Сансара

Мальчик, не переставая дрожать, цеплялся тонкими пальцами за гимнастёрку Алексея. Худенький, с заплаканным личиком, он казался совсем мелким. Шестнадцать лет, а выглядит на тринадцать. Несчастный ребёнок... — Ну хватит реветь! – Алексей по-отечески обнял юношу. – Взрослый ведь пацан! Я понимаю тебя, у тебя убили близких людей, но сейчас такое время. Тяжёлое время, крепись! — Да... – подросток, шмыгнув носом, отстранился от Яснополянцева. – Я понимаю всё... Не думайте, что я мямля какая... Но тяжело... — Придётся терпеть, Максим, выбора у нас с тобой нет. Толпа продолжала испуганно галдеть, где-то недалеко за догорающим домом раздались четыре выстрела, и тут же темноту пронзил старушечий вой, сыпля проклятиями. Ещё Максим услышал мычание коров, значит, их всё же увели из сарайки, прежде чем поджечь дом. А птица вот вряд ли уцелела. Максим потерял родителей, но мысли абсолютно разные, кроме невосполнимой утраты, лезли в бедную голову парня. — Давай поступим так: сейчас я напишу письмо родителям, они живут в деревне Осиновка, это 57 километров отсюда. Дам тебе денег на хлеб и билет до деревни, туда поезд ходит, выйдешь на станции, и там сразу деревенька моя будет. Номер дома пять. Отдашь письмо родителям и сам им всё объяснишь. Если спросит кто, скажи, что ты мой дальний родственник-сирота. — А ну, как не примут меня? – засомневался паренёк, с недоверием глядя на командира. — Примут! – подбадривающе похлопал по спине юноши Алексей. – Знаешь, какие у меня родители мировые? Читать-то умеешь? Сможешь прочесть, что я напишу? — Я в школу до двенадцати лет только ходил... – смущённо проговорил мальчик. – Но меня мама с отцом учили. Я читать и писать умею, а ещё по хозяйству всё делать могу! — Ну вот и отлично! Пока до города доскачем, светать начнёт. Я напишу письмо, да тебя до станции провожу. — А у Вас и бумага с ручкой с собой есть? – удивлённо спросил Максим, не мигая смотря в лицо Алексея. — А как же! – улыбнулся Яснополянцев. – Но перьевые ручки с собой не возьмёшь, а для дела всегда надо карандаш и бумагу носить. Я приеду, как только смогу, а ты никуда не уходи, жди меня у родителей. Тяжёлые времена, Максим. Революция... Жив буду – вернусь! — Я ждать буду и верить! Очень-очень! Спасибо Вам огромное, спасибо.. Губы у мальчика снова задрожали, и повинуясь непонятному, приятно щекочущему порыву, Алексей вновь прижал Максима к себе. Сердце отчего-то слишком уж гулко забилось. *** Разогнав испуганных людей по домам, они выехали из деревни уже глубокой ночью; оставшиеся от большого хозяйства козы и коровы степенно шли за спешившимися с коней людьми. Максиму было больно осознавать, что больше не было дома, не было родных. Больно, но ничего сделать было нельзя, оставалось только пережить это горе. Мальчик сидел на лошади позади мужчины, стараясь не задремать, чтобы не упасть, поэтому держался за Алексея, вжимаясь в его спину. Алёша понимал, что мальчик выбился из сил, но нужно было приехать в город на рассвете, а ещё успеть проводить мальца на поезд. В письме родителям он всё изложит кратко, но понятно, и ещё Алексей знал, что его близкие примут мальчика. Что-то неправильное случилось этой ночью с ним, чувство сладкое, запретное, пугало своей очевидностью. Алёша знал, что он неправильный, не такой, каким должен быть мужчина. Грешная тяга к своему же полу тщательно скрывалась. За такое расстреляют и былые заслуги не зачтут. Всё должно быть по стандарту, а у него на душе – камень. Егор был единственным близким другом, но просто другом, без всяких непонятных чувств, и, наверное, он догадывался о неправильности Алексея. Как? Непонятно. Алексей боялся спрашивать об этом у Егора. Егор остался с Алексеем, остальные же погнали скот к специально созданному для этого отделу по распределению изъятого скота в ближайшие зарождающиеся колхозы в деревнях. Отдел был в небольшом здании отдельно от штаба. А между тем Алексей с Егором отправились именно туда после того, как они оставили юношу на станции. Лошади устали, людям и животным сейчас требовался отдых, но сначала нужно было приехать в штаб и доложить о том, что произошло, а потом уже можно немного поспать. Не все имели собственное жильё, поэтому большинство красных размещалось в казармах. У Алексея тоже не было своего жилища в городе, и он проживал в казарме, отдельный кабинет для него был оборудован под личную комнату. Мужчины ехали медленно, вспоминая ночное происшествие, настроения не было вовсе. И ведь такой вот самосуд не редкость среди сельских людей. — Лёш, – после долгого молчания заговорил Егор. – Ты мальчонку почему в штаб не отвёз? Его бы определили в интернат до совершеннолетия или отправили в другой регион. Хотя в шестнадцать лет многие воюют уже. Что это значит? Я вроде догадываюсь, но ты мне точно скажи, что случилось за эти несколько часов, что ты решил отправить его к своим родителям? — Твои догадки верны, Егор. Я доверяю тебе, знаю, ты ничего не скажешь, – тут же ответил Алексей, но внутри словно сжалась какая-то пружина. Стало стыдно и тяжело оттого, что Егор и правда догадывался, кто он такой. — Я просто.. – Алексей досадно цыкнул. – Я не знаю почему, Егор. Жалость... Но видимо не только. Я не трону его, если ты думаешь, что я извращенец. Но я сам ничего не могу понять. Такое чувство, словно пуля попала навылет в сердце. Не объяснишь ведь это... Его защитить хочется и.. Не могу объяснить. Любил ты когда? Это так, будто ты видишь человека и понимаешь – твой он. Словно нити невидимые от него к тебе, а твои к нему тянутся и сплетаются... Егор внимательно слушал, не собираясь говорить другу, что это неправильно, что не должно быть такого чувства в мире, что это дико. Ну случилось и случилось, что теперь? Сердце из груди ведь не вырвешь за это, может и правда – любовь. А Алексея теперь грело, что там, в родном доме, его будут ждать не только родители. А то, что мальчик даже и не подозревал, какое чувство испытывал Алексей к нему, то это он потом об этом поразмыслит. Вернуться бы только живым.

***

Максим боялся людей, но как мог подавлял в себе это чувство. То, что сделали с ними люди, которые просили у них же помощи без стеснения, не укладывалось в голове. Максим мог обозлиться на весь мир, на новую несправедливую власть. Что они сделали такого? Родители всего добились своим трудом, они никого не обманули, не наживались на чужом, как орала тогда ночью беснующаяся толпа. Но что теперь думать об этом? Тот красноармеец, командир, он бы мог просто отдать его властям и всё, но почему-то пожалел и ещё дал приказ расстрелять убийц родителей. Пока душа и чувства Максима были в растрёпанном состоянии. Купив булку серого хлеба, он умял ровно половину, половину же отдал двум чумазым мальчуганам лет восьми, которые отирались возле перрона. Приехав на станцию недалеко от Осиновки, юноша снова засомневался: вдруг его не примут? Пройдя немного прямо, Максим увидел ветхую деревянную дощечку: «дер. Осиновка» и нарисованную стрелку, указывающую направо. Если его не примут, то куда ему пойти?.. Максим постарался об этом не думать, упрямо идя вперёд. Вот уже и начали попадаться навстречу домишки: один, второй... Обычная деревня, как и та, где он жил. Нумерация домов имелась не везде, а уж в их деревне её и вовсе не было. Первый попавшийся домик числился под номером пятнадцать, а значит, дом родителей Алексея почти последний. Середина мая, тепло. На небе постепенно сгущались сизые тучи, наверное, быть грозе. И правда – вдалеке громыхнуло, сверкнув белым всполохом. Максим пошёл побыстрей, чтобы гроза не застала его на середине пути. Собаки в домах лаяли, просовывая морды сквозь щели забора. У них в деревне почти у всех были собаки. Дойдя до нужного дома, Максим остановился возле зелёного заборчика, рассматривая чуть покосившуюся избу. Не смея самовольно открыть калитку, Максим переминался с ноги на ногу. Вдруг дверь в доме отворилась, и во двор вышла пожилая женщина в цветастом платье с косынкой на голове с завязанными концами на затылке. Она обеспокоено оглядела гостя. Подойдя к забору, с тревогой в глазах спросила дрогнувшим голосом: — С Алексеем что случилось?.. — Нет, нет, что Вы! — волнуясь, затараторил Максим, быстро вытаскивая смятое письмо из кармана старой гимнастерки, которую отдал ему Алексей, потому что мальчик был только в исподнем. — Вот... Алексей написал письмо... – дрожащей рукой он отдал письмо матери красноармейца. Женщина, осторожно взяв письмо, развернула его, безмолвно шевеля губами, вчитываясь в строчки. Прочитав, женщина подняла на подростка удивлённые глаза. Тут же лицо женщины озарилось тёплой улыбкой. — Раз Алексей прислал тебя к нам, значит, ты хороший человек. Мой муж сейчас в поле на тракторе работает, но и он будет рад тебя видеть. Не бойся, заходи. Максим только сейчас заметил, что у Алексея были глаза матери. — Расскажешь нам вечером всё сначала. Живи, никто тебя не прогонит, вместе Алексея ждать станем! Она отворила калитку, приглашая юношу войти.

***

Два месяца Максим жил у родителей Алексея, медленно отогреваясь внутри. Ему выделили маленькую комнату Алёши. Женщина слышала, как мальчик плакал по ночам, сдерживая громкие рыдания, и сердце матери болезненно сжималось; так хотелось прийти и обнять юношу, но как бы он отреагировал на это? Терять близких – непосильная ноша, она сама каждую минуту боялась плохих вестей, касающихся её сына. Времена были страшные, смута. Брат шёл против брата, а отец против сына, и как долго это продлится, не знал никто. Максим помогал по хозяйству, иногда выходил в поле с отцом Алексея, тот учил его ездить на тракторе. Максим читал – в доме были и книги. Летними вечерами, пока было светло, после работы Максим погружался в истории Лермонтова, Джека Лондона, а особенно ему пришлась по душе книга Брема Стокера «Дракула». Ещё в самом начале июня месяца он познакомился с девушкой-соседкой — конопатой рыжей Дуняшей. Дуня, чуть полноватая весёлая девица лет семнадцати, сама подошла знакомиться с новеньким жителем деревни, хотя и не принято так было у деревенских девушек. Максим и Дуня подружились, вместе на рассвете пасли коров и коз. Вежливый мальчик понравился деревенским, поэтому, наверное, родители Дуни и не противились их соседскому общению. Как обычно уйдя на заре на пастбище, они отпустили скотину пастись, расположившись возле громадного, векового дуба. — А я вот замуж мечтаю выйти! — мечтательно закатила глаза девушка, сорвав травинку и сунув её в рот. Цветастый платок девушка пока сняла, бросив его в траву рядом с собой. — Замужем хорошо. Не старая дева почитай, а то ведь если до двадцати не выйдешь, то позору не оберёшься! — А что там хорошего, Дунь? Замужем-то? — заинтересованно спросил Максим, смотря в голубое чистое небо. — Так говорю же – принято так. Все ведь так живут. Выйду замуж, детей нарожаю, на скотном дворе работать буду вместе с мужем. Ванька-скотник – вот это парень! Мне б мужа такого! — Любишь его? — Ваньку-то? — Дуня покосилась на юношу. — Ты дурачок или чё? Надо жениться и обзавестись семьёй, а любовь и потом прийти может! Вот у меня тятька с мамкой сколько уж вместе? Тятька, когда напьётся, меня и мамку по двору с дрыном гоняет, а потом ничего, помирятся и дальше живут. Все так живут. Кака любовь-то?? — Так не должен мужчина женщину бить.. — Максиму была невдомёк такая Дуняшкина «философия». — Как есть дурачок! — хлопнула себя по ляжкам Дуня. — А как жить-то тогда? Почитай, много кто так поживает! Меня вон тятька давеча так за космы оттаскал! Всё потому что я с двумя косами из дома вышла, а не с одной! — Не понял.. — недоумевающе посмотрел на Дуню Максим. — Чего не понял-то? Одна коса у незамужней, две – у мужней женщины! От он меня прилюдно за косы и оттаскал, ещё и приговаривал: «Когда это ты замуж выйти успела?» Как ещё с тобой дозволяет разговаривать, не знаю! «Кошмар какой!» — озадаченно подумал Максим, он и не знал такого. Может, в их в деревне тоже было так, но ведь он ни с кем не общался, откуда ему было знать об этом? — А что такое любовь? — сощурив нахальные глаза, спросила девушка, тихонько посмеиваясь над Максимом. — Ну... — немного опешил юноша. Тут же перед глазами встало мужественное лицо Алексея. К чему? Максим так и не понял, но внутри от этих ясных серых глаз стало тепло. Максим ни на кого не засматривался, было не до этого, а то, что иногда мужчина приходил в сновидениях Максима, так это ведь просто – Алексей его спас. А ещё он помнил, как завибрировало внутри, когда он прижимался к командиру, ища у него защиты. — Не знаю, Дунь... Я думаю, это когда внутри тебя становится жарко, сердце падает куда-то, бьётся настолько сильно, что кажется – его стук слышит весь мир. Когда ты ищешь глазами его глаза и тонешь в них, как в море. В этих глазах целый космос, целая вселенная, Дуня. А ещё воздуха много, а ты вдохнуть нормально не можешь – легкие печёт! — О! — заворожено откликнулась девушка. — Эва как сказанул! Ентот... — она наморщила лоб. — Пушкин! – вспомнила Дуня. — А кто он-то? Максим непонимающе уставился на девушку. — Ну, ты сказал – его глаза.. — А! — Максим покраснел, опуская взгляд на бледно-желтую бабочку летающую вокруг ромашки. — Его.. Человека, Дуня, любимого человека. Вздохнув, он снова посмотрел на рассветное небо. Ему так хотелось, чтобы Алексей побыстрей вернулся домой...