Не отпускай меня

Свет режет глаза.  Кровать пустая. Но тумбочке:  - Стакан воды  - Таблетка (уже знакомая, не снотворное)  - Записка:  "Тесты в 10. Не опаздывай."  Как будто ничего не было.  Ксю трогает подушку — холодную.  Встает, пьёт воду.  Зеркала нет, но она чувствует: - Красные глаза  - След от наручника на запястье  - Память о его руке в её волосах… Реальность или сон?  Быстро кладет в рот таблетку и запивает. Идет к раковине, чистит зубы, идет в туалет — все как обычно, на автомате. Просто день, обычный, такой же, как и все другие в этом месте. Затем выходит из комнаты по привычному маршруту идет в лабораторию, входит в лабораторию, привычным жестом поправляя рукав рубашки (чтобы скрыть след от наручника).  Дотторе не поворачивается, не здоровается. Только короткий кивок в сторону аппаратуры:  «Электроды. Свои места.»  Голос обычный — ровный, без намёка на вчерашнее.  Она молча подходит, крепит датчики.  - Ни слова о его коленях под её головой.  - Ни намёка на его пальцы в её волосах.  Только:  «70% мощности?» — деловой тон, будто спрашивает прогноз погоды.  Дотторе:  «80. Сегодня — точность.»  Впервые за день смотрит на неё.  Маска бесстрастна, но взгляд — тяжёлый, будто проверяет:  «Ты помнишь?»  «Ты сломаешься?»  «Ты боишься?»  Ксю держит взгляд. Не моргает.  «Без ремней?» — нарочито спокойно.  Пауза.  «Без ремней.»  «Что нужно сделать?» Дотторе не отвечает сразу.  Его пальцы скользят по панели управления, включая аппаратуру. Гул нарастает, голубоватый свет заливает комнату.  «Собери это.»  Он кивает на стол, где лежит:  - Разобранный механизм (что-то между часами и клеткой Фарадея)  - Десяток мелких деталей  - Лист с уравнениями (его почерк, жёсткий, без лишних штрихов)  «Без рук. Только телекинез. По инструкции.»  Пауза.  «Ошибёшься — начнём сначала.» Она смотрит на детали, потом на него.  «А если не ошибусь?»  Голос ровный, но в нём — вызов.  Дотторе:  «Тогда покажу, для чего это нужно.  Он отходит к своему журналу, оставляя её наедине с: задачей, которая явно не просто тест, тихим обещанием в его словах и цепью, которой уже нет, но которая всё ещё держит. И теперь почему-то еще крепче.  *** Ксю щелкает языком, переворачивая детали в воздухе. Винтик №4 слишком мелкий — теряется на третьем витке. Шестерёнка D застревает, будто нарочно. Пружина внезапно выскальзывает из ментальной хватки и со звоном падает на пол.  «Чёрт!»  Она зажмуривается, чувствуя, как голова раскалывается (83% нагрузки — экраны мигают красным). Дотторе молча фиксирует каждую ошибку  Время уплывает, а механизм всё ещё похож на металлолом  (Через час и 17 минут)  «Хватит.»  Он выключает аппаратуру. Подходит, поднимает пружину с пола.  «Ты специально игнорировала схему?»  Голос без злости. Холодный интерес.  Ксю вытирает лоб. Дрожит. Но не сдаётся.  «Ага, конечно. Я обожаю тратить три часа, чтобы насолить тебе.»  Тычется пальцем в инструкцию.  «Здесь шаг 12 — бред. Эти детали не стыкуются!»  Дотторе внезапно берёт её за запястье. Не больно. Точно.  «Потому что шаг 12 — проверка. Я ждал, когда ты перестанешь слепо слушаться и скажешь это.»  Бросает на стол новый чертёж. Упрощённый. Правильный.  «Теперь соберёшь за 20 минут. Руками.»  Теперь она может собрать механизм быстро — интересно, зачем он нужен?  А ещё… его хватка на запястье. Почему так знакомо?  *** Ксю хватает упрощённую инструкцию, щёлкает языком, но уже без прежней злости.  «Ну хоть это можно собрать без магии...»  Пальцы быстро перебирают детали: шестерёнки встают на место с удовлетворяющим щелчком, пружина больше не выскакивает, будто наконец поняла, кто тут главный и винты закручиваются ровно, без перекосов.  18 минут — и механизм готов.  Она откидывается на спинку стула, вытирая легкий пот со лба.  "Всё. Следующий тест — чтение мыслей? Или полёт на Луну?"  Голос усталый, но в нём пробивается привычная колючка.  Дотторе берёт механизм, проверяет соединения. Кивок.  «Неплохо. Для первого раза.»  Ставит устройство на стол — и включает.  Голубой свет заливает комнату. Из центра вырастает проекция — карта здания, но с отметками, которых она раньше не видела:  Красные зоны — лаборатории с опасными материалами, синие линии — ее обычные маршруты, и жёлтый путь — от ее комнаты к неизвестной двери в дальнем крыле.  «Это твой вариант побега.»  Голос спокоен, но в нём — вызов.  «Если хочешь — попробуй. Но учти: красное — не для людей.»  Ксю смотрит на карту. Сжимает кулаки.  «Ты серьёзно? Дал мне инструкцию, заставил собрать маяк, чтобы показать... дверь?»  Пауза.  «Это опять тест? Сколько их ещё будет?»  «До тех пор, пока ты не поймёшь.»  Он выключает проектор.  «Сегодня — свободное время. Решай сама.» Он уходит, оставляя её с картой побега, пустотой в груди и вопросом: стоит ли верить ему вновь? Он ушел. Но она знает, что он следит. "А если я и правда уйдет? остановит." Она знает. Просто знает. Ксю снова смотрит на маяк: желтый маршрут. Вдруг встает. Нет мыслей. Или она их не слышит. Не хочет. Шаги тихие, она чувствует легкую дрожь, но идет. Идет вперед, коридоры, петляют, лестницы. Вот она достигла отделения, где есть другие ученые. Двери не заблокированы. (специально?) Дальше. Дальше. Тихо и быстро проходя как тень по коридорам, иногда окидывая взглядом обстановку. Здание огромное, с множеством коридоров и лестниц, отсеков, комнат. Без карты она бы не дошла и до выхода с этажа. Дверь. В конце коридора. Та самая, отмеченная концом маршрута на карте-маяке. Ксю замирает, оглядывается, прислушивается -- тишина. Он не пришел. Не остановил. Она дергает ручку, и дверь отворяется. Это запасной выход, скорее всего. Где-то в конце здания и безлюдный. Она делает шаг на улицу, и свет ослепляет ее. Она жмурится: небо покрыто облаками, похожими на дождевые, солнца не видно, но свет гораздо ярче чем в здании. Моргает, трет защипавший нос, закрывает за собой дверь и наконец понимает, что на улице. Но не на свободе: это территория исследовательского центра: где-то ходят люди, слышны голоса, работа машин и отдача приказов. Она чувствует растерянность. оглядывается, куда идти? Где выход? Идет вперед, проходя незамеченной словно тень, видит забор вдалеке: железный, толстый. Ворот не видно, они где-то там, где люди. Ксю идет просто вперед туда, где нет людей, просто наугад. Земля на территории голая, серая, изъезженная машинами. Но это улица, это небо, воздух который опьяняет, это мир. Реальный мир. Она чувствует, как начинает глубже дышать, мысли оживают, оживает желание бежать. Ксю срывается с места и бежит туда, где слышны люди, там должен быть выход, там должна быть свобода. *** Дотторе стоит у окна в верхнем этаже, его пальцы слегка касаются холодного стекла. Внизу, среди серых построек, мелькает маленькая фигура — Ксю, бегущая к забору. Его маска скрывает выражение лица, но в уголке губ играет тень чего-то, что можно принять за улыбку, если бы не её ледяная жесткость. «Беги, беги...» — шепчет он себе под нос, голос сухой, как осенний ветер. «Посмотрим, как далеко ты зайдёшь.» Он нажимает кнопку на пульте у окна. Где-то внизу раздаётся тихий щелчок — активируется система наблюдения. Камеры поворачиваются, следя за её движением, но не вмешиваются. Он отходит от окна, скрестив руки. В лаборатории тихо, только мониторы мерцают, транслируя её путь. Его пальцы барабанят по локтю — ритмично, почти задумчиво. «Интересно... выберет ли она прыжок через забор или попытается найти ворота?» Он знает оба варианта бесполезны. Забор под напряжением, а ворота охраняются. Но ему важно увидеть её решение. Важно понять, на что она готова ради этой иллюзии свободы. Ксю приближается к забору, её шаги замедляются. Она оглядывается, ищет слабое место. Дотторе видит, как её взгляд цепляется за груду ящиков у стены — возможную опору для прыжка. «Предсказуемо,» — бормочет он, но в голосе нет разочарования. Напротив, в нём звучит почти... одобрение? Он наклоняется к микрофону, его голос раздаётся из динамиков на территории, холодный и безэмоциональный: «Субъект К-017. Забор находится под высоким напряжением. Рекомендую прекратить попытки.» Он специально не говорит "вернуться". Просто предупреждение. Проверка. Дотторе наблюдает, как она замирает, затем резко отдергивает руку, едва не коснувшись металла. Её плечи напрягаются, спина выпрямляется — она оборачивается, ищет источник голоса. Камеры. Его. "Умница," — это слово так и остаётся невысказанным. Ксю замирает. Будто земля уходит из под ног. Причем не плавно, а резко, грубо, словно с частью плоти. Она стоит. Ветер треплет короткие волосы, тонкую лабораторную рубаху. И только одинокая горькая как деготь капля, подрагивая от ветра, скатывается к подбородку. «Сукин сын!» Она вдруг кричит. Так, чтобы он услышал, кулаки сжимаются до боли, мелкая дрожь ярости, обиды и боли, тупой и ноющей под ложечкой и между ребрами, проходит по телу. «Ты сказал, что я могу уйти! Ты. Сказал. Ты, сволочь, дал мне карту и маршрут. И сказал. Что я. Могу. Уйти!» Она отчеканивает каждое слово, ее голос ломается будто проволока. Надеется, что он слышит. Надеется. Хочет. затем оглядывается вокруг и просто садится на землю. Тонкую рубашку насквозь пронизывает холодный весенний ветер, босые ноги чуть болят от мелких камешков на земле и бега по ним. Ксю чувствует холод. Но ей плевать. И чувствует, как слезы вновь выступают на глаза, и до хруста стискивает зубы, подавляя их. Затем поднимает голову на небо, жадно впитывая в себя картинку: облака, высь бездонная и свободная как океан, живая, настоящая. Ложится на спину и не двигается. Не плачет. Не говорит больше ничего. Просто смотрит, тихо вдыхая холодный и свежий воздух. И чувствует, что все еще жива. Вот только к сожалению или к счастью? Где-то над ней, из динамика, вмонтированного в стену здания, раздается его голос. Сухой. Спокойный. Без тени насмешки.  «Я сказал — ты можешь уйти. Но не обещал, что это будет легко.»  Пауза. Ветер свистит в проводах, где-то далеко кричит птица.  «Ты выбрала дверь. Ты вышла. Теперь что?»  Его вопрос висит в воздухе, будто брошенный вызов.  Дотторе стоит у мониторов, скрестив руки. На экране — она, лежащая на земле, смотрящая в небо. Его пальцы слегка сжимают рукав халата.  "Почему не бежишь дальше?" — этот вопрос он задает не ей, а себе.  Потому что знает ответ.  Потому что она знает ответ.  Забор — смерть. Ворота — плен. Она свободна ровно настолько, насколько он позволил.  И это — худшая правда из всех.  Ксю не отвечает. Не вскакивает с криком. Не швыряет в камеру камнем.  Она просто дышит.  Глаза прищурены от света, пальцы впиваются в холодную землю.  «Я не вернусь,» — наконец говорит она, но так тихо, что микрофоны едва улавливают.  «Ты не заставишь.»  Он не нажимает кнопку. Не посылает дронов. Не отдает приказ охране.  Он просто ждет.  Потому что это — её выбор.  И если она решит лежать здесь до ночи — пусть.  Если решит идти дальше — он знает, где её перехватить.  Но если решит вернуться...  Тогда это будет её поражение. И его победа.  Но она не двигается. Холод пронизывает ее, ветер мягко сбивает жар с ее лица и тела, успокаивает, остужает Ксю чувствует, что жива, она чувствует мир вокруг, воздух, небо, ветер - они реальны, а значит и она реальна. И земля под ней реальна — она вводит пальцы в рыхлую сухую землю, чувствуя между пальцами ощущение камушек и песчинок. Она не сдвинется. Она не вернется. Лучше тут, на холодной земле под пронизывающим ветром, теребящим ее волосы, но тут. Не в той клетке. Не с ним. Она вспоминает. как вчера уснула, положив голову ему на колени и до хруста сжимает пальцы. «Монстр.» Тихо шепчет она и голос сливается с ветром. Ветер стихает на мгновение, будто прислушиваясь к её шёпоту. Где-то вдали слышен гул двигателей — это патруль объезжает периметр. Но никто не идёт за ней.  Никто.  Дотторе не отвечает. Не спорит. Не доказывает.  Только тишина. И холодная земля под её спиной.  Он видит её на мониторе.  Видит, как её пальцы впиваются в грунт, как губы шевелятся, произнося то, что он точно слышит.  Но он не реагирует.  Потому что это тоже тест.  «Ты выбрала свободу? Хорошо. Посмотрим, сколько она продлится.»  Его рука почти тянется к кнопке вызова охраны.  Почти.  Но он отпускает.  Ксю закрывает глаза.  Солнце уже клонится к горизонту, и холод становится осязаемым.  «Я не вернусь,» — повторяет она про себя.  И она вдруг понимает:  Он не остановил её. Не запер. Не приказал вернуться. Он отпустил.  Но свобода ли это, если ты всё равно в клетке?  Дотторе ждёт.  Потому что знает:  Если она встанет и пойдёт назад — она его. Если останется — она всё равно его.  Потому что даже эта свобода — его дар. И она это знает.  Но Ксю лишь закрывает глаза. не двигаясь. Дыхание выравнивается. Лишь легкая дрожь от холода, но она ее игнорирует. Не спит. Просто лежит. Тени удлиняются. Последний луч солнца скользит по её лицу и гаснет.  Она не шевелится.  Только лёгкое облачко пара от дыхания выдаёт, что она ещё не превратилась в одну из тех каменных фигур, что стоят в его лаборатории.  Дотторе больше не смотрит на мониторы. Вместо этого методично записывает в журнал:  "Субъект К-017. Предел выносливости — 4 часа 37 минут при температуре +5°C. Отказ от возврата. Отказ от борьбы. Выбран пассивный протест."  Перо ломается у него в пальцах.  Он этого не замечает.  *** Дождь начинается неожиданно.  Сперва одна капля. Потом вторая.  Холодные, тяжёлые, как слёзы того, кто никогда не плачет.  Она вдыхает резче — но не открывает глаз.  "Пусть."  Его пальцы замерли над кнопкой обогрева территории.  Нажать? Не нажать?  Внезапно он резко отшвыривает пульт.  Стекло разбивается о стену.  «Довольно.»  Его тень накрывает её раньше, чем звук шагов.  Он стоит над ней, не касаясь, не говоря ни слова.  Дождь стекает по его маске, как будто она тоже может плакать.  Ксю чувствует его. Знает, что он здесь. Но не смотрит.  Только шепчет в мокрую землю:  «Уйди.» Но Дотторе не уходит.  Вместо этого снимает лабораторный халат и накрывает её.  Молча.  Она впервые делает что-то: резким движением отшвыривает от себя его халат как отравленный. Садиться. В сумраке почти не видит Дотторе, но все же она видит его фигуру. Пальцы впиваются в землю, но она молчит. И не двигается. Только чувствует, как пальцы плохо слушаются, онемев от холода и дождь насквозь промочил ее одежду и волосы. И все тело горит от холода, а мышцы сводит. Но сейчас ей плевать. Халат падает в грязь с глухим шлепком.  Дождь тут же проглатывает его, превращая в бесформенную тень.  Она сидит, дрожа, но не от страха. От ярости. От упрямства. От того, что даже сейчас — он считает, что имеет право решать.  Он не поднимает халат.  Не наклоняется.  Просто стоит, как стена, как скала, как всё, что в её жизни было нерушимым и ненавистным.  «Ты умрёшь,» — говорит он наконец.  Голос без злости. Без угрозы. Констатация факта.  Смех Ксю рвётся из горла хрипло, как крик вороны.  «Ну и что?»  Глаза горят в темноте — не от слёз, а от презрения.  «Ты думал, я испугаюсь? Что буду умолять? Что скажу — верните меня в клетку, только не дайте замёрзнуть?»  Пальцы впиваются в землю глубже, будто она может удержаться за этот мир только так.  А от жара и боли слезятся глаза. Или это слезы.. Она уже не понимает. Дотторе молчит. И внезапно срывает с себя перчатки.  Голыми руками хватает её за плечи.  «Нет,» — шипит он, и в его голосе впервые — что-то живое. «Ты не умрёшь так. Не здесь. Не просто так.»  Она бьёт его. Царапает. Кусает. Но он не отпускает. Несёт обратно.  А она кричит, орёт, проклинает —  Но тело её уже обмякло, преданное холодом.  Изо всех сил пытается вырваться, ударить его, сделать больно. Но мышцы с трудом слушаются, все тело дрожит и горит от озноба, в голову будто ударяют молотом, горло горит, и сил почти нет. Она постепенно прекращает борьбу, обмякнув на его руках, в полу бреду продолжая шептать «Зачем, зачем, зачем? Зачем ты меня обманул? Почему сказал, что я свободна? Зачем?» Она чувствует, как голос хрипит и ломается, в ушах звенит, а тело будто окунули в кипяток. Но её слова впиваются в него острее, чем ногти в кожу.  «Зачем?»  Он не отвечает.  Проносит её по тёмным коридорам, мимо закрытых дверей, мимо молчаливых камер.  Кладет её на кушетку в лаборатории. Не на кровать. Не в клетку.  На холодный металл, под ослепительные лампы.  «Потому что ты никогда не была свободна,» — наконец говорит он.  Голос тихий, безжалостный, как сталь скальпеля.  «Я хотел, чтобы ты поняла это сама.»  Ксю смеётся.  Или рыдает.  Уже не разобрать.  «Ненавижу тебя,» — шепчет она, и это единственная правда, которая у неё осталась.  И заходится кашлем, смешанным с немой истерикой. Дотторе вводит ей препарат.  Не снотворное. Не обезболивающее.  Правду.  «Ты ненавидишь меня?» — его голос размывается в её сознании.  «Хорошо. Держись за это. Это всё, что у тебя есть.»  И Ксю проваливается в сон больше похожий на кошмар, 4 часа на холоде и под дождем сделали свое дело. Температура почти 40. Её сознание тонет в лихорадочном бреду.  Температура выжигает мысли дотла, оставляя только:  - Обрывки воспоминаний (мамин голос, брат, который ворует конфеты, школьная парта с царапинами).  - Тени лаборатории (синие перчатки, маска, холодные наручники).  - Его (всё тот же вопрос: «Почему ты не убежала?»).  Она мечется на кушетке, но её тело пристёгнуто.  Не потому что он боится, что она сбежит. А потому что боится, что она упадёт.  Дотторе не записывает данные.  Не наблюдает.  Просто сидит рядом, сжав кулаки, пока капельница медленно вытягивает жар из её вен.  «83% точности,» — бормочет он.  Это не про эксперимент.  Это про её шансы выжить.  Ей снится, что она снова бежит. Но на этот раз он не останавливает. Не ловит. Просто смотрит, как она исчезает в темноте. И когда она оборачивается —  Его нет.  Она просыпается с криком. Горло разорвано.  Тело мокрое от пота. Но живое.  На стуле рядом — он. Спит.       Она может попытаться убить его. Может снова убежать. Может просто заплакать. Но вместо этого она смотрит.  Впервые — по-настоящему — видит его.  И наконец понимает:  Он тоже в клетке.  *** Ксю чувствует, что голова раскалывается от боли, в горле пересохло и адски болит. Тянет руку к лицу, но понимает, что та пристегнута ремнями. Тихий стон срывается с губ, слезы наворачиваются на глаза, ей уже все равно, просто боль, сильная. Ей просто очень плохо. Слезы не падают.  Они застревают где-то между веком и кожей, жгучие и бесполезные.  Она пытается пошевелиться, но ремни впиваются в запястья, оставляя красные полосы.  «Дай... воды...»  Голос не её — хриплый, разбитый, как будто она глотала стекло.  Дотторе просыпается мгновенно.  Не от звука. Не от движения.  Как будто что-то внутри просто дернуло его за ниточку.  Его рука уже тянется к стакану, ещё до того, как он по-настоящему осознал её слова.  Он не поднимает её. Не помогает.  Просто прикладывает стакан к её губам, ровно настолько, чтобы она могла сделать глоток.  Вода холодная. Слишком холодная.  Она давится, но пьёт.  «Отпусти...»  Тихая просьба. Но она почему-то знает — он не сделает этого.  Дотторе ставит стакан. Поправляет капельницу.  Не смотрит ей в глаза.  «Нельзя.»  Не "я не могу". Не "я не хочу". Просто — "нельзя".  Как будто это закон вселенной, который не он придумал.  Она закрывает глаза. Боль не уходит. Но становится тише.  Где-то очень глубоко — обида.  Ещё глубже — понимание.  Они оба здесь заперты.  «Мне плохо…» Она чувствует, что плачет. Как ребенок, который просит маму, чтобы стало легче, забыв обо всем. Ей просто очень больно, и горло горит будто его изрезали, а глотать безумно больно «Пожалуйста, сделай что-нибудь…» Его рука замирает над ремнями. На секунду.  На вдох.  Потом — щелк — первый ремень отстёгнут.  Второй. Третий.  Он не говорит ни слова.  Дотторе поднимает её, как пустую гильзу, и усаживает на кушетке, прижимая спиной к своей груди.  Одна рука держит её за лоб. Другая — подносит к её губам стакан с новым лекарством.  «Глотни.»  Ксю не сопротивляется.  Не может.  Лекарство горькое, вяжущее, но через три секунды огонь в горле стихает.  Она вдыхает — впервые за кажется, вечность — без боли.  И плачет.  Тихо. Беззвучно. Как ребенок.  Его пальцы не вытирают её слёзы. Он не утешает.  Просто держит её, пока дрожь не стихает.  Потом осторожно возвращает на кушетку.  «Спи.»  Она засыпает, но впервые — не в одиночестве. Он стоит над ней, впервые — без блокнота.  А где-то в лаборатории тикают часы, будто отсчитывая что-то важное.  Она чувствует облегчение, хоть немного, сразу отключается на кушетке, может на час, может на сутки. Проваливается в сон как в черную воду — тяжело, без сновидений.  Дыхание выравнивается.  Мышцы разжимаются.  Даже бровь, всё это время сведённая в болезненной гримасе, расслабляется.  Дотторе не уходит.  Стоит у кушетки, скрестив руки, сжав зубы, будто сам борется с какой-то невидимой лихорадкой.  На столе рядом: разбитый стакан (упал, когда он слишком резко повернулся к мониторам), пустой шприц (второй, который он не стал использовать) и его перчатки (сняты. Почему?).  Через три часа он впервые за всё время садится.  Не на стул.  На пол, прислонившись спиной к кушетке.  Голова запрокидывается назад. Глаза закрываются. Всего на пять минут.  А где-то за окном уже рассвет — первый за эту долгую ночь.  *** Она спит долго, очень, капельница постепенно заканчивается. Последняя капля зависает на конце иглы, дрожит...  И падает вниз, в никуда.  Тишина.  Только ровное дыхание Ксю да тихий гул холодильников с образцами.  Дотторе не спит. Стоит у окна, сжимая в руке пустой флакон от препарата.  Взгляд упёрся в серое утро за стеклом, но видит что-то другое.  Возможно — её, лежащую на холодной земле. Возможно — себя, не остановившего её вовремя.  Возможно — просто цифры: 83% точности. 40°C. 17 минут на грани.  Её веки вздрагивают. Свет режет глаза, но она не щурится — слишком слаба даже для этого. Первое, что она видит пустую капельницу, свою рубашку и штаны чистые, сухие, аккуратно сложенные рядом и его спину, напряжённую, будто он забыл, как расслабиться.  Ксю не говорит ничего. Просто смотрит. На него. На дверь. На свои руки (следы от ремней уже бледнеют, но ещё видны).  Дотторе чувствует её взгляд. Не оборачивается.  «Ты продержалась 4 часа 37 минут,» — говорит вдруг. Голос ровный, но в нём что-то новое.  «Это... неплохо.»  Она морщится затем вдруг понимает — она почти без одежды (лишь трусы). та ее одежда промокла и пропиталась грязью. Ей все равно, но она понимает, почему было не так жарко, а теперь ей стало холодно. Она сдавленно кашляет, затем говорит. Почти просяще или капризно. «Мне холодно. И жестко. Я хочу в кровать.» Кушетка жесткая, тело немного ломит с непривычки. Она жмурится от света, решает не открывать глаз. Её голос царапает тишину, хриплый, но чёткий.  Дотторе замирает у окна. Плечи напрягаются — будто она бросила в него камень, а не слова.  Он поворачивается не сразу. Сначала кладет пустой флакон на стол. Поправляет маску (хотя она и так сидит идеально).  Только потом — медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха — оборачивается.  Его взгляд скользит по ней: бледная кожа, гусиная от холода, следы от ремней уже фиолетовые, как синяки, дрожь, мелкая, неконтролируемая.  Он не комментирует её состояние. Не называет её "невыносимой".  Просто снимает свой халат (второй, чистый, висящий на спинке стула) и накрывает её.  Не поправляет складки. Не касается кожи. Просто бросает ткань сверху, как бросил бы тряпку на окровавленный стол после вскрытия.  «Кровать — там,» — кивает в сторону двери.  Просто — "там".  Как будто это её выбор — лежать на жесткой кушетке или дойти до кровати.  Она кутается в халат, морщится: у нее нет сил даже встать, какое идти до кровати. В слух она не произносит ничего. Ладно, полежит тут. Она поджимает к себе ноги, сжимаясь в клубок под халатом, накрывает голову тоже, чтобы стало теплее. Закрывает глаза. Но не спит. Просто греется и тихо дышит. Халат пахнет им — резким антисептиком, горьким кофе, чем-то ещё, что она не хочет распознавать.  Она сжимается под тканью, как личинка в коконе, не желая превращаться в то, что ждёт снаружи.  Он видит это. Дрожь под тканью. Пальцы, вцепившиеся в рукава. Её дыхание — мелкое, частое, как у загнанного зверька.  Он должен был бы записать данные, сделать очередной тест или приказать встать.  Но вместо этого...  Он наклоняется, подхватывает её на руки — быстро, без предупреждения, как будто боится, что передумает.  Она легче, чем он ожидал. Его пальцы впиваются в её кожу слишком сильно (он не умеет держать что-то, не ломая). Она не кричит, но всё тело её напрягается — готова к удару, к падению, к боли.  «Тише,» — рычит он.  Не "не бойся". Не "я не уроню". Просто — "тише", как будто говорит это себе.  Ксю не отвечает. Только закрывает глаза, когда он переступает порог её комнаты.  Кровать — та самая, узкая, с жёстким матрасом, но всё же не кушетка.  Он кладет её грубо, как мешок с инструментами, но... Руки его разжимаются медленно, будто против воли.  Он отходит к двери. Не оборачивается.  «Спи,» — бросает через плечо.  И захлопывает дверь.  Она не спит, но лжёт себе, что это сон.  И где-то за дверью стоит он, сжимая кулаки, будто хочет их разбить. А где-то в лаборатории тикают часы, считая секунды до следующего эксперимента.  Но не сейчас.  Сейчас — только эта комната.  Эта кровать.  И халат, который всё ещё пахнет им.