второй шанс

      Сон возвращался к нему медленно, вязко, как чёрная вода, затапливающая лёгкие.              Он оказался на помосте из светлого, почти слепящего камня, где воздух был неподвижен, а звук исчезал, едва появившись. Под его ногами темнела свежая кровь предателей — густая, будто разлитый металл, слишком яркая, чтобы принадлежать мёртвым.              Перед ним стоял Скэриэл.              Скэриэл Лоу. Скэриэл… Хитклиф. Проклятый принц Запретных земель. Лицо революции, любимец толпы, блистательный оратор.              Спаситель — так его шёпотом называли на улицах Ромуса.              Избавление, надежда, свет.              На него смотрели, как на последний шанс и низшие из самых злачных районов, и утомленные годами несправедливости полукровки, и лишенные тёмной материи чистокровные.              Тот — у — кого — всегда — есть — план.              Его первый лучший друг, его ошибка юности, его недоступное несбывшееся желание. Его неуловимый враг.              Не закованный. Не склонившийся. Он стоял прямо, с высоко поднятой головой, спокойный до отвращения. Взгляд его был равнодушен и полон невыносимой ясности. Он молчал.              Скэриэл держал перед собой тёмную материю — бережно, без страха, как будто предлагал ему вырезанное из груди сердце. Материя пульсировала, хрупкая, истончённая, словно грань между жизнью и смертью.              — Ты этим убьёшь себя сам, — сказал Скэриэл. Голос его был ровный, без упрёка. Так мог говорить только тот, кто знал: дальше уже ничего не будет. — Она отравит тебя, уже отравила твой разум, Киллиан. Сколько ты поглотил её? Ты обезумел.              Киллиан слышал, но не слушал.              Он сжал пальцы, коснулся материи — и вырвал её. Не из рук, не из груди — из самой сути Скэриэла. Жестоко, с точностью хирурга и яростью предателя.              Скэриэл содрогнулся. Не закричал, только закрыл глаза и выдохнул коротко, измученно. Его тело дрогнуло, пошатнулось, а потом осело прямо на камень. На лице его застыла улыбка — знамя свободы.              Он умер и больше ему не принадлежал.              А после настала тишина, такая, что казалось — мир больше не дышит.              И Киллиан стоял в ней один, посреди пустоты, окружённый последствием собственной воли.       

      𓅪

             Он проснулся с ощущением падения.              Рванулся вперёд, широко распахнул глаза с шумным вдохом. В груди жгло. Пульс в висках был резким, почти болезненным. Он задыхался — не от страха, от боли. Эти сны преследовали его с того самого дня, когда он своими руками убил Скэриэла и остановил революцию.              Он ожидал увидеть высокий сводчатый потолок императорских покоев. Золото, лепнину, мрамор. Тени от штор, ветвь акации за окном.              Потолок был слишком низким. Без узоров. Без трещин. Без истории.              Чистая, ничем не примечательная поверхность. Пахло не цветущим садом за окном и пылью бархата, а чем-то знакомо-бытовым — порошком, пледом, чаем.              Он моргнул. Один раз, второй, третий.              Руки были влажные, дыхание сбивчивое. Он сел тяжело, как раненый. Клетчатый мягкий плед соскользнул с плеч. Не из дворцовых покоев, точно не из жизни, которую он знал в последние годы.              Горло першило, как будто в нём застряло что-то, не имя — имя он знал хорошо, — а что-то хуже. Ложь, которую сам себе не мог озвучить.              Он опустил взгляд и не смог вдохнуть.       

      𓅪

             Скэриэл спал рядом с ним.              Спокойно, без следа пережитой боли, уткнувшись в него щекой, с приоткрытым ртом. На лице — отпечаток подушки. Волосы были растрёпаны, колени подтянуты к груди. Он дышал умиротворенно и безмятежно.       На нём была старая растянутая футболка с облезлым принтом единорога, полосатые носки. На запястье — красная нитка. Дурацкая. Тот, чьё имя он не хотел вспоминать, повязал её ему в знак привязанности.              Скэриэл лежал к нему вплотную, будто искал тепла. Как будто хотел остаться как можно ближе.              Как будто не знал, кем был Киллиан. Как будто они не были врагами.              Киллиан не пошевелился.              Он смотрел на Скэриэла, и внутри у него сжалось что-то очень глубокое, очень давно похороненное под ненавистью и гневом. То, что болело с тех пор, как он впервые увидел Скэриэла по другую сторону баррикад.              Он смотрел на него и не понимал, как это возможно. Ощущал его дыхание, видел, как губы чуть шевелятся — и всё в нём тянуло за выжженные нити привязанности.              Это не могло быть правдой, но он был рядом. Живой.              Тёплое дыхание. Лёгкий аромат ментолового шампуня. Рука, почти касающаяся Киллиана. И — пылающее живое сердце в груди.       

      𓅪

             Скэриэл зашевелился, сонно пробормотал что-то под нос, натянул на плечо плед, зевнул и сморщился.              Потом резко открыл глаза, прищурился и уставился прямо на него.              — Я что, уснул? — спросил он хрипло. Голос его был словно чужой, ещё не проснувшийся. — Вот черт, сериал же твой любимый. Мы ж только включили…              Киллиан не ответил. Просто молчал. Он не знал, где он, не знал, кем он здесь должен был быть, и чувствовал, как всё в нём трещит от напряжения и попыток не сорваться.              Скэриэл приподнялся на локте, зевнул, потер ладонью лицо.              — Готи?.. Ты странный какой-то. Приснилось что-то стрёмное?              Он протянул руку и дотронулся до его щеки большим пальцем неловко, осторожно.              И в этот момент у Киллиана будто что-то оборвалось внутри.              Тоска, вина, голод — всё навалилось сразу так остро, что игнорировать это стало невозможным.              Он наклонился вперёд, медленно, будто проходя через толщу времени, и коснулся его виска губами.              Скэриэл застыл.              Потом хихикнул тихо с этой его полусонной растерянностью:              — Э-э-э… ты точно не спутал меня с Оливией? Она тебе приснилась, — он фыркнул и посмотрел на него снизу вверх, хитро прищурившись, — и теперь ты решил сразу перейти к действиям, да? Ах, как нехорошо, пользоваться своим лучшим другом…              Но Киллиан не слушал.              Он наклонился снова и поцеловал его, на этот раз по-настоящему.              И впервые за долгие, бесконечно кровавые годы Скэриэл не оттолкнул его.              Не ударил, не вырвался. Просто остался в этом моменте, который не должен был стать возможным.       

      𓅪

             Он не отстранился и после.              Губы Скэриэла приоткрылись от удивления, но не от страха, и когда Киллиан поцеловал его снова — глубже, медленнее, будто проверяя, действительно ли он может это делать, действительно ли имеет на это право, — тот только выдохнул сквозь нос и чуть откинулся назад, давая ему больше пространства.              Киллиан чувствовал, как в нём растёт что-то тёплое и дикое одновременно, не похожее ни на власть, ни на ярость. Это было то, что он не умел признавать даже внутри себя — жадная, непрошеная тяга, которая не знала логики.              Он не мог объяснить, зачем тянется к нему, зачем кладёт ладонь ему на грудь, медленно, через ткань футболки, как будто касаясь чего-то, что боится разрушить.              Скэриэл не спешил.              Он лежал, опершись локтем на подушку и глядя в упор — не испуганно, а скорее заинтересованный тем, чем всё это кончится. Он не торопился веселиться, не пытался сбить напряжение привычной насмешливой фразой, будто чувствовал: что-то важное сейчас происходит, и шуткой это не заглушить.              Киллиан медленно провёл пальцами по его шее, по ключице, выше, к щеке, затем обратно — по ребрам, к животу. Подушечки пальцев касались кожи через тонкую ткань, но Скэриэл не дёргался. Только хрипло засмеялся и, с усилием заставив голос звучать буднично, пробормотал:              — Я вообще-то ноги не побрил. Несправедливо так нападать без предупреждения. Типа, у нас должна быть прелюдия, свечи… хотя бы зубы почистить дал, а ты…              Он говорил слишком быстро, с этим своим скомканным ускользающим юмором, которым всегда прикрывал растерянность, но глаза были предательски честными — в них не было защиты. В них было «хочу», даже если он ещё не успел это понять.              Киллиан продолжал гладить его — теперь под футболкой. Кожа под ладонью была тёплая, мягкая, натянутая на кости с первозданной естественностью, свойственной юности. Никаких следов сражений. Никаких шрамов, оставленных им же.              Он был живой. Целый. Настоящий.              И он не сопротивлялся. Только тяжело дышал, смотрел снизу вверх, словно готовясь к его решению.              Но не к удару.

      

      𓅪

             Когда Киллиан сжал их вместе — не грубо, не ради контроля, ради удовольствия, — Скэриэл откинул голову и тихо застонал. Пальцы его судорожно сжались на одеяле под ним. Он не сказал ни слова, не пошутил и не фыркнул, просто прикрыл глаза, как будто не хотел терять это ощущение тепла, близости, чего-то редкого, чего он, сам того не осознавая, ждал.              Киллиан продолжал.              Он не ускорялся, водил ладонью по ним в одном тягучем ритме.              Большим пальцем он чуть касался головок, обводя их с легким нажимом, доводя их до точки, где тело переставало слушаться. Их члены — прижатые друг к другу, напряжённые, горящие от трения — скользили в его руке, и каждый новое движение пальцев вырывало из Скэриэла такие звуки, что Киллиан был душу готов продать за них.              Скэриэл всхлипывал тихо. Иногда зажимал зубы. Иногда тянулся губами к его щеке, как будто благодарил, даже не зная, за что. Его бёдра рефлекторно поднимались навстречу, в теле нарастало напряжение — сладкое, оглушающее, но он не рвался вперёд, не просил большего. Он позволял. Не как мальчишка, который стесняется, а как человек, который полностью доверяет.              Они двигались медленно. Всё происходило так, будто ни один из них не торопился проснуться. Киллиан чувствовал, как дыхание Скэриэла становится всё глубже, тяжелее, как напряжение растёт в них обоих, почти синхронно. Он держал их вместе, скользя по ним одним движением, не ускоряя, не нарушая темп.              Скэриэл не говорил почти ничего. Только в какой-то момент прошептал, почти удивлённо:              — Ты… сегодня как будто другой.              Киллиан сжал его бедро, положил подбородок ему на плечо и не ответил, потому что впервые за долгие годы он не хотел быть никем другим, кроме как тем, кто лежал сейчас с Скэриэлом рядом и слушал его дыхание.              С тем, кого он в своём мире убил.              С тем, кто здесь всё ещё любил его и смотрел на него без жалостливой ненависти.       

      𓅪

             После была тишина. Лёгкая, ленивая, наполненная ностальгическими воспоминаниями о том, чего не было в реальности. Теперь всё, чего Киллиан желал — чтобы этот чудесный тёплый сон никогда не заканчивался.              Скэриэл лежал на боку, прижав щёку к его груди, и постукивал пальцами по его рёбрам — неосознанно, как ребёнок, прислушиваясь к чужому сердцу. Он казался таким открытым в этот момент, таким его, что Киллиан не знал, как дышать.              Он смотрел в потолок и знал — это не будет длиться вечно.              Слишком приятно, чтобы быть реальностью. Слишком поздно, чтобы быть возможным. Скэриэл — его Скэриэл — умер там, в настоящем, оставив его на руинах горящей — не буквально, но по ощущениям — Октавии.              Киллиан повернулся к нему. Пальцами провёл по скуле, по шее, спустился вниз, к ключице. Ласково, сдержанно, так, как не касался своего Скэриэла ни разу, потому что сперва — не желал его видеть ближе, а после — пытался удержать ближе против его воли.              Его Скэриэл, должно быть, ненавидел его, одержимого идеей возродить империю и встать у неё во главе, принести Октавии равенство и мир любой ценой, даже ценой чьих-то жизней.              Его Скэриэл был ничем не лучше когда-то, но в глазах людей он был лицом свободы, прогресса, он был жертвой, а Киллиан — тираном.              — Скажи, — произнёс он тихо, — что ты только мой.              Ему хотелось услышать это. Запомнить это, чтобы, когда он будет утром отдавать очередной приказ о казни несогласных, в его разуме осталось хоть одно теплое — пусть и ложное — воспоминание.              Скэриэл улыбнулся, не открывая глаз. Чуть подался ближе, шепнул:              — Я только твой, Готи…              Киллиан резко сжал его подбородок, поднял лицо вверх на грани с грубостью, и Скэриэл открыл глаза, удивлённо моргая.              — Не зови меня так, — выдохнул Киллиан, не громко, но таким тоном, будто это могло иметь какие-то последствия.              Скэриэл молчал, пытаясь понять, в чём его ошибка.              — А как мне тебя звать? — пробормотал он растерянно, ещё не веря, что это серьёзно. — О, Александр, мой царь? Или ты хочешь попробовать другую ролевую игру?              Он усмехнулся, словно пытался вернуть прежнюю атмосферу, вернуть мир туда, где что-то начало рушиться.       Но Киллиан, не отпуская, наклонился ближе, вплотную, и прошептал ему прямо в губы:              — Киллиан. Парис. Бёрко.              Скэриэл застыл. Его глаза медленно наполнились осознанием.              Он смотрел не на лицо. Он смотрел глубже, в самую суть. И видел. Он видел его.              Ничего не сказав, он просто потянулся вперёд, положил ладонь ему на щеку и поцеловал сам.              Без страха, без вопросов, с этой самой чудовищной, безоружной нежностью, от которой даже империя могла бы сгореть.              — Я ждал тебя, — прошептал он. — Так долго ждал.       

      𓅪

"Вестник Октавии"

№ 7/2031

      Сегодня утром, 19 июля 2031 года, в императорской спальне было обнаружено тело Киллиана Париса Бёрко, последнего действующего главы Октавианской Империи.              Согласно предварительному заключению, смерть наступила во сне. Придворные медики, осмотревшие тело, не нашли следов насилия. При этом известно, что Император в последние дни отказывался от пищи, страдал от бессонницы и был «в крайне нестабильном эмоциональном состоянии», по словам придворных.              Текущая версия следствия — отравление. Личность возможного убийцы на данный момент не установлена, ведётся расследование.              Судьба трона Октавии на сегодняшний момент остаётся неопределённой. После внезапной смерти Императора, в отсутствие прямого наследника и ясного распоряжения о передаче власти, руководство государством временно переходит в руки Верховной военной администрации.              Согласно заявлению представителей администрации, временно управляющую роль возьмёт на себя генерал Люмьер Уолдин, глава командования и ближайший из живых доверенных лиц Императора.              Решение принято в интересах стабильности и сохранения гражданского порядка.              О дальнейшей форме правления и возможной реставрации династии будет объявлено в течение ближайших недель.              Между тем, в столице усиливается напряжённость. Гражданские кварталы оцеплены, мессенджеры работают с перебоями, а в редакцию «Вестника Октавии» поступают неподтверждённые сообщения о выдвижении армии на ключевые объекты инфраструктуры.              Официальных комментариев от генерала Уолдина на данный момент не поступало.

𓅪

             Было бы слишком просто свести всё к яду.              Отравленный бокал, незаметная доза в ночном чае, тихое предательство ради великой цели. Версия, удобная для будущих лидеров. Достаточно благородная для народа и трагичная для хроник.              Но, возможно, всё было иначе.              Возможно, он не был убит. Возможно, он умер от того, что нёс в себе.              Не от чужой руки, а от того, что накапливал годами: тёмную материю, вырванную из других — с боем, с убеждённостью, что можно контролировать эту силу.              Но тьма не растворяется, она накапливается. Она оседает в тканях, в голосе, в дыхании, и однажды даже самое сильное тело просто отказывается её удерживать.              Возможно, это и убило его. Не заговор, не яд, а невозможность дальше нести в себе то, что он добровольно забрал у мира.              И, возможно, кто-то догадается об этом. Кто-то из тех, кто умеет читать между строк.              И, возможно, именно этот кто-то превратит его смерть в новую доктрину, в инструмент, в предостережение, чтобы навсегда ограничить использование тёмной материи.              Чтобы законодательно запретить как её использование, так и извлечение без санкции. Чтобы сделать саму мысль о ней — признаком безумия, преступлением против порядка.              Так его смерть станет не освобождением, а поводом для очередного контроля, и Октавия снова скроет то, что не умеет понимать, за печатью.              Возможно, но Киллиан — Готье — этого уже никогда не узнает.       

      𓅪

             В новой реальности всё было тише.              Они сидели вдвоём в спальне Готье — Скэриэл, приобняв его за плечи, лениво пил апельсиновый сок с кубиками льда, Готье смотрел вдаль, туда, где за территорией дома Хитклифов Ромус жил своей привычной жизнью, не омраченный пока их противостоянием.              — Я не понимаю, как так получилось, — тихо произнёс он. — Я просто заснул. Слишком уставший. Слишком… измученный.              — Глупый, — сказал Скэриэл с лёгкой усмешкой. — Ты умер там, Готи. Здесь — твой шанс начать всё сначала.              Готье покачал головой, но не спорил. Он не верил, просто не мог поверить.              — Это не может быть реальным. Всё это… ты. Я. Такое не случается.              Скэриэл поставил стакан на пол и развернулся к нему. Взял его лицо в ладони, посмотрел пристально, серьёзно, без тени иронии.              — А то, что ты стал кровавым тираном, — это, значит, более правдоподобно?              Он чуть наклонился.              — Тебе не нужно быть Киллианом, чтобы исправлять чужие ошибки. Будь Готье. И просто… не ошибайся больше так.              Готье опустил голову, уткнулся лбом ему в плечо. Руки его сжались на футболке Скэриэла, словно он боялся, что тот растворится сном.              — Я не понимаю, как этого не допустить. Я не заслужил второй шанс.              Скэриэл погладил его по затылку, по спине, как будто удерживая его рассудок на месте.              — Я тоже долго думал, что ничего не заслуживаю, — сказал он мягко. — Но потом понял: если у меня есть возможность защитить тех, кто в прошлый раз пострадал из-за меня… значит, оно того стоило.              Он замолчал, а потом добавил, как бы между делом, с той лёгкой, кривой улыбкой, которая всегда у него появлялась перед глупой шуткой:              — Я вообще-то предпочитаю воспринимать твоё появление здесь как личную награду за то, что я был хорошим мальчиком. Правда, ты сильно задержался, может мне не стоило снова бесить Уильяма своими ночными визитами к тебе через окно…              Готье засмеялся тихо, на выдохе. Он не помнил, когда в последний раз смеялся в той, кажущейся теперь далёкой и нереальной, жизни.              Это было странно, но тяжесть прошлых лет его словно отпускала — он помнил всё, что натворил, но теперь эти события больше напоминали страницы учебника истории, словно бы всё это происходило с кем-то другим, и собственные ощущения словно изменились тоже.              Он держал Скэриэла в мягком объятии и не мог — никак не мог — представить себе, что однажды он его убил. Скэриэл рядом был слишком настоящим, слишком живым и теплым, а ещё — бесконечно любимым. Кем-то самым важным, его якорем и точкой равновесия.              Они поцеловались. Осторожно, неторопливо, а потом Готье сказал:              — Я любил тебя… там.              Скэриэл вздохнул. Не сразу ответил, смотрел в сторону, пока не набрался смелости вернуться взглядом к нему.              — Я тоже. Потому и не стал сопротивляться, когда увидел тебя в тот день так близко. От меня ждали, что я тебя погублю, но я… не смог.              Его лицо стало очень печальным, на глаза словно упала тень, и в этой тени было что-то такое, от чего Готье сжался изнутри.              Он подумал: «Я сделаю всё, чтобы он больше не смотрел на меня так».       

      𓅪

             Они сидели молча.              Не разговаривая, не двигаясь, просто… были. И в этом «были» была сила — не материя, не военная мощь, не та сила, что ломает города и подчиняет людей.              Это была та сила, которую не поколеблет ни закон, ни ненависть, ни даже судьба. Это была сила двух, которые, пройдя через ад, наконец нашли друг друга.              И знали — этот второй шанс они используют правильно.