Путь через тьму

Прошло чуть больше двух недель. В школе Ли Анны не было, и никто точно не знал, что с ней произошло. Некоторые сплетничали, что она уехала обратно в Японию, кто-то уверял, что её забрали в другую школу. Хумин пару раз вслух бурчал, что он «не верит, что такая как она просто слилась», но даже он понимал — здесь происходило что-то серьёзное. На самом деле всё это время Анна находилась в особняке — в доме, который теперь официально принадлежал ей. Отец оставил ей всё: недвижимость, деньги, машины, активы — всё, что накопил за свою жизнь. Всё, что когда-то держал в железном кулаке. В завещании, написанном его рукой, было короткое, но веское: «Анна, всё моё теперь твоё. Делай с этим что хочешь. Я знаю, ты справишься. Даже если никогда не станешь такой, как я — ты моя дочь». Похороны прошли без помпы. Были только адвокат, несколько холодных лиц из прошлого отца, да Анна — в чёрном, с упрямо прямой спиной и пустым взглядом. Ни слёз, ни истерик — будто всё выгорело ещё тогда, в снегу, когда она впервые услышала, что его больше нет. Мама не звонила. Анна сама не дала ей повода. Она не могла — не хотела делиться этим с той женщиной. Та бы всё равно сказала: «Ты знала, с кем он был. Чего ты ждала?». Или хуже — потребовала деньги, как всегда. Дом был тих. Без охраны, без движения, без шума. Лишь Анна и стены, пропитанные запахом её отца. Иногда она просыпалась среди ночи, надеясь услышать, как он говорит по телефону, как щёлкает зажигалкой, как хлопает дверью. Но звук не приходил. Она стала молчаливее. Холоднее. Её глаза — ещё недавно дерзко сверкавшие — потемнели. Сонджэ пару раз приходил. Не каждый день, не с цветами, не с жалостью. Просто садился рядом, курил молча или спрашивал, ела ли она. Иногда уходил, даже не услышав ответа. Он не был добрым. Он не был её поддержкой. Но он был рядом. И этого почему-то хватало. А школа… Школа теперь казалась чем-то далёким, чужим. Мир «до» и мир «после» разделились чётко. И пока Анна жила в «после». в Анне не осталось ни одного признака живости. Она бледнела с каждым днём, похудела так, что одежда — даже самая узкая — висела на ней мешком. Её движения стали медленными, как будто каждое усилие давалось с трудом. Она почти не ела. Лишь пила воду, иногда забывая о ней на полдня. После похорон Анна решила: она уедет. Исчезнет. В страну, где никто не знает её имени, её лица, её прошлого. Где никто не вспомнит, что она — дочь мафиози. Где никто не шепчет за спиной, не ждёт слабости. Уехать туда, где можно раствориться. Но реальность быстро ударила в грудь. Ей было всего 17. Без законного представителя ей не выдадут ни визу, ни билет, ни возможность уехать за границу — даже с её деньгами и связями. Она не была совершеннолетней. Она была привязана к этой стране по закону, будто в ловушке. Тогда она приняла решение. Позвонила человеку, чьё имя отец при ней упоминал лишь раз — тихо, будто между прочим: — Он мне жизнь спас. Только ему можно доверять, если меня не станет. — Анна нашла его — старый деловой партнёр её отца, мужчина по имени Им Чонгук. Строгий, сдержанный, с глазами, в которых отражался другой, жестокий мир. Она встретилась с ним в офисе, не показав ни слёз, ни слабости, ни жалости к себе. — Я не хочу возвращаться в Японию, — сказала она, опустив руки. — Там меня ничего не держит. Мне нужен доверенный представитель, только формально. Пока мне не исполнится восемнадцать. Он долго молчал, лишь наблюдая. А потом кивнул. — Я знал твоего отца двадцать лет. Он мне доверял. Я сделаю это. Анна не поблагодарила. Просто кивнула в ответ. Процесс прошёл быстро. Чонгук подписал документы, и теперь она официально могла остаться в стране. Имя его стояло рядом с её — не в семейной книге, но в графе «опекун». Юридически — он. Фактически — она одна. Состояние Анны ухудшалось. Шрамы от переохлаждения на ногах всё ещё не зажили полностью. Её часто знобило, иногда она не могла подняться с кровати. Сосуды в глазах лопались от бессонных ночей. Но она не жаловалась. Она жила. Молча, ровно, без истерик. Вечер. Сонджэ сидел на крыше одного из заброшенных домов, держа в руке зажжённую сигарету. Его взгляд был устремлён в городские огни, мерцающие в темноте, но мысли далеко уходили от этого мерцания. Он не мог забыть Анну — её глаза, её тишину, её боль, которую она скрывала за холодным фасадом. Он понимал, что они оба были разбиты, но вместе — как будто ещё более опасны. Внезапно он резко встал, затушил сигарету и медленно спустился с крыши. Внутри его что-то рвалось — желание защитить, но страх показать слабость. Он знал, что в этих отношениях нет ничего простого, и, возможно, именно это делало их такими притягательными. Сойдя на улицу, он резко вдохнул холодный воздух, кулаки сжались. Он обещал себе, что не даст ей уйти в одиночество — даже если ради этого придётся сжечь всё вокруг. Сонджэ долго смотрел на экран, на пустой диалог с её именем. Пальцы зависли над клавиатурой. Он знал — Анна игнорировала всех. Она пропала. И это сводило его с ума. Он наконец набрал короткое сообщение: «ты где?» Ответа не было. Он ждал. Минуту. Десять. Полчаса. Пальцы снова скользнули по экрану. «ладно. если ты дома — открой.» Он уже стоял у её ворот. Снег медленно оседал на плечи его чёрной куртки, дыхание поднималось облаками в морозном воздухе. В руке — простой бумажный пакет с чем-то тёплым внутри. Он сам не знал, зачем пришёл. Просто… не мог не прийти. Он постучал в калитку, потом — в дверь. Без ответов. Но в окне он заметил слабый свет. Шторы были слегка приоткрыты. Он заговорил почти шёпотом, но с отчётливым раздражением: — Я знаю, что ты там. Ты хотя бы выгляни, чёрт возьми. Молчание. Он выдохнул, провёл рукой по волосам. Потом поставил пакет у двери, сделал пару шагов назад и сел на ступеньки. — Не хочешь говорить? Окей. Я посижу. Можешь дальше игнорировать. Он достал из наримана пачку сигарет и закурил одну и проговорил тихо: — Блядь, как же сложно. Снег падал на него, на ступени, на пакет с тёплой едой, которую он зачем-то взял по дороге. Внутри было молчание. Но он не уходил. Дверь со скрипом приоткрылась. Анна стояла босиком на холодном полу, в тонкой серой футболке и старых спортивных штанах, с растрёпанными волосами и лицом, на котором будто выцвели все краски. Под глазами — синяки, как следы от бессонных ночей. Щёки впали, кожа стала бледной, почти прозрачной. На ней не было ни капли макияжа, никакой позы или игры — только тишина и истощение. Сонджэ приподнялся с места, вглядываясь в неё с непониманием и… чем-то похожим на злость, которую он не мог себе объяснить. — …Анна? Она смотрела на него, как будто сквозь него, будто с трудом осознавала, что это реальность. Потом хрипло сказала: — Я… уснула. Он кивнул. Медленно, будто бы оценивая то, что увидел, глазами скользнул по ней сверху вниз — не с интересом, не с вожделением, а с тихим шоком. Он не узнавал её. Где была та девчонка с холодным взглядом, с дерзким языком, с ядовитой интонацией и каменным позвоночником? — Ты… — он запнулся, — что с тобой, блядь? Анна слегка усмехнулась, едва заметно. — Много чего. Она отвернулась и пошла обратно вглубь дома, оставив дверь приоткрытой. Без слов. Просто так. И Сонджэ, поколебавшись, вошёл. Он прошёл за ней в гостиную — всё было аккуратно, но холодно. Как музей. Как мёртвый дом. Пахло лекарствами и пылью. Она села на диван, подогнув под себя ноги, как будто была не гостьей в этом доме, а просто тенью. — Ты не читаешь мои сообщения, — он говорил тихо, но с внутренним напряжением. — Две недели. Никаких новостей. Ни слуха, ни духа. Я уже думал, ты… Он не закончил. Анна смотрела в одну точку перед собой. — Мне нужно было побыть одной. — Ну, ты с этим явно справилась, — сухо сказал он, глядя на её худое тело, на пустой взгляд. — Охуенно просто справилась. — Не начинай. — А кто начнёт, если не я? Где все, мать твою? Где твои “взрослые”? Где те, кто должны за тобой следить, когда ты выглядишь так, будто месяц жрала воздух? Она не ответила. Просто закрыла глаза и глубоко вдохнула. — Хочешь, чтоб я ушёл? — тихо спросил он. — Нет, — её голос был почти шёпотом. — Сядь просто. Просто… побудь. Сонджэ сел рядом. Не близко, не далеко. Просто рядом. Смотрел перед собой. Молчали. Снежинки продолжали падать за окном, отражаясь в стекле. Анна сидела с поджатыми ногами на диване, всё ещё бледная, с пустым, выжженным взглядом. Несколько минут тишины повисли между ней и Сонджэ, в которых слышалось только дыхание и глухие шаги снега, падающего за окном. Она слегка повернула голову к нему, но не смотрела прямо. Сказала тихо, почти без интонации, будто откуда-то из глубины: — Мне нужно в больницу… сходишь со мной? Он посмотрел на неё. Несколько секунд — просто молча. Потом выдохнул, поднялся с места и медленно кивнул: — Конечно. Анна посмотрела на него — впервые за весь вечер по-настоящему. Не благодарно, не тепло, а просто долго. Как будто искала в его лице подтверждение, что он всё ещё здесь. Что он реальный. — Мне нужно сдать кровь, проверить сердце. Голова болит всё время, и я… — она запнулась. — Я иногда не чувствую пальцев. На руках. Сонджэ нахмурился. — Ты блядь серьёзно сейчас? Почему ты вообще молчала? — Потому что, если бы я умерла, мне было бы всё равно, — просто сказала она. Он смотрел на неё, и в его взгляде закипало что-то тёмное и необъяснимое. — Сука, ты хоть представляешь, как выглядишь? — он подошёл ближе, присел на корточки и заглянул ей в глаза. — Как будто тебя медленно стирают изнутри. Как будто ты исчезаешь по кускам. А ты молчишь. — Потому что не хотела, чтобы кто-то видел, как я гнию, — ответила она с мёртвой улыбкой. Он выпрямился, провёл рукой по волосам, будто пытаясь сдержаться, потом медленно сказал: — Надень тёплое. Я жду внизу. Анна не ответила. Просто встала и пошла собираться. Шаги её были лёгкими, почти беззвучными — как будто тело уже едва справлялось с самой идеей движения. но воздух всё ещё резал лёгкие холодом. Сонджэ шёл рядом, чуть впереди, руки в карманах, глаза прикрыты капюшоном. Анна — в длинном пальто, шарф накинут кое-как, шаги неуверенные, словно ноги не хотели слушаться. И вдруг, на повороте возле круглосуточного маркета, прямо перед ними — знакомые силуэты. Четверо. Громче всех, как обычно, смеялся Хёнтак, Шиын что-то говорил в полголоса, Джунтэ держал кофе в обеих руках, а Хумин — шёл в центре, в своём неизменном чёрном бомбере. Сначала они не заметили её, но потом… — А… — Хёнтак резко замолчал. Хумин посмотрел в упор, и его лицо изменилось — весёлое выражение сменилось на глухое удивление. Он остановился. — Анна? Она вздрогнула от неожиданности, но осталась на месте. Не улыбнулась. Не подошла. Просто стояла и смотрела. Как будто смотрела сквозь них. — С ума сойти… — пробормотал Джунтэ. — Мы думали, ты уехала. — Ты как вообще? — тихо спросил Шиын, подойдя ближе. Но не слишком. Осторожно. Он видел: она другая. Сонджэ чуть отступил назад, давая ей пространство. Смотрел на неё сбоку, курил молча, не вмешиваясь. Анна чуть приподняла подбородок. Говорила тихо, хрипло: — Я… жива. Пока что. Хумин нахмурился. Его взгляд скользнул по ней — с ног до головы. Он увидел, как похудела, как изменилась, как осунулась. — Ты совсем другая стала. — его голос стал жёстче. — Что он с тобой сделал? — он кивнул в сторону Сонджэ. Анна чуть дёрнулась. Сонджэ смотрел прямо на Хумина, спокойно, с тем лениво-опасным выражением, что всегда появлялось, когда он не хотел сдерживаться. — Остынь, Баку, — сказал он с легкой усмешкой. — Я её не трогал. — Заткнись. — Хумин шагнул ближе, но Анна резко подняла руку. — Не надо. Не устраивай это на улице. Мы идём в больницу. Потом — делай что хочешь. Сейчас — отвали. Голос у неё был ровный. Спокойный. И очень уставший. Настолько, что на мгновение даже Хумин не нашёл, что ответить. Он просто стоял, сжав кулаки, и смотрел ей в глаза. — Если тебе что-то нужно, — глухо сказал он, — ты знаешь, где меня найти. — Нет, — ответила Анна и развернулась. — Я ничего не хочу. И пошла вперёд, не оборачиваясь. Сонджэ молча развернулся и двинулся следом. Хумин остался стоять, глядя им вслед, а Хёнтак прошептал: — Пиздец… её будто выключили. Через время. Ночной Сеул. Огни витрин отражаются в мокром асфальте, боулинг-клуб выглядел не как обычное место отдыха — вывеска горела тускло, у входа — несколько хмурых парней, курящих и переглядывающихся. — Слушай, если не хочешь — можешь не идти со мной, — сказала Мисон, кутаясь в куртку. Она уже выглядела уставшей, немного бледной, но в её голосе чувствовалась решимость. — Ничего. Я с тобой, — отозвалась Анна, поправляя ворот пальто. Она понятия не имела, куда именно они направляются. Спросить было как-то поздно. И лишне. Просто шла. Когда двери открылись, сразу ударил запах дешевого табака, парфюма и лака для волос. Зал был тускло освещён, над дорожками в боулинг шаркали тени, играла расслабляющая музыка, и всё это напоминало притон, а не развлечение. Мисон сразу направилась к дальнему столику, где за полукруглой кабинкой сидели трое парней. Один из них сразу узнал Мисон, поднялся, и между ними начался напряжённый разговор. Анна осталась в стороне, села на высокий стул у барной стойки. Смотрела в отражение бутылок, пока не услышала за спиной знакомый голос: — Ты, блядь, шутишь? — Сонджэ. Голос чуть охрипший, недовольный, но не громкий. Анна медленно обернулась. Он стоял рядом с парнем, разговаривающим с Мисон, и смотрел теперь не на него — а на неё. — Чего ты тут забыла? — А ты? — спокойно спросила она, не вставая. — Это твой клуб? — Можно и так сказать. — Он подошёл ближе, оглядел её с головы до ног. — Ты знаешь, куда вообще пришла? — Нет, — так же спокойно ответила Анна. — Я пришла с Мисон. Она хотела поговорить с ним. — Она кивнула в сторону отца ребёнка. — Я не знала, что ты тут. Но в целом — не удивлена. Сонджэ выдохнул, провёл рукой по волосам. В его взгляде промелькнуло что-то между раздражением и беспокойством. — Тебе тут не место, Анна. Здесь не Ынчан. Тут чужих не любят. — Значит, ты один из тех, кто чужих не любит? — её голос был тихим, ледяным. — Тогда тебе со мной не по пути. — Не начинай, — он шагнул ближе, опёрся ладонями о стойку по обе стороны от неё. — Ты выглядишь, как будто сейчас упадёшь. Нахера ты вообще пришла? — Потому что я не оставляю тех, кто мне близок. — Она посмотрела на него снизу вверх, прямо в глаза. — Даже если они — такие же долбоёбы, как ты. Они молчали. Несколько секунд. Музыка на фоне оборвалась и снова включилась. — Пошли отсюда. — Он выпрямился. — Идём, пока всё спокойно. — Я не уйду, пока Мисон не закончит. Сонджэ сжал челюсть, но не спорил. Просто сел рядом. Сел и молчал. Только глаза бегали — от Анны к Мисон, от Мисон к столу, от стола — к входной двери, как будто что-то считал или к чему-то готовился. И в этом молчании было больше, чем в любой клятве. Больше, чем в извинении. Больше, чем в любви. Нездоровой, грязной, но живой. Анна скрестила руки на груди, не отводя взгляда от Мисон и того парня. Потом медленно повернулась к Сонджэ и с тихим, но колким голосом произнесла: — Эй, фальшивый парень. Он чуть дернулся от неожиданности, взгляд скользнул к ней — с прищуром. — Чего? — Вон тот, — она кивнула подбородком в сторону парня, с которым говорила Мисон. — Это твой подчинённый? Или друг? Мне, если честно, вообще плевать. Сонджэ не ответил. Лицо будто застыло. Только взгляд стал холоднее. — Но объясни мне, — продолжила она, чуть подаваясь вперёд, голос стал жестче, почти обвиняющим. — Почему он такой безответственный? Почему она беременна, а он где-то здесь, в сигаретном дыму и среди ваших вымытo-грязных денег, а не рядом с ней? Она всю беременность была одна. Сонджэ чуть откинулся назад, сцепил пальцы. Помолчал. Повернулся к ней с полуулыбкой, сухой и чуть насмешливой: — Ты пришла читать мораль? Здесь, среди таких как мы? — А ты — не такой? — бросила она в ответ. — Или ты просто делаешь вид, что ты другой? Между ними повисла пауза. За их спинами раздался грохот шара, сбившего кегли. Кто-то громко засмеялся. Всё как обычно. Всё как всегда. А в глазах Анны горело что-то острое, едкое — как жгучий лёд. И Сонджэ, глядя на неё, вдруг понял, что ему неприятно это жжение. Потому что она была права. Он оттолкнулся от стойки и встал. — Всё здесь — гниль. И я в том числе, — сказал он тихо. — Не строй иллюзий. Ты знала, куда идёшь. — Я знала, — холодно сказала она, вставая. — Но я всё ещё не привыкла, что гниль сидит в людях так глубоко. Особенно в тех, кто мне интересен. Слово «интересен» прозвучало как пощёчина. Сонджэ криво усмехнулся. Она осталась стоять рядом с боулинг-стойкой, скрестив руки на груди, взгляд цепко впивался в лицо Мисон — та всё ещё разговаривала с отцом ребёнка, вытирая глаза рукавом. Сонджэ молчал рядом, напряжённо откинувшись на стойку, в пальцах сигарета, которую он так и не закурил. Анна повернула голову, глядя на него в упор: — Если бы мы с тобой встречались по-настоящему… и я бы залетела от тебя… — она сделала короткую паузу, — ты бы бросил меня, как он бросил её? Он напрягся. Медленно повернул голову. В его взгляде мелькнуло что-то острое — боль, злость, обида. — Что? — Не тупи, Сонджэ. Ты слышал. — Голос её был спокойным, но в нём чувствовалась подспудная ярость. — Ты бы сбежал? Забыл? Сделал вид, что меня не знаешь? Он сжал сигарету так сильно, что она почти сломалась. Потом выдохнул носом, глядя вбок. — Ты думаешь, я такой же, как этот ублюдок? — медленно проговорил он, голос стал тише, но глуше. — Думаешь, я просто трахаюсь и сваливаю? Анна не ответила. Просто смотрела. В этом взгляде — ни обвинения, ни жалости. Только вызов. Сонджэ чуть подался вперёд: — Я заботился о тебе. Ты это знаешь. Я тебя не трогал. Даже когда ты смотрела на меня так, будто хочешь, чтобы я тронул. Он сжал челюсть. Глаза вкрадчиво блестели под жёлтым светом лампы. — Я не тот, кто бросает. Я тот, кто ломает. Себя. И других. И если бы мы были вместе по-настоящему… — он замолчал, нахмурился, отвёл взгляд. — Я бы не бросил. Я бы разрушил тебя, Анна. Её дыхание сбилось. Внутри что-то сжалось. — Но ты всё равно рядом, — сказала она тихо. — Даже если не по-настоящему. Сонджэ чуть усмехнулся. Без радости, с горечью. — Потому что ты такая же, как я. В этот момент Мисон подошла, лицо мокрое, глаза пустые. Она тихо кивнула — всё, можно уходить. Анна взглянула на неё, потом снова на Сонджэ. — Мы не вместе. И слава богу, — прошептала она. — Потому что если бы были… мы бы друг друга похоронили. Он ничего не ответил. Они вышли молча, оставляя за собой тёплый, прокуренный воздух боулинга