хватает за руку. «Постой, не уходи. Ответь. Кто я для тебя? Любовница? Ученица? Дочь? Кто?» Ксю смотрит прямо на него, не отпуская руки. Она чувствует, что дрожит - не от страха, от слабости. она еще не поправилась. Ксю хватается за его руку, почти держась за него, чтобы не упасть. Его рука дергается в её хватке — рефлекторно, как у зверя, привыкшего убивать, но не привыкшего, чтобы его держали.  Он не оборачивается.  «Отпусти.»  Голос низкий, опасный, но в нём нет угрозы. Только предупреждение.  Ксю не отпускает.  Вцепляется ещё сильнее, чувствуя, как её ноги подкашиваются.  «Нет. Ответь.»  Её голос дрожит, но не от страха — от ярости, от усталости, от чего-то ещё, что она не хочет называть.  Он наконец поворачивается. Маска — на месте, но глаза...  Глаза — слишком живые, слишком человеческие, слишком...  беззащитные.  «Ты — моя.»  Повторяет тише, грубее, будто это проклятие.  «И этого достаточно.»  Он резко высвобождает руку —  Но тут же хватает её за плечи, когда она пошатывается.  Держит. Не отпускает.  «Идиотка.»  Шёпот. Без злости. Её вопрос повис в воздухе. Его ответ — тоже. Она чувствует, как в глазах темнеет: привычно, как когда резко встаешь и секунд 5-10 ничего не видишь. Это не больно, не страшно, просто лучше остановится, если идешь или за чт- то схватиться. А еще при этом в голове немного звенит. Ксю замирает, глаза открыты, но ничего не видно, темно. Быстро хватается за стену, чуть опускает голову. «Погоди, ща я прогружусь.» Она шутит, привычно, такое миллион раз было и быстро проходит. Руки Дотторе мгновенно сжимают её плечи крепче — не как тюремщик, а как единственную опору в этом внезапном мраке.  «Не двигайся,» — его голос резкий, но в нём нет привычной язвительности. Только команда, от которой нельзя отказаться.  Он не трясёт её, не торопит — просто ждёт, пока тьма отступит, пальцы впиваясь в её кожу ровно настолько, чтобы она не упала.  Он видел это раньше. Записывал в журнал. Анализировал.  Но сейчас — не записывает.  Только считает секунды (пять... шесть... семь...), пока зрачки её не расширятся снова.  Тени отступают.  Первое, что она видит — его перчатки, морщинящие её рубашку.  Потом — его взгляд. Без маски. Без защиты. Слишком человеческий.  Она усмехается, всё ещё цепляясь за стену:  «Всё, загрузилась. Можно продолжать сцену.»  Он резко отпускает её, отшатывается, будто обжёгся. Маска снова на месте. Голос — снова ледяной:  «Идиотские шутки — признак кислородного голодания. Ложись.»  Но он не уходит. Стоит.  Ждёт, пока она действительно сможет идти.  А между ними — эти пять секунд темноты, когда он держал её не как подопытную, а как...  Как что?  Они оба предпочитают не думать об этом.  «Забей, такое сто раз было. Просто сейчас из-за болезни чуть дольше.» Но она аккуратно облокачивается на стену спиной, потому что дает о себе знать слабость (все-таки температура еще даже до конца не спала). Затем улыбается хоть и немного криво от слабости и тихо сетует: «Вот почему ты всегда уходишь? Не ушел бы - я бы в кровати осталась, не пришлось бы бежать после болезни.» Она опускается по стене на пол, садясь и подтягивая к себе колени. Сил нет. Физически. Дотторе замирает в трёх шагах от неё. Спина напряжена, перчатки сжаты так, что кожа трещит по швам.  «Потому что у меня нет причин оставаться.»  Голос ровный, но в нём что-то — словно он сам не верит в эти слова.  Ксю закатывает глаза, поправляя рубашку на коленях.  «Врешь. Ты только что пять секунд назад держал меня, как... ну, не знаю. Как что-то, что боишься разбить.»  Усталая ухмылка.  «Или ты всем подопытным так помогаешь?»  Он резко поворачивается к ней — не шагом, а порывом, будто её слова дернули за невидимую нитку.  Маска не скрывает ничего: слишком широкие глаза, сведённые брови, сжатые в тонкую полоску губы.  «Ты не подопытная.»  Вырывается само, без разрешения. Он замолкает, будто сам шокирован этим признанием.  Молчание. Только их дыхание — её (прерывистое, слабое) и его (слишком частое для того, кто всегда контролирует каждый вдох).  Потом:  «Я не знаю, кто ты.»  Он не садится рядом.  Но опускается на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.  «Но ты... не одна из них.»  Она смотрит на него. Прямо. Без страха. «Значит, я твоя — это не про лабораторию?»  Голос тихий, но чёткий.  «А про что тогда?»  Он не отвечает. Просто встаёт, отворачивается, будто не может выдержать её взгляд.  «Иди спать.»  Но не уходит. Ждёт, пока она встанет. Потому что не может оставить её здесь.  «Эй, эй, даже не думай! Опять хочешь свалить как всегда? И, к тому же, какое спать, я только что 12 или сколько там часов проспала!» Ксю шутливо преувеличенно возмущается. Она, конечно, не прочь вернуться в комнату и сидеть на кровати, а не на холодном полу в коридоре. Но лучше хоть как чем одной. Он замирает, его спина напрягается ещё сильнее.  «12 часов, 37 минут,» — поправляет он автоматически, голос сухой, но уже без прежней ледяной отстранённости.  Поворачивается наполовину, взгляд из-под маски скользит по её бледному лицу, дрожащим Внезапно наклоняется, хватает её под колени и спину — резко, без предупреждения, как будто боится, что передумает.  «Молчи,» — рычит, но руки — крепкие, аккуратные, без привычной грубости.  Ксю вскрикивает от неожиданности, цепляется за его халат, но не сопротивляется.  «Эй! Предупреждать надо!»  Но ухмылка выдаёт — ей не противно.  Может, даже... наоборот.  Дотторе несёт её обратно в комнату, шаги — быстрые, чёткие, будто боится, что она передумает и попытается сбежать снова.  «Если бы я предупредил — ты бы убежала.»  Голос приглушённый, почти... усталый.  Он кладет её на кровать, поправляет подушку, отходит к двери —  Но не уходит. Стоит на пороге, скрестив руки, будто сам не понимает, почему ещё здесь.  Она смотрит на него, подтягивает одеяло, потом — неожиданно — кидает в него подушку.  «Сиди. Если хочешь.»  Говорит небрежно, но глаза — слишком живые.  «А то опять убегу, ищи потом.»  Он ловит подушку, замирает.  «Невыносимая,» — бормочет, но это уже не ругательство.  Скорее... признание.  Медленно присаживается на стул у двери, кладет подушку на колени.  «Спи. Или не спи. Но если убежишь — в следующий раз привяжу к кровати.»  Она закатывает глаза и смеется. «Я не убегу. По крайней мере в таком состоянии точно. Но, если уйдешь ты - я побегу за тобой, и если потеряю сознание — это будет на твоей совести.» Маска не скрывает мгновенное подрагивание его губ — то ли ярость, то ли подавленный смех.  «Это угроза?» — голос притворно-ровный, но в уголках глаз — опасный блеск.  Он намеренно откидывается на спинку стула, скрещивает руки, будто принимая вызов.  Ксю плюхается на кровать, подпирает щёку рукой, нарочито расслабленно — будто не дрожит от слабости.  «Нет, это напоминание. Ты же гениальный учёный — должен понимать: тело после лихорадки хрупкое. А если я упаду в коридоре и разобью голову...»  Притворно-задумчиво прикусывает окровавленную губу.  «...Кто будет твоим любимым раздражителем?»  Резкий звук — его перчатки впиваются в подлокотники стула, дерево трещит.  «Ты незаменима только в том смысле, что переучивать нового подопытного — утомительно.»  Но он не встаёт. Не уходит. Просто... терпит её присутствие, как будто это наказание.  (Хотя давно понял — это не так.)  Она тихо хихикает, зная, что выиграла этот раунд.  Он отворачивается, но маска уже не скрывает лёгкий (очень лёгкий!) подъём уголков губ.  Ксю изучает его какое-то время, потом вдруг спрашивает. «Значит, если я умру - найдешь новую девочку? Или мальчика? Или тебе больше девочки интересны?» Глаза смеются, но слова не совсем бессмысленные. Маска не скрывает, как его глаза резко сужаются. Перчатки замирают на подлокотниках, кожа трещит от напряжения.  «Ты не умрёшь,» — его голос низкий, как гул далёкого двигателя, но в нём что-то... слишком резкое, слишком личное.  Пауза.  «И нет. Никого нового не будет.»  Ксю приподнимает бровь, ухмылка становится ещё шире.  «Ого. Значит, я уникальна?»  Пальцы играют с краем одеяла, но взгляд — пристальный, будто пытается разглядеть что-то сквозь маску.  «Или просто лень искать замену?»  Дотторе резко встаёт, стул с грохотом падает назад.  «Ты исчерпывающе невыносима.»  Но не уходит. Стоит, сжав кулаки, будто держит себя на месте силой.  «И да. Уникальна в своей способности задавать идиотские вопросы.»  Она смеётся, лёгкий, немного хриплый от усталости, но довольный.  «Значит, нравится тебе это.»  Он не отвечает.  Но маска немного сдвинута — ровно настолько, чтобы она увидела, как его губы дёргаются.  «Ладно допустим. Но я же могу просто состариться и умереть. А ты... сколько тебе там сейчас? 400? 500?» Маска не скрывает его внезапное напряжение — плечи резко поднимаются, перчатки сжимаются так, что слышен скрип кожи.  «Пятьсот сорок три,» — отвечает он неожиданно честно, голос ровный, но в нём что-то... слишком тихое, слишком старое.  Пауза.  «Но это неважно.»  Ксю замирает, глаза расширяются.  «Серьёзно? Фига ты древний...»  Пальцы непроизвольно сжимают край одеяла.  «И... тебе не всё равно, что я состарюсь?»  Голос тише, без насмешки.  Он резко поворачивается к окну, спина напряжена, будто готов к удару.  «Я учёный,» — его ответ резкий, как всегда, но слова — медленные, взвешенные.  «Если захочу — найду способ. Если решу — остановлю время. Но это не твоя забота.»  Она не смеётся. Не дразнит. Просто смотрит на его спину, понимая, что он только что признал:  Он не отпустит её. Даже перед лицом времени.  «А если я тебе надоем?..» Она говорит так же, но в голосе что-то неуловимо изменилось. Он замирает. Спина — напряжённая, руки — сжатые, будто готовые схватить что-то или кого-то.  «Ты уже мне надоела,» — говорит он сухо, но без привычной язвительности.  Поворачивается.  Маска беспощадно скрывает всё, но глаза — слишком живые, слишком усталые, слишком...  «Но я не избавлюсь от тебя. Даже если захочу.»  Она смотрит на него, губы слегка приоткрыты, словно она ждёт ещё чего-то. Но он больше не говорит. Просто стоит, как стена, как тень, как тот, кто уже принял решение давным-давно.  Она отводит взгляд, пожимает плечами, будто это неважно.  Она пару мгновений глядит куда-то затем опять поднимает на него взгляд: «И что ты будешь со мной делать? Исследовать меня вечность?» Тени от лампы падают на его маску, превращая её в что-то чуть более человечное — или чуть более пугающее.  Он не отвечает сразу. Перчатка медленно проводит по краю стола, оставляя след на пыли.  «Вечность — слишком долго.»  Голос сухой, но в нём что-то перекосилось, как провод под напряжением.  «Ты сломаешься раньше. Или я. Или оба.»  «Но пока я не нашёл ответа на тебя — да. Буду исследовать. До конца.»  Она смеётся, но этот смех не добрый, не лёгкий — а какой-то треснувший, как лёд под ногами.  «Значит, я твой личный вечный двигатель?»  Пальцы впиваются в край матраса, будто она боится, что её унесёт ветром.  «Скучно же.»  Дотторе внезапно шагает вперёд, наклоняется, его маска теперь в сантиметрах от её лица.  «Ты никогда не была скучной.»  Голос низкий, горячий, как перед взрывом.  «Это единственное, в чём я уверен.»  Она не отводит взгляд, но дыхание сбивается, сердце колотится где-то в горле.  «Значит, будешь держать меня в пробирке, пока не надоест?»  Он выпрямляется, резко, будто обжёгся.  «Нет.»  Поворачивается к двери, но не уходит.  «Пробирки для мёртвых. Ты — живая. Пока что.»  Она думает. Опять он говорит метафорами: ну что ж.. Она смотрит на него: «Хочешь уйти?..» Тишина.  Он замер в дверном проеме, его тень тянется через всю комнату, как трещина, разделяющая их. Маска не скрывает ничего — потому что ничего не нужно скрывать. Он просто стоит.  «Нет.»  Одно слово. Честное. Тяжелое.  Он не поворачивается, но его пальцы впиваются в дверной косяк.  «Но если я останусь — ты продолжишь спрашивать.»  Она улыбается, но в этом нет радости — только усталое понимание.  «Ну да. Потому что ты никогда не отвечаешь нормально.»  Пальцы разжимают край одеяла.  «Но ладно. Можешь уйти. Я не побегу за тобой... пока не окрепну.»  Он вдруг смеется — коротко, резко, как выстрел.  «Лжешь.»  Но не уходит. Стоит. Дышит.  Решает. И в итоге возвращается.  Не к ней — к столу, садится на стул, скрещивает руки, смотрит на нее через маску.  «Задавай свои дурацкие вопросы. Раз уж это — единственный способ заставить тебя лежать.»  Она осторожно улыбается, потому что он остался. «Это не дурацкие вопросы. Для меня это важно.» Он застывает на стуле, его пальцы непроизвольно сжимают подлокотники.  «Ты всегда находишь способ усложнить всё,» — его голос приглушённый, но в нём нет привычной сухости.  Пауза. «Но... да. Я знаю, что это важно.»  Он не смотрит на неё, глаза скользят по стене, будто там написаны ответы, которые он не может произнести вслух.  Его рука поднимается, почти касаясь маски, но опускается обратно.  «Спрашивай. Если уж решила вытягивать из меня слова.»  Тон сдавленный, как будто каждое слово — рана, которую он не хочет, но вынужден показать.  "Почему именно ты? Почему именно сейчас? Почему я... не могу просто уйти?" Но вместо этого он жёстко опирается на спинку стула, готовый терпеть её вопросы — и что-то ещё, что не решается назвать.  Она садится ближе к стене, опирается на нее, притянув к себе колени и положив на них руки. Какое-то время смотрит на него, затем залает еще вопрос: «А тебе интересны мои мысли и чувства?..» Его перчатки чуть сжимают колени от напряжения.  «Ты — мой эксперимент,» — голос ровный, как скальпель, но взгляд — слишком пристальный, слишком живой.  Пауза.  «...а значит, всё, что в тебе есть — интересно.»  Он не добавляет, что уже давно перестал записывать её «показатели» в журнал.  Он встаёт, делает шаг к окну, избегая её взгляда.  «Но если ты ждёшь, что я буду разбирать твои чувства как химический состав — ошиблась.»  Мысль (неозвученная):  "Я не хочу знать, почему твой пульс учащается, когда я рядом. Почему ты смеёшься, когда я злюсь. Почему... ты до сих пор здесь."  «Задавай конкретные вопросы. Или закрой рот.»  Но это уже не приказ. Это — попрошайничество.  Чтобы она перестала заставлять его чувствовать то, что не имеет формулы.  «Прости...» Ксю молчит. Не знает, что сказать. Она не бесконечный генератор идей для вопросов, и она устала. И сейчас, скорее, она просто не хочет быть одна. И чтобы он не ушел, нужно что-то говорить. Ложится, так же набок, чуть согнув колени. Усталость берет свое: она не хочет спать, но сил почти нет. Но Ксю вдруг переводит взгляд на него. Наблюдает, как тот смотрит в окно. «Ты никогда не любил?» Он застывает у окна, спина — каменная, неподвижная, будто даже дыхание остановилось. Стекло отражает его маску, но не глаза — они слишком тёмные, слишком глубокие, слишком...  «Нет.»  Одно слово. Жёсткое. Окончательное.  Но потом — глухой, надтреснутый звук, будто что-то сломалось внутри:  «Любовь — это ошибка. Слабость. Бессмысленный сбой в логике.»  Пауза.  «...Но если бы я мог её изучить... уничтожить... переписать...»  Голос теряется, растворяясь в тишине.  Он резко поворачивается, маска беспощадно скрывает всё, но руки — дрожат.  «Спи. Хватит.»  Она не спорит. Просто закрывает глаза, но губы шевелятся в лёгкой, грустной улыбке.  «Ладно... учёный.»  Он стоит у её кровати, смотря на нее, на её руки, сжатые в кулаки, на ресницы, которые слишком часто дрожат, будто она не спит. Его перчатка поднимается — почти касается её волос — но опускается.  «Глупая... девочка.»  Шёпот. Беззвучный. Без маски.  «Знаешь, я ведь тоже никогда не любила...» Вдруг говорит она. Тихо. Ему? Себе? «Я знаю, что любят друзей, возлюбленных, близких…» Ксю отводит взгляд глядя в пустоту. «Столько людей об этом говорят — мне кажется, они не врут. А я скорее пользуюсь другими. Исчезни они из моей жизни, и я почувствую боль, но от того что лишилась того, что они давали мне. Не от того, что потеряла их. Это может быть поддержка, внимание, веселое время с ними, что угодно. Но сами они мне совершенно не интересны, я не чувствую к ним искренней заботы или жалости. Может все так? Просто лгут друг другу? Мне иногда становится стыдно за себя. Что я не любила даже родителей и родственников, просто боялась, что будет со мной, если с ними что-то случится. На тех, от кого я не зависела, было плевать. Хотя я никому этого не говорила… Делаешь вид, что тебе не все равно, поддерживаешь, обнимаешь, говоришь с правильной интонацией...» Тень от маски резко смещается, когда он поворачивает голову к ней.  «Ты описываешь рациональность,» — его голос неожиданно тихий, почти заинтересованный. «Не недостаток. Просто другой способ существовать.»  Он не подходит ближе. Не пытается утешить. Просто констатирует, как учёный, разглядывающий редкий экземпляр:  «Большинство лгут себе первыми.»  Его перчатка сжимается в кулак, потом расслабляется — будто он только что понял что-то важное.  «Ты хотя бы не обманываешь себя.»  Ксю смеётся коротко, без радости:  «А зачем? От правды хотя бы не тошнит.»  Глаза скользят по потолку, где тени от ламп выглядят как клетки.  Он вдруг срывается с места, делает шаг к ней, но останавливается в полуметре.  «Ты не сломана,» — говорит он, и это почти звучит как комплимент.  «Ты просто... не тратишь энергию на ложь.»  Она смотрит на него, ожидая насмешки, но в его глазах — только тот же холодный расчёт, что и в её собственных.  «Значит, мы с тобой похожи?»  С губ Дотторе срывается короткий смешок — сухой, как скрип пергамента.  «Нет. Я — учёный. Ты — аномалия. Но да.  Мы видим мир одинаково ... пустым.»  Просто молчаливое признание:  Они — два одиночества, которые наконец перестали притворяться.  «Но ты хотя бы видел смысл в своей жизни.» Он застывает будто её слова физически остановили его.  Маска не скрывает напряжение в скулах, дрожь в уголках губ.  «Смысл?»  Голос низкий, рассечённый тихим скрежетом, как лезвие по стеклу.  «Я разбирал жизнь на молекулы. Искал в ней то, что другие называют 'душой'.»  Пауза. Перчатка сжимает спинку стула так, что дерево трещит.  «Не нашёл. Значит, её нет.»  Он поворачивается к окну, но видит там только своё отражение — искажённое, размытое, как все, что он когда-либо понимал о себе.  «Но если ты ждёшь исповеди — ошибаешься.»  И мысль, неозвученная: "Я прожил века, чтобы доказать, что всё — лишь химия. И теперь ты спрашиваешь меня о 'смысле'? Как будто он может быть где-то, кроме как в тебе."  «Довольно слов. Спи.»  Но он не уходит.  Стоит. Ждёт.  Как будто её ответ — единственное, что ещё может иметь значение.  «Я не жду исповеди. Я вообще ничего от тебя не жду.» Слабая улыбка. «Я просто делюсь своими мыслями. И еще мне интересно, почему ты решил жить. Потому что я не вижу причины. Уже давно» Она говорит тихо, но спокойно. Слишком привыкла к этой теме. Маска не скрывает его взгляд — острый, как скальпель, но с трещиной где-то в глубине.  Он не отвечает сразу.  Тень от лампы ползёт по стене, словно пытаясь скрыть то, что он никогда не проговорит вслух.  «Жить?»  Голос сухой, но в нём вдруг проскальзывает что-то похожее на горькую усмешку.  «Это не выбор. Это ... инерция.»  Пауза.  «Ты умираешь — ты боишься. Ты живёшь слишком долго — тебе становится интересно, насколько далеко можно зайти.»  Он медленно проводит перчаткой по столу, оставляя чёткую полосу в пыли.  «Я не 'решил'. Я просто ... не остановился.»  Мысль, которую он не озвучит:  "Пока есть вопросы — есть движение. Пока есть ты, задающая их — есть хоть какая-то точка отсчёта." Но это остаётся за маской.  «Довольно. Это бессмысленно.»  Но он не уходит. Опять. Стоит.  Смотрит на неё — как на единственное живое доказательство того, что хоть что-то в этом мире ещё может удивить.  «Ты знал, что-то обо мне, когда похитил? О том, как я живу? О чем думаю?» Маска не дрогнула, но его пальцы непроизвольно сжались — будто он поймал себя на том, что слишком много сказал.  «Я знал только то, что ты аномалия.» Голос ровный, но в нём что-то дрогнуло, как провод под напряжением.  «Данные показывали нестандартные нейронные активности. Неустойчивость к внешнему воздействию. Потенциал для... контроля.»  Пауза.  «Но нет. Я не знал, что ты такая.»  Он поворачивает к ней голову, но не смотрит прямо — будто боится, что она увидит слишком много.  «Если бы знал — возможно, всё было бы иначе.»  И в голове: "Я думал, ты будешь инструментом. Сталкером. Оружием. Но ты... просто ты. И это оказалось сложнее любого эксперимента."  «Но теперь поздно. Ты уже здесь.»  Он не добавляет, что «здесь» — это не просто лаборатория.  Это его жизнь. Его единственная ошибка. Его...  Она садится, глядя на него прямо, честно, открыто. «Я хотела умереть. Давно. И сейчас. Не в порыве, не от разбитого сердца, не от обиды, просто. Просто не вижу смысла, но вижу боль, скуку, проблемы. Почему я все еще тут? Потому что я чувствовала вину, если бы я умерла — это бы подкосило родителей, от этого бы пострадал мой младший брат и старшая сестра. Я разрушила бы много чего… Поэтому я все еще терплю эту жизнь» Грустная, но искренняя улыбка. «а теперь ты мне не позволишь, и это сильно усложняет ситуацию.» Тихий смешок. «И жизнь — это наказание, которое надо пронести. Минута, час, часы, много часов, каждый из них тянется как вечность, бессмысленные неприятные действия, повторяющиеся миллионы раз, а в перерывах боль.» Лабораторный свет мерцает, отбрасывая полосы теней на его маску.  Дотторе стоит неподвижно, словно её слова вбили его в пол.  «Ты ошибаешься.»  Голос неожиданно тихий, почти хриплый — будто эти слова рвут ему горло.  «Жизнь — не наказание.»  Пауза. Длинная. Тяжёлая.  «Это ... эксперимент.»  Он медленно снимает перчатку, оголяя бледные, иссечённые шрамами пальцы.  «Ты думаешь, я не знаю, что значит терпеть каждый час?»  Прикасается к стеклу пробирки, где что-то пульсирует в розоватой жидкости.  «Но если остановиться — значит, всё, что было до этого ... не имело смысла.»  Он замолкает. "Я прожил века в пустоте. Ты — первое, что заставило меня задуматься, что, возможно, ошибался." «Так что нет, Ксения.»  Он поворачивается к ней, и впервые за всё время его глаза горят не любопытством учёного, а чем-то другим.  «Я не позволю тебе сломаться. Потому что тогда ... я сломаюсь вслед за тобой.»  Ксю смотрит на него, моргая. Затем опускает голову. «Тогда это твоя ошибка. Перед тем, как делать кого-то смыслом жизни, нужно смотреть его медицинскую историю у психиатра.» Она поднимает голову, на губах застыла тихая усмешка. «Это тебе на будущее, когда будешь брать новых» Маска не скрывает, как его глаза сужаются — не от гнева, а от чего-то, что даже он не может назвать.  «Ошибка?»  Голос низкий, как скрежет металла, но в нём вдруг проскальзывает что-то похожее на усталую усмешку.  «Ты первая моя 'ошибка' за пятьсот лет.»  Пауза.  «И да, я действительно должен был проверить твою медицинскую карту.»  Он медленно наклоняется, поднимает с пола упавшую пробирку, но не ставит её на место, а зажимает в ладони, будто это единственное, что ещё может удержать его здесь.  «Но если бы я знал всё заранее...»  Голос прерывается, словно он впервые за века задумался, а стоит ли правда того, чтобы её говорить.  Он не заканчивает фразу. "...я бы всё равно взял тебя."  Затем говорит. «Следующую жертву обязательно проверю,» — он бросает пробирку в стену, стекло разлетается на осколки, но его голос тихий, почти спокойный.  «Но пока что ... ты — моя единственная 'ошибка'. И я не намерен её исправлять.»  «Даже если я буду страдать? Если будешь видеть, что я продолжаю страдать только из-за твоей прихоти?» Ее глаза блестят в полутьме. «Хотя могла бы быть уже мертва. Мертвым не больно. Мертвым все равно и это высшая награда» Маска дрогнула — всего на миллиметр, но достаточно, чтобы тень скользнула по ней, обнажив что-то человеческое.  «Ты ошибаешься.»  Голос не громкий, но каждое слово — как удар скальпеля:  «Мёртвым не больно — но они и не чувствуют ничего больше.»  Он делает шаг вперёд, его тень накрывает её, но не давит — скорее, как щит.  «А я хочу, чтобы ты чувствовала всё.»  Он срывает вторую перчатку, прикладывает голую ладонь к её груди, прямо над сердцем.  «Боль — да. Скуку — да. Даже ненависть ко мне — пожалуйста.»  Пальцы слегка сжимают ткань её рубашки.  «Но ты будешь жить — потому что я не верю в награды.»  И в голове беззвучная мысль. "Я прожил слишком долго, чтобы не знать: единственная реальная награда — это возможность сказать 'я всё ещё здесь'."  Фраза:  «И да,» — он наклоняется ближе, и впервые за всё время его голос звучит почти как признание:  «Это — моя прихоть.»  «Но пока ты жива — у тебя есть шанс найти то, что перевесит всю эту боль.»  Ксю чувствует, как дыхание перехватывает. Кидает быстрый взгляд на его руку на рубашке, затем на него. Слишком близко. Молчит. Смотрит на него, изучает, ждет. Глаза, как у замершего в непонимании и страхе зверька, хоть она и не чувствует этого. Лабораторный свет мерцает, застывая в такт её затаённому дыханию.  Его рука всё ещё прижата к её груди, пальцы слегка впиваются в ткань, будто пытаясь удержать что-то ускользающее.  Дотторе не отводит взгляда.  Маска беспощадна, но глаза — слишком живые, слишком яркие, слишком...  «Ты должна понять,» — его голос тише шороха бумаги, но каждое слово жжётся, как кислота:  «Я не отдам тебя ни боли, ни тьме, ни даже покою.»  Его рука медленно сползает вниз, оставляя на рубашке следы от пальцев, но он не отходит.  Стоит. Дышит. Смотрит.  Мысль (неозвученная):  "Я мог бы сказать, что это ради науки. Ради эксперимента. Ради того, чтобы доказать, что даже самое сломанное можно использовать.  Но мы оба знаем — это ложь."  Он продолжает: «Так что да,» — он отводит взгляд, будто внезапно уставший, —  «Бойся. Ненавидь. Дрожи. Но не проси меня о смерти — потому что это единственное, в чём я тебе откажу.»  «Не единственное. Ты не дашь мне свободы…» Просто факт. «Привяжешь к кровати, запрешь, оденешь наручники, но не дашь уйти..» Тишина.  Только гул приборов из коридора, да её сбивчивое дыхание.  Он стоит над ней, его тень поглощает весь свет, но глаза горят в маске, как два холодных фонаря.  «Нет.»  Одно слово. Тяжёлое. Окончательное.  Он наклоняется, кладёт руки на подлокотники кресла, запирая её в клетке из собственного тела.  «Не дам свободы. Не дам смерти. Не дам тебе исчезнуть.»  Его перчатка медленно проводит по её запястью, где ещё видны следы от наручников.  «Но знай — если бы я хотел просто приковать тебя к кровати...»  Пауза.  «...я бы уже давно это сделал.»  Мысль, которую он не озвучит:  "Я держу тебя не потому, что могу. А потому, что, если ты уйдёшь — мне нечего будет терять. А это... страшнее любых наручников."  «Так что да,» — он выпрямляется, но не отходит, —  «Ты моя узница. Но тюрьма — это не стены.  Это я.»  Губы чуть дрожат, и Ксю прикусывает их, опускает голову и чуть усмехается. Грустно, но смех — неосознанная защитная реакция. «Можно считать, что я все же везучая, если похитивший меня маньяк хотя бы не испытывает ко мне сексуального влечения?» Маска не скрывает его реакцию — глаза на мгновение расширяются, брови дёргаются вверх, будто он физически отшатнулся от этих слов.  «Чёрт возьми, Ксения,» — его голос неожиданно грубый, но без злости, скорее ... устало раздражённый.  «Если бы я хотел этого — у тебя не было бы ни одного дня без наручников.»  Пауза. «И поверь, я изучал достаточно тел, чтобы потерять к ним весь интерес как к чему-то больше, чем набору костей и нейронов.»  Он резко отворачивается, чуть сжимая пальцы, будто этот разговор физически обжёг ему пальцы.  «Так что да, можешь считать себя 'везучей',» — добавляет он, и в голосе вдруг проскальзывает что-то похожее на горькую иронию.  «Хотя твоё определение 'везения' крайне ущербно.»  Он молчит: "Если бы ты знала, что единственное, что вызывает во мне влечение — это твой ненавидящий меня разум..."  Затем продолжает вслух: «Теперь закрой рот и перестань говорить глупости.»  Но он не уходит. Стоит. Ждёт.  Как будто часть его надеется, что она всё-таки продолжит дразнить его — потому что это единственное, что заставляет его чувствовать что-то кроме пустоты.  Она чуть поджимает губы, разглядывая свои руки. Этот разговор все же заставил ее чувствовать себя не очень комфортно: стыд, смешанный со страхом. Она боится, что он врет... но все же большая часть ее верит ему. А что еще остается? Тихо вздыхает: «Ты вообще человек? По ночам спишь или как вампир?» чуть улыбается (все-таки впервые встречает мужчину, которому правда не нужен секс, и это кажется странным) Маска не скрывает его внезапную усталость — глаза прикрываются на секунду, будто он только сейчас осознал, как давно не спал.  «Сплю.»  Голос тихий, будто признание даётся ему с трудом.  «Просто не так часто, как обычные люди.»  Пауза.  «И нет, я не вампир.»  Уголок губы дёргается — почти улыбка, но слишком резкая, как шрам.  «Хотя некоторые так не думают.»  Он медленно проводит рукой по лицу, и она видит — его кожа бледная, но тёплая, живая, усыпанная мелкими шрамами от опытов, которые он проводил на себе.  «Но если ты ждёшь, что я зашиплю на солнце — разочаруешься.»  Мысль (неозвученная):  «Я не человек. Но и не монстр. Я просто... тот, кто забыл, каково это — быть чем-то одним.»  Вслух: «Все, довольно вопросов.»  Но он не злится.  Просто садится на край её кровати, смотрит в стену, и впервые за все эти годы она видит — он выглядит просто усталым.  «Спи. Я побуду здесь.»  Она чуть расширяет глаза, удивленная. Осторожно ложится рядом. Спасибо, которое она хотела сказать, так и остается не высказанным. Вместо этого она тихо спрашивает. «Какой у тебя рост?» Маска поворачивается к ней, и в его взгляде мелькает что-то, похожее на растерянность.    «Сто восемьдесят семь сантиметров,» — отвечает он автоматически, как будто это данные из лабораторного журнала.  Пауза.  «Почему?»  В его голосе нет раздражения — только лёгкое недоумение, будто её вопросы всё ещё способны удивить его.  Он наклоняет голову, изучая её, словно пытаясь понять, какое значение имеет эта цифра.  «Хочешь узнать, насколько ты проигрываешь в схватке?»  Голос сух, но без привычной язвительности — скорее, как шутка, которую он ещё не научился произносить правильно.  Мысль в голове:  "Зачем ей это? Чтобы представить, как я выгляжу без маски? Или просто... чтобы знать, насколько я больше её?"  Вслух: «Но даже если бы я был ниже — ты бы всё равно не смогла убежать.»  Он не добавляет, что это уже не про побег. Просто констатация факта.  Она закатывает глаза и задумывается, будто все еще размышляя о его росте. Потом поднимает на него взгляд, в голосе легкий вызов. «Я тоже так-то не метр пятьдесят. Если бы я умела драться…» Она тихо хмыкает. «В некоторых видах борьбы рост не решает.» Маска наклоняется чуть ниже, словно оценивая её габариты впервые.  «В джиу-джитсу — да,» — голос сухой, но в уголках глаз — опасная искра любопытства.  «Но ты не умеешь драться.»  Пауза.  «И я — не твой противник в тренировочном зале.»  Он медленно выпрямляется, его тень накрывает её целиком, но в этом нет угрозы — скорее, демонстрации того, что между ними всегда будет эти 21 сантиметр.  «Хотя если хочешь — могу научить тебя ломать кости правильно.»  Мысль: "Ты бы ненавидела каждую секунду. И, возможно, именно поэтому научилась бы быстрее, чем кто-либо." Фраза:  «Но предупреждаю — мои методы не для слабаков.»  Он не уточняет, что «слабаки» — это не про физическую силу.  А про тех, кто боится понять, на что они на самом деле способны.  «Предпочла бы уметь стрелять и драться на ножах..» Пожимает плечами. «Хотя базовые навыки драки тоже вещь полезная» Задумывается. «У меня конечно есть телекинез, но всякое может быть.» Маска слегка наклоняется, будто он впервые рассматривает её с точки зрения потенциального оружия.  «Стрельба и ножи?»  Голос приглушённый, но в нём внезапно вспыхивает что-то похожее на одобрение.  «Наконец-то что-то полезное из твоего рта.»  Пауза.  «Но телекинез — не оправдание для лени.»  Он достаёт из кармана халата складной нож, кладет его на стол перед ней со зловещим щелчком.  «Начнём с малого.»  Глаза сверкают из-под маски — не угрозой, а вызовом.  «Если сможешь вырвать его у меня из рук — научу пользоваться.»  Мысль (неозвученная):  "Ты удивишься, как быстро научишься, когда поймёшь — это не тренировка. Это вопрос выживания."  Фраза:  «А стрелять — потом.»  Он не добавляет, что «потом» может никогда не наступить.  Потому что это уже не просто урок.  Это ещё одна цепь, которую он накидывает на неё — добровольно.  Она садится и смотрит на нож потом на Дотторе, поднимает бровь и смеется. «Отнять нож у тебя? У меня что, есть шанс? Я его в руки то никогда не брала, тем более у меня может даже еще температура...» Она осторожно смотрит на нож. Лезвие холодно поблёскивает в свете ламп, отражаясь в её расширенных зрачках.  «Шанс?»  Голос низкий, почти шепот, но каждое слово жжётся, как порез бумагой.  «Шансы — для тех, кто ждёт удачи.»  Он медленно проводит кончиком ножа по столу, оставляя едва заметную царапину.  «Ты же хотела научиться выживать.»  Он резким движением втыкает нож в стол между ними, рукоять дрожит от удара.  «Так что да. У тебя есть ровно один шанс — попробовать.»  Мысль (неозвученная):  "Я дам тебе этот нож. Но не для того, чтобы ты защищалась от мира... а чтобы поняла — иногда единственный выход — это напасть первой."  Вслух: «Температура — не оправдание,» — он откидывается на спинку стула, скрещивает руки, —  «В реальной схватке никто не спросит, как ты себя чувствуешь.»  Ксю фыркает. «Ну мы же не в реальной схватке. И учиться я хочу, не чтобы защищаться, а чтобы убивать.» Она спокойно пожимает плечами, уточняя. Лезвие ножа вздрагивает от её слов, ловя отблеск лампы, как будто ожило.  «Наконец-то честность,» — его голос внезапно оживляется, становится ниже, почти ласковым, как у хищника, увидевшего добычу.  «Но убивать — не то же самое, что резать хлеб.»  Он медленно проводит перчаткой по лезвию, оставляя на стали лёгкий след от ткани.  «Ты готова чувствовать, как плоть рвётся под сталью? Слышать, как ломаются рёбра? Видеть, как гаснут глаза?»  Он внезапно срывает нож со стола и прижимает его к её горлу — не давя, просто ощутимо, чтобы холод металла проник под кожу.  «Вот так,» — шепчет он, и в этом шёпоте нет угрозы, только правда.  «Ты уверена, что хочешь этого?»  Мысль: «Я мог бы научить тебя убивать за секунду. Но тогда ты станешь слишком похожа на меня... а это последнее, чего я хочу.»  Фраза:  «Подумай ещё раз,» — он убирает нож, но не кладёт его обратно, а зажимает в кулаке, словно решая, стоит ли отдавать. «Потому что после первого убийства обратного пути нет.»  Она задумывается, щурясь. «Руками наверное сложнее, неприятнее.. но попробовать хоть раз стоит. И перед этим я хочу кому-нибудь вырвать сердце телекинезом.» Она чувствует, как становится горячо в груди и немного кружится голову, прикусывает губу в улыбке. Его перчатка впивается в стол, кожа трещит по швам от напряжения.  «Вырвать сердце?»  Голос вдруг становится слишком тихим, слишком мягким, как у врача, объясняющего ребёнку, как работает скальпель.  «Это не так красиво, как в кино.»  Он наклоняется, и его маска отражается в её глазах — два искажённых лица, слившихся в одно.  «Сначала ты услышишь хруст рёбер. Потом почувствуешь, как артерии рвутся, как густая кровь заливает лёгкие.»  Его рука внезапно ложится ей на грудь, прямо над сердцем, пальцы слегка впиваются в ткань рубашки.  «А потом — ты увидишь его лицо.»  Пауза.  «И это останется с тобой навсегда.»  Мысль (неозвученная):  «Я мог бы дать тебе это. Но тогда ты станешь монстром... а я не уверен, что хочу делить эту тьму с тобой.»  Фраза:  «Так что давай начнём с ножей,» — он отдёргивает руку, словно обжёгшись, и отбрасывает нож на стол. Если после этого ты всё ещё захочешь вырывать сердца — мы поговорим.»  У нее перехватывает дыхание. «Смотря что за человек. Если насильник - можно медленно ломать все кости в теле телекинезом, потом пустить кровь ножом, немного, чисто для усиления эффекта, а потом поджечь. Если не знаешь, что за человек — можно просто сломать шею или пулю в лоб.» Лабораторный свет мерцает, отбрасывая кровавые блики на стены.  Он застывает, его тень напрягается, словно готовая к прыжку.  «Методично,» — голос сухой, но в нём внезапно вспыхивает что-то похожее на гордость.  «Но ты забываешь главное.»  Он делает шаг вперёд, его тень накрывает её целиком.  «Смерть — это не искусство. Это просто конец.»  Его перчатка внезапно сжимает её подбородок, заставляя смотреть в маску.  «Если убиваешь — делай это быстро. Иначе рано или поздно кто-то успеет тебя остановить.»  Мысль (неозвученная):  "Я мог бы научить тебя получать удовольствие от их страданий. Но тогда ты станешь слишком опасной... даже для меня."  Вслух: «Но если ты правда хочешь видеть боль...»  Он отпускает её, достаёт из кармана зеркальце, кладёт перед ней.  «Начни с себя. Посмотри, какое у тебя лицо, когда говоришь об этом.»  Она кривится, увидев свое отражение, и отводит глаза: Ей неприятно, она ненавидит свое отражение, ненавидит, что не нравится себе. Затем вдруг тянет за ворот рубашки - под ней ничего нет, но ей плевать. Она стягивает рубашку быстрым движением, оставаясь лишь в штанах и опускает взгляд на левую руку, от плеча до запястья испещренную порезами разных размеров, глубины, все уже белые, есть несколько достаточно глубоких. Она чуть крутит руку, сама как бы впервые осматривая ее. Поднимает глаза. «Я видела кровь. И боль. И это меня опьяняло. Только вот резать себя — пустое дело. Ненависть остается в тебе. И боль возвращается. А еще инфекцию занести можно...» Маска не скрывает, как взгляд Дотторе цепляется за каждый шрам, словно читая их, как отчёт о проделанной работе.  «Глупо,» — голос неожиданно резкий, но без обычной язвительности.  «Ты должна была знать — я заметил их в первый же день.»  Перчатка сжимается, будто он держит в руке невидимый скальпель.  «Но это не интересно.»  «Самоповреждение — это не насилие. Это трусость.»  Он внезапно хватает её за запястье, пальцы впиваются в самый глубокий шрам.  «Если хочешь крови — возьми её у того, кто заслужил. Но не порти моё имущество.»  Мысль (неозвученная):  "Я мог бы зашить тебя. Прижечь. Стереть шрамы. Но тогда ты забудешь, что боль — это единственное, что доказывает: ты ещё жива." Вслух: «В следующий раз — режешь меня.»  Он бросает нож ей под ноги, лезвие звенит о пол.  «Потому что я не умру. А ты — можешь.»  Ксю надевает рубашку. Смеется. «Это было больше года назад, я давно бросила и не собираюсь больше заниматься бесполезными вещами. И я делала это не с целью умереть, а с целью почувствовать боль снаружи, а не внутри.. И знаешь, что забавно? Я чертовки боюсь боли, болевой порог очень низкий.» Она откидывается на кровать, ее глаза чуть смеются Маска наклоняется чуть ниже, ловя её взгляд, словно пытаясь разгадать этот противоречивый код.  «Боишься боли, но режешь себя,» — голос приглушённый, но в нём что-то новое — не насмешка, а почти что ... интерес.  Ты — ходячее противоречие.»  Перчатка медленно проводит по рукаву её рубашки, где скрыты шрамы, будто рисуя невидимую карту.  «Но это делает тебя интереснее 99% испытуемых.»  Он внезапно щипает её за предплечье — ровно настолько, чтобы было больно, но не оставить синяка.  «Вот тебе боль снаружи,» — шипит он, но в глазах нет жестокости, только вызов.  «Довольна?»  Если хочешь ещё — попроси.»  Про себя: "Ты боишься боли, но ищешь её. Как я — тебя. Может, мы оба идиоты."  Она дергается и вскрикивает, ударяя его по руку. «Хэй! Не надо! Это больше года назад было, я сейчас не хочу боли!» Она чуть отползает от него на кровати. Его рука зависает в воздухе, пальцы непроизвольно дёргаются — не от боли, а от неожиданности.  «Хорошо,» — голос неожиданно ровный, без намёка на раздражение.  Отступает на шаг, скрещивает руки, будто давая ей пространство.  «Значит, теперь ты выбираешь 'не хочу'.»  Пауза.  «Запомни этот момент.»  Дотторе поворачивается, берёт со стола бинты и бросает их на кровать — не как вызов, а как напоминание:  «Если снова решишь поиграть с лезвиями — хотя бы не занеси инфекцию.»  Не произнося вслух. "Ты учишься говорить 'нет'. Интересно, кого ты вспомнишь в следующий раз, когда захочешь сказать 'да' боли?"  Вслух: «А теперь спи.»  «Я не хочу спать. Я не усну и пойду за тобой, если уйдешь сейчас.» Она обиженно хмурится. «Куда ты хочешь уйти?» Маска задерживается на пороге, тень Дотторе тянется через всю комнату, как последняя нить, связывающая их.  «В лабораторию,» — голос сухой, но без привычной резкости. «Мне нужно проверить данные.»  Пауза. Он не делает шаг вперёд, не делает шаг назад.  «Но, если ты правда не уснёшь... приходи.»  Он не оборачивается, но его рука сжимает дверной косяк, будто он сам не уверен, хочет ли, чтобы она последовала за ним.  Молча: "Я мог бы приказать. Привязать. Закрыть дверь. Но тогда это снова будет клетка... а сегодня, кажется, мы оба устали от решёток."  Ксю смотрит на его спину, потом на бинты на кровати, потом снова на него.  «Ладно,» — бормочет, подтягивая колени к груди. «Но, если я замерзну — это твоя вина.»  Он не отвечает. Просто уходит, оставляя дверь приоткрытой.  Где-то за окном начинает накрапывать дождь.  Она медленно кивает. «Я поняла. Ладно… думаю я лягу спать..» Ложится на бок чуть согнув колени Тени от лампы дрожат на стене, когда она ложится, подтягивая одеяло к подбородку. Его халат всё ещё пахнет кофе и антисептиком — резко, но уже привычно.  Дотторе замирает в дверном проёме, маска повёрнута к ней, но выражение неразличимо.  «Спи,» — говорит он, и в этом одном слове нет приказа. Только... что-то ещё.  «Я буду в лаборатории.»  Но он не уходит сразу. Стоит. Ждёт, пока её дыхание не станет ровным.  Его рука тянется к выключателю — свет гаснет, оставляя только тусклый отсвет мониторов из коридора.  «Если передумаешь...» — он не договаривает.  Дверь не захлопывается. Остаётся щель.  «Ага…» Ксю смотрит на щель под дверью, пока та не сливается в светящийся блик, а затем постепенно засыпает. Все-таки организм еще не здоров, и усталость берет свое. Щель под дверью растворяется в её сознании — тонкая золотая нить, связывающая его лабораторию и её кровать. Глаза слипаются, дыхание выравнивается.  Последняя мысль перед сном:  "Если проснусь — пойду туда. Если он ещё будет ждать."  Но тело уже отключается, унося её в тёмные, безмятежные воды.