Магия на медленном огне. Книга первая: Вкус силы

Мы вошли в таверну, как всегда —обдуваемые тёплым паром еды и шумом голосов. Пахло жареным луком, хлебной коркой, копчёной рыбой. За обычными столами сидели привычные лица: старик Бург с вечно запутавшейся бородой, Мила — вдова, что всегда просила добавить в суп побольше чеснока , двое плотников, обсуждающих заказ. Все приветливо кивнули, кто-то махнул рукой. Улыбки, как всегда. Но тут взгляд зацепился. Он сидел у дальней стены — один, как чужой гвоздь в знакомом дереве. Поначалу я подумал, что ошибся, но... нет. Это он. Один из той троицы, которую отец когда-то выкинул вон из заведения ударом, не терпящим объяснений. Тогда пьяный, теперь — в мундире. В углу мрака — блеск эмблемы. И сапоги. Чёрные, армейские. На них прилипшая глина центрального гарнизона. Что он тут делает? Я сглотнул. Сердце сжалось — он пришёл не за едой. Он пришёл смотреть. Оценивать. Давить. Он поднял глаза — и поймал мой взгляд. Наглая ухмылка на устах. — Эй, парень. Что там у тебя в сумках? Я обернулся на отца. Тот не двигался. Лишь слегка качнул головой — «всё под контролем» — но по напряжённой челюсти было видно: он тоже узнал этого типа. — Ничего, сэр. Только разрешённые травы, — выдохнул я, стараясь говорить спокойно. Таверна замерла. Разговоры стихли, ложки застынули на полпути ко рту. Все знали нас. Все знали — травы, грибы, ягоды, всё добыто честно. Но воздух сгустился, как перед бурей. — Это я решу, разрешены они или нет, — ухмыльнулся он, подзывая меня пальцем. — Подойди. Я шагнул вперёд, с трудом сдерживая дрожь в руках. — Ближе. Раскрой сумку. Я медленно открыл её, доставая по одному: — Вот, сэр: розмарин, мята, укроп... — Быстрее! — рявкнул он, и, выхватив сумку, вывернул её на пол, обрушив всё содержимое одним движением. Гулко посыпались травы, шорохом ударились о доски. Он наступил сапогом на пучок шалфея — и медленно провернул ногу, раздавливая, будто это были кости. — Говорят, в лесу сегодня было странно. Тучи. Свет. Падали деревья. Ты был в лесу, так? — Только вблизи, сэр, нам не разрешают заходить глубоко. — ложь. Но необходимая. Он фыркнул. — Ага. И всё это — не заходя вглубь? — ткнул в мои травы и на дичь в руках Лесса. — Год плодородный, — подал голос кто-то из-за спины. — Да благословит нас Алтэя. Фраза пошла по залу. Повторялась, будто молитва. Будто стена. Люди подхватывали её, один за другим, с разной интонацией, но с единой целью — защитить. Солдат оглянулся, нахмурился. — Ладно. Но если увидите что — докладывайте в патрульную коменду. — Он встал, взял плащ, направился к двери. Не заплатив. У порога остановился: — Как вы живёте, питаясь этими помоями? Всё во мне напряглось. Помои? Эти блюда — простые, но выверенные. Хлеб — из последней муки. Суп — из чистейшей воды, собранной чуть ли не с утренней росы. Мы не использовали дорогие специи не потому, что ленились, — а потому что армия забирала всё. Даже соль для нас — роскошь. Ядро внутри меня завыло. Земля хотела подняться, вода — вздыбиться, воздух — резануть, огонь — сжечь. Но рука Лесса схватила мою. — Успокойся, — прошептал он. Я посмотрел на него — в его глазах была та же боль. Он опустился на колени, начал собирать высыпавшиеся травы. Медленно, по одной. Не оставляя ни листочка. Я смотрел на него сверху вниз. В тот момент, в этой тишине, я понял — именно так рушатся империи. Не сразу. А в такие мгновения. Мгновения, которые потом становятся искрой. Когда он встал, отряхнул ладони и повёл меня за руку на кухню, я знал — этот момент я не забуду никогда. Как и лица тех, кто встал за нас. Отец не упустил момента — встал, обвёл взглядом тех, кто поднялся за нас, и, подняв кружку над головой, громко сказал: — Всем спасибо. За нас — за счёт заведения! Зал отозвался весело: послышались голоса, стук кружек, кто-то даже хлопнул в ладони. Мать, занятая на кухне, мельком выглянула в проём и, встретившись с отцовским взглядом, одобрительно кивнула, чуть улыбнувшись. Кухня, как всегда, была полна запахов и жизни. Мать что-то резала. Рядом на полотне лежали уже нарезанные корнеплоды — аккуратные дольки, будто выложенные с любовью, готовые отправиться в суп или рагу. В печи потрескивал хлеб, ещё не готовый, но уже подрумянившийся. Тепло от каменной кладки приятно обволакивало ноги, пахло мукой, пеплом и сытой тишиной. — Ну что, добытчики мои, — сказала она, не оборачиваясь. — Гляжу, год и правда урожайный. — Да Лесс даже чёрнолист нашёл, — сказал я. Лесс тут же растрепал мне волосы. Мать замерла, обернулась, глаза округлились. — Чёрнолист? Да вы что? Это ж какое теперь будет у нас рагу! Настоящее, как по старым книгам! — Горчит, конечно, но из мяса всё вытягивает… подчёркивает каждую ноту. Без него — совсем не то получается. Она говорила с такой радостью, что мне стало тепло… и горько. Потому что так — по-настоящему, от сердца — она говорила редко. Слишком редко. — А дичь-то какая! — продолжила она. — Крупная, мясистая… Вон как мешок натянулся. Нам этого хватит надолго — гостей баловать! — Да Лесс ещё силков поставил, — гордо добавил я. — Ой, так мы теперь мясом жить будем! — прищурилась она. — Князья в трактирах так не едят. Может, нам и серебряный стол завести? Мы рассмеялись почти одновременно. Но тут она махнула ножом в сторону мешка у двери, обмотанного бечёвкой. — А это что? Мы с Лессом переглянулись. — Это... — начал он. — Сюрприз для папы! — поспешно перебил я, будто от этого зависело всё. — Хм. Тогда зови его. Только быстро — хлеб вот-вот подгорит. Если передержим — снова тесто ставить. — Хорошо. Лесс не успел повернуться — мать уже отложила нож, вытерла ладонь о фартук и вышла сама. Подошла к отцу, что-то коротко шепнула ему. Он направился к кухне, а она заняла его место у стойки, разливая бурый эль — медленно, с пеной. — Ну, сорванцы, — сказал он, входя. — Мама говорит, у вас тут для меня нечто? — Есть, — ответил я. Лесс аккуратно развязал верх мешка и отогнул край. То, что было внутри, не требовало объяснений. Отец сразу изменился в лице. Не испугался — скорее, узнал. — Закрой, — негромко, но жёстко сказал он. Лесс подчинился без слов. Отец огляделся — не на окна, не на дверь, а будто по стенам, словно проверял, не слышат ли камни. Только потом заговорил: — Где? — В лесу. В силок попал, — спокойно ответил Лесс. — Мы сразу не поняли. Только когда подошли… — М-да… — протянул отец. — Дичь — можно. Закон не запрещает. Но это… — Вы знаете, что это? — Это магзверь. Это не просто заяц — взгляните на рога, на глаза. И запах другой… Даже мёртвый он не такой, как остальные. Он прошёлся по кухне, плечи напряжены. Остановился, присел ближе, будто сам не верил, что должен говорить это детям. — Даже в моём детстве их уже почти не было. Раз в пару лет кто-то говорил — видел след, кость, тень. Один раз я сам увидел… белку. Только с тремя хвостами, как кисти. А вдоль спины — плавник, как у рыбы. Не прыгала — скользила, будто ветер держал. Он провёл рукой по столу, словно стирал воспоминания. — Тогда я понял — это не просто зверь. Это... глубинное. Как будто сам лес выбросил его наружу. Он говорил нам правду, но явно что-то не договаривал. Он замолчал, глядя в дерево под пальцами. — Про таких, как он, — он указал на мешок, — говорили многое. Но главное: их тела пропитаны магией. Древней. Необузданной. Отец поднял взгляд. — Армия за ними охотится. У них есть ловчие — маги, охотники, собаки, что чуют магию. Нашли след — и идут до конца, потому что мясо таких — источник силы: дикой, чуждой. А обычным людям, что лезут не в своё дело, даже руки рубали. Он понизил голос: — Но это не без последствий. Мясо магзверя может пробудить в тебе то, чего ты не знал. Ты станешь сильнее, быстрее. Но если переборщить — убьёт. Или сведёт с ума. Боль будет невыносимой. Ни зелья, ни трава не помогут. Он замолчал — хотел, наверное, придать вес словам. Или вспоминал тот день, когда вкусил сам. А я уже был уверен: то было именно мясо магзверя. Кусок размером с ноготь — а последствия на долгие часы. Но даже так я знал: меня ничто не остановит. Новый ингредиент — невиданный, опасный — это и есть то, ради чего стоит готовить. Эти знания взрывали воображение. Отец снова заговорил: — Магзвери — не единственные. Есть водоёмы, где вода иная, а рыбы — как лодки. Есть деревья в лесах Зарго, выше башен, с плодами размером с человека. Корнеплоды, что веками тянут силу из земли и становятся крепче камня. Подробностей не знаю, но солдаты за таким охотятся не зря. Я слушал, разинув рот. Этот мир был странен… но как будто создан для меня. Не сказка, не выдумка — реальность, с которой мы жили бок о бок. Вдруг отец обернулся — запах гари ударил в нос. — Тьфу ты, хлеб! — воскликнул он, бросился к печи, распахнул дверцу — и на кухню вырвался чёрный дым. Хлеб был чёрным сверху, но низ ещё держался. Он вытащил его, поставил на доску, вытер лоб. — Отпустите его, как стемнеет. Без лишнего шума. За огород. Чтобы никто не видел. Снял со стены кухонную тряпку и, будто ничего не случилось, добавил: — А теперь — мыть руки. Ужин ждёт.