Сансара

Максим... Не Иван, не Пётр, странное для 1917 года имя, да ещё и в русской глубинке. Их семью с самого приезда в деревню невзлюбили, уж слишком отличались они от простых баб и мужиков. Что взять с деревенских? А у них самих своё хозяйство да дела: надо накормить скотину, вставая в четыре утра, потом куры, дойка, хозяйственные дела по дому. Максим Лавров с родителями жили особняком. А хоть и не привечали их деревенские, но если деньги нужны были или случалось что по здоровью, то помощи бежали просить именно у них. Говорили, что мать Максима врачом в городе работала, но время подошло смутное, опасно стало там, вот и продали жильё да сюда переехали. Деревенские помощь брать не гнушались, а за глаза говорили: «Лавровы – морды жидовские, на рабочем горбу ездят, у простых людей кровь пьют!» И невдомёк было, что эти «жидовские морды» живут своим хозяйством, горбатясь на своей земле с раннего утра до самой ночи. Продукцию, что получали от своих трудов: мясо, молоко, яйца, почти всё продавали в городе, уезжая из деревни на пару дней в повозке, запряжённой вороной крепенькой лошадью. Лет с двенадцати Максим мог остаться один дома, как раз на пару дней. Максим трудился почти наравне с родителями. Забросил школу мальчик лет в двенадцать, когда они стали жить зажиточней, чем односельчане: ребятишки просто начали гнобить мальчика, так что пришлось забыть про нормальное общение в принципе. Так и жили во всеобщей ненависти, людская зависть тяжкая, гнётом давит человеческие сердца, вытаскивая наружу неведомую злобную тварь. Весна. 1917 год. Вечер. — Сжечь вражин, и вся недолга! — с ненавистью прошипел собутыльнику Фёдор, стукнув тяжёлым кулаком по столешнице, приумножая алкоголем злобу и зависть к более богатым соседям. Бутылка на столе с мутной жидкостью стеклянно звякнула. В свете лучины лица обоих собеседников выглядели жёлто-восковыми. Старуха в белом платке поставила напротив двух парней тарелку с тощими оладьями, присаживаясь рядышком на скрипнувшую табуретку. — Так зачем же дело стало? — приподнял брови Михаил. — Пошли подымем народ, пущай поглядят да порадуются, как вражины гореть будут! А мы керосинчика-то не пожалеем! — он гаденько рассмеялся, беря пятернёй пару оладий и быстро отправляя их в рот. Так и порешили судьбу семьи Лавровых в этот весенний вечер завистливые бесы, которых уже ничем нельзя было остановить.

***

Максим проснулся от страшного треска снаружи, внутри дома запахло дымом и чем-то ещё. Он в панике подорвался с постели, выбегая из комнаты в зал, где спали его родители. Семейная пара спросонья ничего не могла понять, догадавшись лишь, что их дом горит. Отец, подбежав к дверям, попытался открыть их, чтобы семья выбежала наружу, но, распахнув, немедленно получил лезвием топора в лоб, тут же упав навзничь и заливая дощатый пол своей кровью. — Папа! — Яша!! Одновременно раздались крики сына и жены. Евдокия подбежала к мужу, приподнимая его за голову к себе на колени. — Мама.. — отчаянно заплакал Максим, дым разъедал легкие, оба надсадно кашляли. Хотелось выбраться из дома, но там на улице спасения не было. Скорей всего, под оконцами тоже стояли люди. Максим догадывался, что живыми им отсюда не выбраться. — Максимушка! — сквозь рыдания проговорила женщина. — Постарайся выбраться, сынок! Не надо меня спасать, тебе одному проще убежать будет! — Нет!! Мама!! — от ужаса и нехватки воздуха Максим схватился за шею, лицо пекло от жара. — Поторопись! — из последних сил выкрикнула женщина, не отпуская тело мёртвого мужа. «Наверное, скотину заберут ту, что уцелеет!» — пронеслось в голове у шестнадцатилетнего мальчишки. Максим, не помня себя, кинулся к окну, огонь уже занимался внутри дома. Ему не выбраться отсюда, не выбраться... ..Очередная деревенька. Их было двенадцать человек, в соседней деревне два часа назад уже раскулачили одно семейство. Ровно шесть красноармейцев повезли раскулаченное добро в город, остальные двенадцать человек гнали лошадей в соседнюю деревню. Приказ на раскулачивание зажиточных семей был подписан на самом верху. Раскулачивание зажиточных крестьян (кулаков) только начиналось, семья Лавровых была признана второй категорией кулаков, а значит, неопасной. Доносы односельчан сделали своё дело, семейством заинтересовались. Вторая категория кулаков отсылалась в другие регионы на трудопоселение, люди не были арестованы, как первая категория. Всё, что было в доме, списывалось и увозилось в город, в том числе и скотина, а семейство пока оставалось в деревне, чтобы потом отдельно уже определить, в какой регион будут сосланы. Семью Лавровых ожидало то же самое. Алексей Яснополянцев – 27-летний командир отряда, зарекомендовал себя с очень хорошей стороны. Ответственный, исполнительный парень, не раз участвовавший в боях, был назначен на должность командира почти год назад. Его близкий друг Егор, с которым они выросли в одной деревне, молча ехал рысцой на гнедой лошади рядом. — Трое их там вроде? — отрывисто бросил на ходу Егор. — Да. Отец, мать и сын. Отец когда-то работал на местном заводе, мать врачом. Приехали жить в деревню несколько лет назад. Сыну сейчас шестнадцать. Поделикатнее там надо. — Само собой! — согласно кивнул Егор. — Чай мы не звери какие... Уже добираясь до дома Лавровых в потёмках, они почувствовали запах гари. Где-то горел дом. Пришпоривая лошадей, красноармейцы понеслись галопом на запах горелой вони. Картина, которая предстала перед глазами красноармейцев, шокировала своей звериной жестокостью. Алексей сразу понял, что это дом Лавровых и что их нарочно подожгли. Остался ли там кто живой?!.. Соскочив с коней, они бросились к полыхающему дому. — Отошли все! — крикнул Егор толпе, которая, не боясь огня, кучковалась возле дома, стреляя из револьвера в воздух. Люди, не переставая выкрикивать ругательства, отхлынули от дома. Алексей подбежал к окнам с боку дома, дверей уже давно не было – внутри всё полыхало. Из окна пытался выползти чудом уцелевший подросток, и Алексей подивился, что действительно кто-то остался живой. Командир быстрыми умелыми движениями, обжигая себе лицо жаром от пламени, выдернул подростка из окна, убегая с ним на руках подальше от пожарища. — Мама.. Пап.. — в полуобморочном состоянии прошептал подросток, слёзы лились из глаз, смешиваясь с полосками черной сажи на щеках. — Тише... Тише... Ты жив, жив! — как можно мягче проговорил Алексей, отпуская из рук лёгкое тельце мальчика, когда они оказались на безопасном расстоянии от обгоревшего остова дома. — Это они... Они подожгли нас... Они убили родителей... — всхлипывая, Максим уткнулся мокрым от слёз лицом в грудь Яснополянцева. — Бей беляцкую морду! — раздался молодецкий мальчишеский крик, его поддержали крики людской черни. В спину Максима прилетел камень, больно стукнув по хребту. Юноша невольно испуганно вжался в Алексея, крупно дрожа, ища защиту у более сильного человека, чем он. Переносицу Алексея прорезала глубокая морщина, когда он нахмурился. — Ну! Прекратили быстро! А то постреляю всех! — рыкнул Алексей с ненавистью обводя потемневшим взглядом притихшую толпу нелюдей: мужики, бабы, старики разом сникли, испуганно глядя на выхватившего парабеллум командира. В голову пришла невесёлая мысль: кого они защищают? Вот таких вот тварей?? Да их самих бы расстрелять где-нибудь на пригорке. Эти существа даже не звери, хуже! — Кто поджог дом Лавровых?! Советская власть не давала права на самосуд! Для этого есть мы! Кто, я спрашиваю? Яснополянцев вперил тяжелый взгляд на смущённую толпу. Здесь многие были в копоти. Расстрелять бы, не жалея никого, но нельзя. Нужно было отыскать первых зачинщиков. — Ну я! — гадко усмехаясь, вышел вперёд гориллоподобный парень лет двадцати пяти. На ряхе ни малейшего раскаяния, только улыбка до ушей. На нём, естественно, копоть. — И я! — выступил из толпы более мелкий по сравнению с первым чернявый юноша, тут же заголосив, поворачиваясь к односельчанам, ища у них поддержки. — Они это заслужили! Всю жизнь кровь из людей пили, кровопийцы беляцкие! Толпа снова зароптала, и теперь вроде как командир им был не помеха, у толпы была цель – разодрать в клочья оставшегося в живых мальчонку. Алексей выстрелил в воздух, и все шестеро бойцов быстро сдёрнули винтовки с плеч, наводя стволы на ахнувших людей. — Сволота.. — прошептал под нос Егор, с презрением осматривая дичь, которые назывались людьми по большой ошибке. — Защищать жидовские морды будешь, командир? — геройски храбро оскалился тот, что был поздоровее. — Советская Власть наделила меня полномочиями поступать по совести и закону с врагами народа. Ты и твой дружок – пособники врагов народа! Кто дал тебе право убивать людей без суда и следствия? За самосуд вы двое, — под его жёстким взглядом здоровяк побледнел, — приговариваетесь к смертной казни! Я приведу в исполнение свой приказ! Вы убили людей! — Сынок! — заполошно заголосила какая-то старуха из толпы, но Алексею было не жаль мать нелюдя. – Попытаетесь снова учинить беспорядок, — обратился он к толпе, — расстреляем всех, а потом скажем, что это белые до нас сделали! Ваши слова против наших! — Не посмеете! — выкрикнул второй зачинщик пожара, его губы тряслись от страха, а в глазах был животный ужас от обещания скорой смерти. — Ещё как посмею! — презрительно ухмыльнулся Яснополянцев. — Вы же всё равно что твари бездушные! Уважение и доверие Советской власти я заслужил, так что мне нечего бояться, а вас, зверьё, расстрелять бы всех по-хорошему надо! Егор, я пока с парнем поговорю, а ты этих двоих, — он кивнул на дрожащих по-заячьи преступников, — в утиль! И потом, когда в город приедем, надо сразу в военную прокуратуру на этих нелюдей донос написать, пусть с этим мракобесием заканчивают наконец! Алексей, приобняв подростка, повёл его к беспокойно ржущим коням, которых оставили у чахлых кустов волчьей ягоды подальше от огня.