наружу-изнутри

Каждую свободную минуту Вика косилась на телефон с кудрявым проводом, предусмотрительно оставленный на краю рабочего стола. Как бы ни был противен его тошнотворный звон, она ждала момент, когда тот, наконец, раздастся. Подвешенное состояние стало паранойей. Вика специально отодвинула телефон к самому краю огромного стола, чтобы услышать телефонный звонок откуда угодно: если она разминётся с кем-то из девчонок в коридоре, заглянет на первый этаж или, что вполне естественно, отбежит в туалет. Её подопечные решили, что Шалагинова, ответственно запираясь в своём кабинете, ночуя там, не покидая пределы здания, умом поехала от работы. Ещё и Новый год скоро — надо продумывать программу, организовывать банкеты. Так что её припаркованная возле «Вишенки» Тойота оставалась нетронутой, заносимая первыми снегами. Хуже всего было, когда телефон всё-таки звонил. Она сразу хватала трубку, произнося жеманное «Да, Виктория, слушаю», ожидая, что в динамике раздастся небрежная умасливающая речь, а потом всё внутри обрывалось — там звучал не его голос. — Нельзя же быть такой доверчивой дурой, — бурчала она себе под нос, с грохотом бросая трубку. В день, когда уже совсем отчаялась ждать, Вика решила с головой погрузиться в планирование новогодней ночи. Она смирилась: чуда не случится и, может, оно и к лучшему — не хватало ей ещё влюбиться, чтобы заиметь тысячи вытекающих проблем. Глядя на смету новогоднего банкета для одной немалоизвестной московской группировки, Вика тяжело вздыхала; кем бы она ни была сегодня — клеймо шлюхи останется с ней до самой смерти. А ведь помимо тёмного безрадостного прошлого Вику и девочек этажом ниже объединяло одно — тайная мечта, что всё-таки найдётся тот прекрасный диснеевский принц, который вытащит из борделя и героически увезёт в новую жизнь. Вика не могла отрицать: где-то в самой глубине сердца залегла надежда, что её героем будет Пчёла. Звонок. Пронзительный, жгучий, словно кто-то со всей дури давит пальцем на кнопку у двери. Вика едва ли не подпрыгнула, сердце сделало кульбит. Не принадлежащими ей руками она схватила трубку, теряя твёрдость в голосе, выдавила из себя: «Алло». Нет, не может быть всё, как в романчике. Не Пчёла это, а какой-нибудь толстый мужлан, который липким голосом объявит кругленькую сумму, в которую обойдётся поставка праздничной водки. — А это Виктория? Его голос даже через трубку умудрялся возбуждать. Кровь, приливая, защипала щёки, как мороз. — Да, — губы непринуждённо растянулись в улыбке, — Виктория Андреевна, «Вишенка». — Викусик, — протянул он, громко выдыхая в динамик, — это товарищ Пчёлкин. Узнала? Она принялась шарить рукой по столу в поисках пачки сигарет, отодвигая бумаги. В паузе разговора слышался уличный шум. И она воображала, как он в пальто цвета Camel стоит в обшарпанной будке где-то на Тверской: снаружи идёт снег с дождём, гоняя суетящихся москвичей, а Пчёла, ёжась от холода, прижимает ухом трубку к плечу, быстро прикуривает и выдыхает дым прямо в динамик. Пусть она не может быть рядом, пусть её мечте спрятаться от зимней стужи с ним в тесной ободранной будке не суждено сбыться прямо сейчас — но так хочется иметь хотя бы толику сопричастности к нему. Она закурила, блаженно прикрывая глаза и продолжая держать паузу столько, сколько могла — даже шлюхе можно помечтать. Хотя бы немного. — Узнала. «Как же я ждала тебя». — Я тут немножко забегался по работе и… — чуть ли не мурлыкал он, отчего та беззвучно захихикала, — решил, так сказать, воспользоваться твоим предложением и заглянуть к тебе на огонёк. — Да-да-да, — услужливо тараторила она, пока Пчёла не рассмеялся прямо в трубку. — Когда удобно? — В любой день. — Ух ты, я настолько желанный гость в «Клубничке». Даже через расстояние и невозможность видеть его Вика растворялась в этом чарующем голосе. Таяла, как сахар на языке. — В «Вишенке»… — Ох, голова — дом советов, Викусь, пардоньте вашего верного слугу. Она беззвучно смеялась пока не почувствовала, как обгоревший фильтр истлевшей сигареты обжёг пальцы. — Да когда хочешь приезжай. — А давай завтра. — Попозже? Пораньше? Освобожу для тебя самую лучшую комнату. — Даже так! В часиков десять пригоню. — Буду ждать. Молчание. Она застыла с трубкой в руке, глупо улыбаясь. Так не хотелось прощаться. А звук обрывистых гудков прямо сейчас бы стал самым страшным в её жизни. Она заворожено слушала его отрывистое дыхание секунд десять. — Ну чё, пока, Викусик? — Эм-м-м, — протянула она, наматывая на палец пружинистый провод телефона, — угу, пока! Злосчастные гудки. Вика зажмурилась. Из милой мечтательной девицы она превратилась в фурию, швыряющую трубку о столешницу. И как теперь ей уснуть ночью?

***

На следующий вечер в «Вишенке» был настоящий аншлаг. Пятница. Полуголые девочки работали на износ, танцуя перед московской братвой. Те, кто был рангом поменьше — несимпатичные, услужливо разносили им выпивку. Приглушённые басы из запертой двери в випзал. Вика и три её самые лучшие девчонки ждали желанного гостя в полном молчании. Как управляющая сим балаганчиком, она восседала на диванчике, медленно курила. Напомаженные нимфы, продавшие тела в рабство «Вишенке» стояли под блуждающим дешёвым светом. О подробностях их миссии девочки не знали, Вика лишь сказала, что их клиент – очень важная персона для заведения. А большего им знать не обязательно. Она же с наваждением ждала этой встречи, одев новенькую кожаную куртку из-под которой выглядывала бордовая кружевная комбинация. — Викуся! Он появился в дверях, жестом распрощавшись с охранником. На нём то самое пальто цвета Camel, которое она так живо рисовала в своём вожделенном воображении все дни. Вика подскочила с дивана; девчонки же не шелохнулись, но губы их растянулись в рабочей приветливой улыбке. Однако Пчёла не сводил взгляда с Вики: как и в первую встречу, он театрально попросил её руку. Вика, подыгрывая ему, протянула ладонь. Пчёла, галантно улыбаясь, коснулся костяшек пальцев губами. Кажется, теперь это их приветственный ритуал. — Рад тебя видеть! – промурлыкал он так, что слышно было лишь ей. — О, мой дорогой, это взаимно, — расплылась Вика в сию же секунду. Он выпрямился, бегло оглянул комнатку с бордовыми обшарпанными стенами и с почти перегоревшей, мерцающей белым светом лампочкой. Вип-зала «Вишенки» больше походила на пыточные ЧК КГБ — Вика прекрасно понимала это, но пока что львиная часть бюджета бордельчика уходила на обеспечение крыши, а достать диваны с поношенной красной обивкой и установить сюда хотя бы подобие пилона стоило приличных средств. Но смутила Пчёлу далеко не обстановка. — А эти чё тут делают? – он брезгливо кивнул в сторону девчонок, даже не удостоив их взглядом. — Ну, так я же обещала тебе лучших, — она улыбнулась уголком рта. — Ой, пусть потеряются, — презрительно махнул рукой Пчёлкин. А Вика будто бы сама растворилась в воздухе, загипнотизированная его взглядом. Девочки не шелохнулись. Когда до Вики дошло, что гость изменился в лице, её словно вирус охватила та же злость и брезгливость: — Чё стоите? Идите! – рявкнула она, не глядя в их сторону. О том, что девушки оставили их наедине, Вика поняла по громкому хлопку двери, на миг впустившему в вип-залу шумные басы холла. Её пальцы всё ещё оставались зажаты в его ладони. — Присаживайся, поухаживаю за тобой. Вика опустила руку, указала на диван. Пчёла послушался. А она отправилась к импровизированному бару. По факту это был стол из дешёвого тёмного дерева с облупившейся лакированной поверхностью. В его ящик кое-как встроили древний маленький холодильник. — Виски, коньяк, водка... — Столичной, детка, — чиркнул он зажигалкой. Принявшись колоть лёд дедовским способом, она искоса поглядывала на него: как Пчёла прикуривал, как вальяжно протянул ноги на поверхность подиума для стриптиза. Пчёла был красив. Чертовски красив. Дело в молодости — наверняка он не сильно старше её, ведь ни разгульная жизнь, ни вредные привычки ещё не успели отразиться на его прекрасном мальчишеском лице. — Позволь спросить, почему ты выгнал их? – она занесла нож над глыбой льда. — Ну, потому что я к тебе, а не к ним, — быстро ответил он, откидываясь на спинку дивана. Ловко уложив в гранёные стаканы кусочки льда, Вика налила водки. И хоть она была трезвой, ноги уже подкашивались от осознания: они остались наедине, но почему-то Пчёла выбрал её общество, а не ожидаемые оргии с девицами. — Тогда должна напомнить вам о своих принципах, Виктор… — она прочистила горло, поделившись водкой. — …Павлович, — Пчёла тут же перехватил запотевший стакан и занёс его, чтобы чокнуться. Сев рядом на достаточно далёкое расстояние, она замерла со стаканом в руке и произнесла серьёзно, тоном, не терпящим никаких возражений: — Виктор Павлович, я не сплю с мужчинами. Даже ради крыши своего бизнеса. — Так выпьем за непопранную честь Виктории Андреевны, — явно развеселился он. Любой другой уже давно получил бы в нос кулаком. Но только не Витя Пчёлкин. Они чокнулись, осушили ледяные стаканы до дна. А дальше её охватил ступор такой, что она даже не осилилась бы закурить. Все органы чувств слились воедино: Вика услышала, как складки его пальто с шорохом коснулись подушки. Холод здесь стоял адский, раздеваться без нужды – себе дороже. Снова щелчок зажигалки. Перед глазами всё заволокло дымом его сигареты. Она спиной чувствовала, как он рассматривает её профиль: затылок буквально пылал. Вика продолжала сидеть словно заколдованная, почти не дыша, как когда-то… в «Интернационале»… со своим первым бандитом. — Честно сказать, — придыхание, затяжка, завеса сигаретного дыма, — я приехал сюда, — она вздрогнула, когда ощутила, как его пальцы коснулись её и принялись водить по кожаной куртке незамысловатые узоры, — чтобы любоваться тобой. — Любуешься? — голос Вики дрожал; она так не осмелилась обернуться. — А это здесь зачем? – периферийным зрением она увидела, как он указал на шест. — Для танцев, — прокашлялась. — Умеешь? – выдохнул он. — Обижаешь, — вдруг она осмелела, хотя чувствовала, как коленки продолжают дрожать. — Станцуешь для меня? Картинка того, что произойдёт дальше, нарисовалась чётко. Она наконец-то обернулась к Пчёле. Всё это время он смотрел на неё, только сейчас его взгляд стал более призывным. Пальцы его чиркали зажигалку; на секунду там вспыхивал огонь и тут же исчезал. Это значило лишь одно: пан или пропал — она не могла отказать Пчёле. Потому что отрицательный ответ может принести плохие последствия. — Только под мою любимую. Вика пыталась устроить ему подобие игры. Хотя здесь очевидно, кто всегда будет выигрывать, а кто поддаваться — он прощупывал её и, узнав достаточно о её принципах, ломал их об колено. — Давай по-взрослому. Настоящий стриптиз, — снова закурил. – До трусиков, детка. Её словно окатили ведром ледяной воды. Роли в этой игре распределены. Она не прыгнет выше своей головы, оставшись для него всего лишь шлюхой. А Вика так и будет заглядывать ему в рот в надежде на то, что вдруг когда-нибудь всё изменится. — Договорились, — прошептала она одними губами и, оставаясь зажатой, встала с места. Он продолжал раздражающе чиркать зажигалкой. Вика подошла к старому виниловому проигрывателю, нашарила сбоку пластинку. Необходимо собраться. Унять дрожь в коленях. Она продолжала вертеться на шесте, когда никто не видит, и предпочитала делать это в укромном месте — здесь. Просто нужно танцевать так, будто она одна, будто никого тут нет. Вика едва ли не уронила пластинку, медленно устанавливая её. Не поднимая головы, она собиралась с силами. Стало настолько волнительно, что даже закусила губу. После помех раздались знакомые аккорды. — Ого! – зааплодировал он. Вика взглянула на него. Пчёла устроился совсем вальяжно, широко раздвинув ноги, зажал губами сигарету и принялся расстёгивать пуговицы пальто. «Здесь нет его, здесь ты одна!» — твердила она себе. Вика никогда не дрожала перед выступлениями. Всё-таки она танцевала с малых ногтей перед публикой, но этим фактом не любила гордиться. Отец прожужжал ей все уши тем, как гордится её талантами. Сейчас особенно горько вспоминать, как она танцует перед всей семьёй в украшенной разноцветными гирляндами зале. Или, как любила громогласно говорить учительница на классных часах, — на сцене огромного ДК перед всей Республикой. Тогда это были народные танцы и многотысячная толпа… Но обыкновенная публика резко сменилась на бандитов. И эти зрители ушли, оставив одного, самого страшного персонажа – рэкетира. В которого она влюблялась. Она почти не слышала музыки, но прекрасно знала каждую нотку этой песни Жени Белоусова. Дрожь её рук вдруг обратилась неведомой силой, с которой она сорвала с себя куртку и кинула в угол. Необъяснимая ярость охватила Вику, правда, со стороны это больше походило на страсть. И Пчёла, видимо, обманулся — присвистнул. Вика взошла на подиум и задвигалась в такт музыке. Он не любит тебя нисколечко У него таких сколько хочешь Отчего же ты твердишь, девчоночка Он хороший, он хороший? Ей казалось, она делала всё слажено, чётко попадая в ритм. Хотя в её сознании эта комнатка превратилась в туман, слившись с сигаретным дымом. Во всём мире осталась только она, этот танец и… её воспоминания о той роковой зиме. В реальности она кружилась перед бандитом у шеста под рвущий вокал попсовой песни, а мысленно — была среди заледенелых гаражей. Дорога в школу лежала через огромный кооператив, буераки, окраины. Её всегда провожал Стёпка из параллельного класса. Чушпан чушпаном, но на хорошем счету у ребят, что крышевали их район. И, когда она сошлась с Витей Сивым из Хади Такташа, Стёпа, взирая на неё своими большими зелёными глазами, уговаривал её порвать с ним. Да-да, примерно так, как Белоусов, обращаясь к своей лирической возлюбленной: Ты не знаешь его ни капельки, Будет поздно, когда заноешь, Только с виду он мальчик-паинька Никакой он не хороший. Она задрала свою комбинацию выше, чтобы поудобнее раздвинуть ноги. А в глазах её – туманы, стекло. Ведь душа её там, среди гаражей, в морозном дне. Когда они со Стёпой свалили со сдвоенной литературы, с читки «Войны и мира». Душа её в том роковом моменте, когда она выбрала не того. И совершила фатальную ошибку. Семнадцатилетняя Вика остановилась среди дороги, так резко, что Стёпка, пытаясь остановиться следом, поскользнулся, чуть не упал. Выставив руки перед собой, Стёпка едва ли балансировал на скользком участке, где, видать, утром каталась малышня. А Вика так часто и волнительно дышала — тот только пар изо рта ловил. — Ты не понимаешь, вообще ничего не понимаешь. Глупый ты, Стёпка, дурак. У меня уже нет пути назад. Если меня отошьют… я буду… Не в силах высказать это отвратительное матерное слово, она упала на колени и заплакала. А Стёпка – следом за ней. Никогда она не забудет, как моментально стыли слёзы на морозе. Не забудет, как Стёпка несмело обнимал её плечи. Девчонка-девчоночка, тёмные ночи Я люблю тебя, девочка, очень Ты прости разговоры мне эти Я за ночь с тобой отдам всё на свете — Вся Казань уже знает. Неужели не видно, как на меня даже учителя в школе смотрят? Тогда на морозе она продолжала шептать это крамольное отвратительное слово. Ведь это было самым страшным страхом семнадцатилетней Вики. Стать этой самой. Стать «ебучкой». — И тебе со мной опасно скоро будет ходить, Стёп. Надо договориться с Витей, чтобы он меня хотя бы до школы подвозил теперь. Его робкие объятия она чувствовала кожей сквозь толстые одежды. — Да я застрелю их всех ради тебя! И её оглушительный истерический смех. — Весь этот Такташ! Все эти банды в городе! А потом она прервала его, злобно зашипела: — Не смей произносить это вслух, услышит кто — пиздец тебе. Она кружилась перед Пчёлой уже с обнажённой грудью, а в глазах её застыли слёзы. Как и тогда — в 89-м — она ощущала близость неотвратимого конца. Сейчас уже бояться нечего. Вика давно стала хуже, чем боялась. Фанфары отгремели. Запотевшая от танца, в одних трусиках, она феерично приземлилась к Пчёле на колени. Её желанный гость придвинул Вику к себе ближе. Заледенелыми, безжизненными глазами она заглянула в его опьяневшее лицо. — Достаточно по-взрослому? И осталась семнадцатилетняя она и Стёпка где-то на задворках воспоминаний – кричащие, напуганные, растерянные, ещё дети. Вика вернулась в липкую реальность, заволоченную непроглядным сигаретным дымом. — А ты не чувствуешь? Она вдруг обнаружила себя с раздвинутыми ногами, сидящей в открытой, даже довольно откровенной позе, не имеющей никаких намёков — вполне очевидно, что его член упирался ей в бедро. Вика, ёрзая, отодвинулась назад. Пчёла не шелохнулся. Лишь начал водить холодными, пропахшими табаком пальцами, по её ключицам. — Ещё никто так красиво не танцевал для меня, — сказал он пересохшим голосом. Пальцы его поползли ещё ниже. — И как ты оказалась в таком болоте? Сколько тебе лет? Вика усмехнулась. — Не поверишь, двадцать всего. Пчёла вытащил сигарету из пачки, прикурил. — И как ты стала… — Шлюхой? – Вика перехватила его сигарету, затянулась. И сделала вид, что ей тяжело даётся эта история. Легенда прямо. Хотя один процент её сопливой выдумки — чистая правда. — Приехала сюда из Казани поступать. На эконом в МГУ. Не получилось. Жить на что-то надо, домой ехать стыдно. Да и хотелось шмоток хороших, а не оборванкой ходить. Вот, ещё чуть-чуть и перевалит за один процент правды. Вика снова застыла с дымящейся сигаретой в руке. — Ну и привет, «Интернационал». Да, Боря меня сразу туда взял, на трассах не стояла. — И танцевать тоже Боря научил? – Пчёла затянулся сигаретой из её рук. — Не, я народница, — Вика снова погрузилась в ту часть воспоминаний, где она отплясывает народные танцы в конкурсах на республиканских ДК. — Чего? — С трёх лет батя водил на всякие танцы, народные. Она совсем поникла: погружаться в ту часть биографии – ножом по сердцу. — Да ты у нас талантливая девчонка, — Пчёла рывком прижал её к себе. Потянулся к уху. — Я помню, что у тебя очень строгие моральные принципы. Я очень уважаю их. Позволишь отблагодарить тебя за танец? Обещаю, будет приятно и даже без рук. Разрешишь? Не дождавшись чёткого ответа, Пчёла резко развернул Вику к себе. Она чуть ли не пискнула, понимая, что от его хватки на её чувствительной коже останутся синяки. Он прижался вплотную, не дав ей пространства для движения — она могла лишь дышать. О сопротивлении и речи ни шло. — Не бойся, а то не получится. Можешь даже глаза закрыть. Вика замерла, зажмурив глаза. И почувствовала, как он водит губами по её шее. Тело уже успело остыть после танцев, по коже прокатились мурашки. — Расслабься, расслабься, — тон его был спокоен, он слегка хлопнул её по спине. Почти по приятельски. Ей не было холодно. Почти обнажённая она тонула в кашемире его пальто, растворялась в тепле, обжигаемая горячим дыханием. Он не целовал, лишь касался, а внутри неё рождалась буря. Вика вонзилась ногтями в шершавую ткань, беспомощно царапая её. Она уже позабыла, что её бёдра плотно прижаты к его паху. Дыхание сбилось. Вика дёрнулась, но оставалась в его объятиях. — Не сопротивляйся. Чем сильнее она пыталась вырваться, чем жарче становилось. Нестерпимо хотелось поцеловать его. Вика закусила губу, зная, что позволить такой роскоши не может. Тогда принялась вихлять бёдрами, уже явно чувствуя его стояк. Он двигался в унисон ей. Вдруг Пчёла перехватил её ладони и завёл руки за спину, удерживая в таком положении. — Так будет лучше. Его голос уже казался бархатным, а плен — сладким. Все её уязвимые места запылали. Управляя ей, словно марионеткой, он откинул её корпус слегка назад. Вика оставалась с закрытыми глазами, лишь могла ощущать, как он касается этих мест губами: кончика уха, ключиц, сосков. Но до одного места, знала Вика, он не посмеет дотронуться ни пальцами, ни, уж тем более, губами. Вдруг Пчёла ослабил хватку. Но она так и осталась с заведёнными руками. Он зажал её волосы в кулаке, снова возвращая к себе. Вика застонала, продолжая кусать свои несчастные губы. А он двигался, нещадно потираясь о её промежность. И шептал: — Ты такая нежная и грязная одновременно. Но больше нежная. Затёкшими руками она вцепилась в его шею, часто задышала ему в ухо. — Ты только моя, моя нежная девочка, — продолжал шептать он. Не узнавая собственного голоса, она стонала, зарываясь в его волосы, потираясь щекой о его гладковыбритую щёку. «Нежная, нежная, нежная!» — пульсом бились эти слова у неё в голове. А сам он кусал, облизывал, снова кусал кожу её шеи. Она не чувствовала боли, чувствовала, что взорвётся, если он не даст себя поцеловать в губы. И внутри неё произошёл этот взрыв. Она вся затряслась, словно ударили током. Беспомощно рухнула в его объятия, зажимая в запотевшей ладони ткань его рубашки. Минута, две… Вика пыталась отдышаться. Даже в голове помутнело, как после рюмки водки. — Что... – не в силах выдавить ни слова… — что это такое ты сделал со мной? — Отблагодарил за танец. Всё перед глазами прыгало, когда он снял её с себя, усадив рядом. Её тело обмякло настолько, что она ощущала себя неживой, слишком расслабленной. Внутри всё странно пульсировало, а во рту пересохло. Пчёла встал, принялся расхаживать по комнате, молча собирая всю её одежду. Быстро, но бережно он укрыл её кожанкой. — Сигаретку? – непринуждённо спросил он, поправляя штаны. Вика ошарашено кивнула, не способная отойти от шока. Он вложил ей в рот сигарету и чиркнул зажигалкой. Никотин привёл её в сознание. Поняв, что бесполезно задавать вопросы о произошедшем Вика решила, что спросит у одной из своих девочек о своей неожиданной реакции тела. Укутав голое тело в куртку, которая уже успела напитаться холодом, Вике вдруг захотелось узнать о Пчёле больше. — Ну, а ты как стал… Он нахмурился, сначала не поняв её вопроса. А затем расслабился и, закурив, выпалил: — Рэкетиром? Бандитом? Бизнесменом? Просто с Сашей с детского сада вместе. Вопроса выживания в Москве не стояло. Мы отсюда, с окраин. Хотелось просто всего, много, сразу. А теперь — когда всё есть — не знаю, что дальше. Они продолжали курить в полном молчании, украдкой поглядывая друг на друга. — Викусь, а может ещё водочки?

***

В тот предрассветный час, когда охрана «Вишенки» под белые рученьки выводила смертельно пьяных, не связывающих двух слов мужиков, бережно усаживая их в автомобили под надзор трезвых водителей, с чёрного хода кабака раздавались песни. Пьяную публику это не удивляло, а вот работницы удивлённо переглядывались – их управляющая никогда не была замечена в такой беспечности. Всё понимал и Макс Карельский, выкуривающий вторую пачку за вечер подряд — ему голос Пчёлы был прекрасно знаком. — Мне малым-мало спалось, ой да во сне привиделось! — поочерёдно горланили пьяные вусмерть Вика и Пчёла. При довольно низких температурах Витя стоял на морозе в одной рубашке, а Вика куталась в его пальто. Макс то отворачивался, то, не в силах укротить любопытство, косился в их сторону. Будто бы вся публика знала, что Макса приставили этим вечером развозить Пчёлу по кабакам. — А есаул догадлив был!.. – горланила во всю Вика. Она была готова упасть, но старалась опереться на не менее пьяного Пчёлу, который глотал «Столичную» прямо из горла, не жмурясь. — Он сумел сон мой разгада-а-а-ать, — подпевал тот. Набрав воздуха в прокуренные лёгкие, Вика прокричала: — Ой, пропадёт он говори-и-и-ит!.. — Ой, говорит, твоя буйна голова! – загорланили они синхронно. А потом их песня окончилась оглушительным смехом. Оба смеялись издевательски, пьяным мозгом понимая, что за их концертом наблюдают десятки глаз. — Ой, Вик-тория Андреевна, — заикаясь, Пчёла поставил бутылку водки на ступеньки, — дайте я вас расцелую, брильянтовая ты моя! Он по-отечески поцеловал её сначала в одну, потом в другую щёку. — Ну что ж, прощаемся уже, товарищ Пчёла? — Не-не-не, — завис Витя, погрозив пальцем. – Надо спеть ещё раз, так сказать, на бис. Как там, в комнатке с тобой мы пели. «Казино, казино, казино!» — «Это музыка, песни, вино!» После их трогательного фарса, Витя взял бутылку водки и обратился к Вике: — Никуда я без тебя не поеду! Давай там, бери сумочку свою или что там у тебя, и поедем смотреть на Воробьёвы горы! Вика уже ринулась к двери, но Витя окликнул её: — Зай, пальто моё отдай, яйца все отморожу! Она быстро сняла пальто, швырнула Пчёле. Тот едва ли успел поймать его, качнулся, почти споткнулся о ступеньку, но удержался за перила. Оказавшись в коридоре, Вика облокотилась о стену. Было темно, шла на ощупь, спотыкаясь о пустые коробки. — Виктория Андреевна! Она чуть не отдала богу душу после этого резкого вскрика. — Фатима? Господи, сердце в пятки ушло! – щурясь, Вика не могла разглядеть одну из своих подопечных. — Вам нельзя же ехать с ним! Это юное создание казахских степей пыталось отговаривать её. Смешно! Пьяная Вика проигнорировала увещевания девушки. — Принеси лучше шубу мою, на втором этаже висит, на вешалке возле кабинета. — Как скажете. Вика потёрла виски — уж сильно разболелась голова. Облокотилась спиной о стену, тихонько сползла вниз, села на корточки, запустила ладони в волосы и взъерошила их – всё так пульсировало под черепной коробкой… — Если я щас отрублюсь, я никуда не поеду, — зачем-то сказала она вслух. Может, то, что сказала Фатима – знак свыше? Не стоит ей ехать с этим бандитом? Тем более в таком состоянии. У неё всё-таки мечта есть, рано умирать и лежать трупом в лесопосадке не хочется. Вика рухнула на пол, смяв своим сорока пяти килограммовым весом картонную коробку. Пытаясь зажать в руке картон, она вдруг заплакала: — Спи, дура, быстро засыпай! Но сознание так и не хотело покидать её. Вика продолжала беззвучно плакать. Страх так охватил её, что она не услышала спешных шагов Фатимы, а когда почувствовала каблук на своей спине, заорала, что есть мочи. — Простите, простите, Виктория Древна, тут темно так! – залебезила она своим высоким, почти детским голоском. Нащупав свою начальницу среди коробок, девушка подняла её на ноги. — Вы всё-таки поедете?.. — Шубу мне дала, — зло процедила Вика. Фатима послушно накинула норку на её плечи и проводила до запасного выхода. — Господи, королевна моя, сколько тебя можно ждать? Хватая её под руку, Пчёла не заметил на её лице потёков туши — обычное дело для пьянки.

***

— А дорога туда небыстрая, — констатировала Вика, лежащая на плече своего спутника. Она и Пчёла сидели на заднем сидении, вишнёвый Volvo 850 вёл невозмутимый Карельский. Водилу Вике очень нравилось доставать. Каждый раз, когда он косился зеркало заднего вида и задерживал там взгляд слишком долго, та бубнила: — Что зенки свои выкатил? Повырываю их! Пчёлу это веселило. — Как же он будет водить без глаз? В целом, состояние Вити можно было оценить понятием «максимальная кондиция». Вика оказалась покрепче и, что странно, трезвее. Но всё же водка раззадорила её не на шутку: в голове возник план. И она шаг за шагом шла его выполняла. Она чётко решила заполучить Пчёлкина этим утром. Сделать так, чтобы он запомнил больше, чем голую танцовщицу на шесте и девицу, которой странным образом сделал приятно. Вика хотела ещё – хотя бы малейший шанс остаться… в его сердце. Volvo гнал на бешеной скорости по заснеженной трассе. В руке Вика зажимала бутылку, в которой ещё оставалась водка. Спутник, на которого она положила глаз, уже лежал в ауте, едва ли не посапывая. Тогда она принялась время от времени подносить к его губам горлышко бутылки периодически вливая в него алкоголь. Мероприятие сие было рискованно – Пчёлкин мог вовсе отрубиться. Но Вика не унималась. Она расстегнула шубу и торчащую из под неё кожанку, задрала комбинацию, начала поглаживать засыпающего спутника по коленке. Ноль реакции. Вика зло закусила губу. Карельский же вдруг снизил скорость. Кассета кончилась. Не глядя, он нашарил в бардачке первую попавшуюся, вставил. Почему-то сейчас Вика решила, что водителя провоцировать не стоит. Заиграла весьма бодрая мелодия. Но тихо. Вика откинулась на сидение, сжала желваки, попыталась прислушаться. Американщина какая-то. Но бодрая — борзая, дерзкая. То, что нужно. — Ой, а чёй-то играет? — умасливающе произнесла она. Карельский купился. Брезгливо посмотрел на обложку и откинул подкассетник на пассажирское кресло. — Бон Джови какой-то. — А сделай, плиз, громче, качает-то музон. Карельский с кислой миной покрутил колёсико. А ладонь Вики поднялась выше, к бедру её засыпающего собеседника. Пчёла резко качнулся, хмыкнул, невидящим взглядом посмотрел на неё – будто та стеклянная была. Вика же не растерялась, прильнула к нему. — Пчёлкин, дорогой, так ласки хочется, — замурлыкала она, потянулась к уху и нежно зашептала: — Такой, как в комнатке, когда ты меня за танцы благодарил. Тот наконец среагировал. Медленно, словно заворожённый он положил руку на её колено. Тогда Вика совсем повисла у него на шее, зарываясь лицом в его волосы. То ли его рубило настолько, то ли ему просто на всё фиолетово стало – никак не реагировал. Но она – не из робких, потому осмелилась прильнуть губами к его шее, расстёгивая верхние пуговицы рубашки. Тот лишь тихонько постанывал. Ожидаемо, если бы Вика опустилась вниз, к груди, но губы её поползли наверх, к его щекам. Она зашептала: — А я настолько пьяна, что хочу украсть ваш поцелуй. Вы против? Пчёла покачал головой. Тогда она накрыла его губы своими, задрав ногу, почти усаживаясь на его бёдра. Тот не стал сопротивляться – пока Вика его целовала сидел смирно, не двигаясь. Но вскоре поддался на провокацию. Он ответил на её поцелуй, а через несколько секунд принялся затягивать её в более яросный и страстный. — М-м-м, а ты оказывается не спишь? – задыхаясь, шептала Вика. — Нет, не сплю, — его ладонь прытко оказалась на её груди, залезая под тонкую кружевную ткань комбинации. — Я вам не мешаю? – раздался резкий голос Карельского. — Да, — спокойно ответил Пчёла, призывно оглядывая Вику, — Можешь остановить машину и сходить поссать. Минут на десять. — Не понял, — переспросил Карельский явно недовольным тоном. — Макс, останови-ка где-нибудь и исчезни. Дай уважаемым людям… пространства, в общем, дай! Карельский резко дал по тормозам, даже не удосужившись посмотреть в боковые зеркала, да так, что зимняя резина засвистела, и свернул на обочину. Махом отодвинув своё сидение вперёд, вышел из тачки и хлопнул дверью, выполняя просьбу Пчёлы. Вика шаловливо улыбнулась своему спутнику; тот ещё плыл, судя по взгляду, но был настроен решительно. Его ледяная ладонь уже раздвигала её колени. — Ща, милый, ток сделаю погромче, — Вика потянулась к магнитоле. В тот момент Пчёла игриво шлёпнул её, — больно хороши эти Бон Джови. Woah, we're halfway there Woah-oh, livin' on a prayer — Ну ты и чертовка! В боевой готовности Вика села ему на колени, снимая трусики. Take my hand, we'll make it, I swear Woah-oh, livin' on a prayer Его рука бесцеремонно поползла ниже, а губы накрыли её шею. Но осмелиться выклянчить ещё один поцелуй Вика не смогла.

***

— Воробьёвы! Вику разбудил толчок в плечо. Она нехотя разлепила глаза и увидела перед собой недовольную рожу Карельского. Того, видно, тянуло спать. — Да, хвате! – Вика панибратски толкнула его в ответ. Макс не шелохнулся. Лишь минуту погодя вышел из машины, захватив пачку сигарет из раскрытого блока. Вика повернула голову вправо. Пчёла не спал. Но выглядел уже весьма протрезвевшим. Ещё сонная Вика спросила: — А водка ещё осталась? — Нету водки, — угрюмо ответил Пчёла. Тон ей этот не понравился. Светало. Небо уже потеряло черноту ночи, но о солнце не шло и речи. В столице наступал очередной зимний пасмурный день. — Ну, показывай свои Воробьёвы. — Ну пошли, — бесцветным тоном сказал он, и тут же в салон автомобиля ворвалась морозная стужа. Они вышли из Volvo, с грохотом закрыв двери. Ноги в сапогах-шпильках тонули в снегу. Пытаясь удержать равновесие, Вика махала руками в стороны, чтобы не провалиться в сугроб. Перед ними открылась масштабная панорама на Лужники и серые, заволоченные холодным туманом здания. Уже трезвеющая Вика так и не могла вспомнить, была ли она здесь вообще когда-либо. Если и была, то не по своей воле, а в глубочайшем пьяном трансе. — Ну, что ты хочешь мне тут показать? – скептически спросила она, подходя к белым перилам. Он быстро обмотал непонятно откуда появившийся шарф вокруг шеи, медленно закурил. Она ожидала, что Пчёла протянет ей сигарету, но тот с наглым выражением лица выдохнул облако дыма прямо ей в лицо. Та непроизвольно отвернулась, услышав его злое: — Я хочу тебе вмазать, тупая ты шлюха! Какого чёрта ты лезешь ко мне целоваться? Вот и настал час расплаты за волшебство, Золушка. Только вместо кареты – Volvo, а прекрасный принц на рассвете превращается в полного мудака, показывая своё настоящее лицо. — Может, приставишь ко мне дуло пистолета? – Вика плюнула. Набрав воздуха в лёгкие, повысила голос: — Или застрелишь? Крутой, блядь, дружочек Белого! Лёгким движением руки Пчёла достал Макарова из-под пальто. Дуло направил наверх, не глядя нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел, заставивший Вику вскинуть руки, зажав уши, и вскрикнуть. Тут же она заметила, как Макс выскочил с пистолетом наготове из-за машины. Убедившись, что это не Пчёлу стреляют, он отступил, будто и не было его здесь. Вот и тебе и помощник – не зря травила его всю дорогу сюда. Вика исподлобья покосилась на Пчёлу. — Захочу и пристрелю, – произнёс тот одними губами. Стало страшно. Закусив губу, Вика ругала себя за собственную беспечность и невероятно глупую развязку истории жизни, которая казалась ей кинематографичной. Она, кстати, могла бы тоже пристрелить Пчёлкина, как и ненавистного Турбу когда-то. С её прытью девки в Казани бы перед ней преклонялись, а она… просто сбежала в Москву, проделав такой сложный путь, чтобы её как суку застрелили на смотровой площадке. — А ты мне нравился, Витя Пчёлкин, — горько, без всякой надежды, произнесла она. Он тут же рассмеялся, опустив Макарова. — Господи, не буду я в тебя стрелять, дурочка! Чего ты так напрягаешься? Я ж шучу! Вика развернулась на сто восемьдесят и со всей дури побежала прочь. Что она хотела сказать этим выпадом, не понимала. Просто её раздражало такое безалаберное отношение. Сколько бы мужиков её не трахало, внутри всё ещё живёт гордость. В несколько шагов Пчёлкин настиг её, схватил за локоть и повалил на снег. Та, крича, вцепилась в его пальто и со всей силы кувыркнулась в сторону. Конечно, минут пять спустя, она пожалеет о своей выходке, а пока они летели с горки, ойкая от кочек и сломанных веток, попадавшихся на пути их спинам. Наконец, они приземлились в сугроб. С головы до ног в снегу, Пчёла встал, отряхнулся и подал руку Вике. У той на лице уже красовались пара ссадин, а губа кровоточила. Вика обхватила его ладонь, с трудом вставая на ноги. А шпильки всё-таки отвалились. Чертыхаясь, кое-как она встала на подошву, сплюнула кровь на снег. — Опасная ты, Шалагинова, — тихо сказал Пчёла, отряхивая её норковую шубу. — С вами только так! – огрызнулась та, вытирая рот заснеженным рукавом. — А я вот пушку потерял, — констатировал Пчёла, ударив себя по невидимым карманам. — Нужна она тебе? – Вика подняла голову на него. — Нахер пушку! Нахер оружие! Мейк лав, нот вор, мазафака, — и показала средний палец. Пчёлу эти выпады рассмешили. — Как всё просто у тебя! Вика устало закрыла глаза и почувствовала, как её затягивают в сильные объятия. Пчёла прижал её к груди, зарываясь подбородком в волосы. Всё лицо саднило, а по щекам тёк водой тающий снег с их волос. Минут пять назад он грозился убить её. Потом они чуть не погибли, летя кубарем с горки. А сейчас стоят милуются. У того, кто там, на небесах, определённо интересное, но жестокое чувство юмора! — Мне пацаны голову снесут, — глухо сказал Пчёла. Приплыли: новая точка невозврата. Как же он походил на Стёпку в тот морозный солнечный день. — Мне тем более, — обречённо сказала Вика, обняв его в ответ. Он вжимался в неё сильнее, а горячее частое дыхание его ошпаривало её макушку. Несколько секунд они раскачивались по сторонам, оба явно не желали разрывать объятий. — Сдохнем вместе! – горько усмехнулся он, ласково простонав. — Как Ромео и Джульетта, — Вика удобнее устроилась на его плече и открыла глаза. Она безразлично смотрела на замёрзшую реку, на макушку Лужников, торчащих из-за холма. Небо уже совсем посветлело, став пасмурно-белым, сливаясь с запорошенной снегом речкой. Ледяные пальцы взяли Вику за подбородок, повелительно подняли вверх. Этот поцелуй был пронизан болью. Он впускал пальцы в её волосы, продолжал обнимать, покачивал легонько из стороны в сторону. Вика осторожно отзывалась на его ласки, но с каждой минутой становилась всё смелей. Даже хихикнула легонько, поймав себя на мысли, что почти разучилась целоваться. — Мысли о тебе не дают мне покоя все эти дни, Шалагинова, — шептал он ей в губы. — Перед глазами толпы мужиков, что трахали тебя. Эти ёбаные мысли. Не могу от них скрыться. Ледяные пальцы, что гладили её волосы несколько секунд назад, резко обхватили ворот шубы. — Твои губы… Шалагинова, сколько их у тебя было?... — Тщ-щ-щ, Витенька, родной… Та роковая девушка, которой она притворялась все годы, разлетелась пеплом с лёгким дуновением ветра. В ней проснулась та, другая Вика — абсолютная дурочка, которая стояла на морозе с таким же Витей, только в Казани. Вика уже была готова плакать, оправдываться, считать всех мужиков из «Интернационаля» и застенок «Вишенки», как вдруг залебезила: — Не думай ни о чём, Витенька, умоляю… Хочешь, я буду только твоей? Их взгляды пересеклись. Пчёла оставался невозмутимым, капризно поджав губы, словно ребёнок. — А я вот не могу быть только твоим, — он зажмурился. — Я не привык быть с кем-то одним. Да и в сердце моём… Вика перебила. — Странно, да, получается это? Бандит и шлюха — замечательная пара. Только вот она спит только с ним, а он ходит по бабам. Пчёла горько цокнул, опустил плечи. Замершими ладонями Вика утешающе погладила его предплечья. Он, никак, видимо, не реагируя, продолжил: — Здесь, с тобой, я далеко. Но я всё равно у них на ладони… Карельский рядом, а значит – и они тоже, — Пчёла беззвучно заплакал. — Они следят за мной, где и с кем бы я ни был, за каждым моим шагом. За каждым моим вздохом. Нам нельзя, Вик. Правда, нельзя… — Трахаться? Боже упаси… — усмехнулась она. Однако и не без того печальная улыбка тут же потухла. — Другое нельзя… — вкрадчиво прошептал тот дрожащими губами. — Но трахаться-то можно! – пыталась звучать ободряюще Вика. Они прижались лбами. Пчёла гладил её по спине. — Ты вообще не понимаешь ничего, глупышка? — Скажи это вслух! – не выдержала Вика. — Скажи, что именно я не понимаю! — Таким людям, как мы, нельзя встречаться. Дело не в статусе. Дело в том, что… Это будет пиздец. Этот ёбаный мир взорвётся от таких, как мы. — Если так, то… давай, пусть всё летит к чертям!

***

Карельский стоял, опершись о колонну, курил, пряча взгляд в раскинувшейся панораме на «Лужники». Он не спал вторые сутки подряд, но спокойно держался на ногах. Питала его смертельная злость: он проклинал судьбу за то, что из всех подручных Белого ехать пришлось именно с Пчёлой. Тот, конечно, отпустил его минут десять назад, появивишись как чёрт из табакерки на руках с очередной проституткой, и, общаясь, как с паршивым щенком, приказал убраться восвояси. И пусть метро уже открылось давным-давно, Карельский всё равно остался дежурить неподалёку от трясущегося Volvo с потеющими стёклами. Пока он предавался мечтам о том дне, когда наконец-то исполнит свой план и застрелит всю их шайку к чертям, Вика и Пчёла предавались другим вещам — более приземлённым. Пчёлкин окончательно протрезвел после длительной прогулки в гору с сорока пяти килограммовой девушкой на руках. После того, как та расположилась на заднем сидении, он заботливо снял с неё сломанные сапоги. Взглянув на распластавшуюся Вику, Пчёла вспомнил, что в багажнике есть заначка. Он открыл непочатую водку, сделал несколько жадных глотков из горла. Вернувшись в салон, сел, закрыл дверь. Не глядя на Вику, протянул водку ей. Та уже скинула с себя шубу, расстелила её за спиной. Она взяла бутылку и, жмурясь, глотала. Как только спирт ударил Пчёле в голову, он потянулся к Вике, скидывая с себя пальто. Стоило признать: этот секс не был похож на те, что случались у обоих до встречи друг с другом. Пчёла был нежен с ней. Было ли такое радушие с его стороны разовой акцией, Вика поймёт после — в их туманном будущем произойдёт много вещей. Ну а пока… Они спасаются в жарких объятиях друг друга в центре туманной и холодной Москвы, оставляя отпечатки ладоней на запотевшем стекле Volvo.