burn this beat!

      Акааши даже не включает свет. В зал пробиваются только тусклые уличные фонари, да фары редких проезжающих мимо машин. Этого более, чем достаточно. Хлещет дождь. Кейджи разувается, встает голыми ступнями на линолеум, чувствует холодок, хотя бы немного отрезвляющий. Смотрит в зеркало всего пару минут и уже знает, о чем хочет подумать. О чем хочет станцевать.       Куроо ловит капли дождя своим лицом и усмехается. Эта неделька в Бруклине отчего-то особенно дождлива. Не то чтобы он не любит дождь, вовсе нет, все даже наоборот. Но если долго смотреть на пасмурное небо, в душе становится так же тоскливо. Он стоит во дворе своего дома и протягивает руки вверх.       Кейджи ставит кассету и начинает перед зеркалом, посмотрев на себя примерно с половину минуты, даже не ведя привычный счет в голове. Это попытка выговориться без слов, потому что вслух слов не хватает. Он копает вглубь себя, а каждый шаг ближе к зеркалу и есть шаг ближе к себе.       Музыка совсем не нужна Куроо, чтобы чувствовать. Он может воспроизвести в голове миллионы треков, да хотя бы из того же Тауэр Рекордса. Но сейчас почему-то хочется углубиться в тишину. Погрузиться в нее полностью и отразить движениями все, что не вырвется наружу конкретными фразами.       И даже не смотря на то, что он вновь возвращается к своему осточертелому направлению, которое несколько лет разучивал до идеала каждого взмаха руки и ступни, Кейджи впервые видит себя.       Куроо Тетсуро вообще научился танцевать, потому что дрыгался каждый раз, когда из телевизора доносились какие-то качовые треки с разных популярных клипов. Просто Куроо Тетсуро настолько охуенный, что к своим годам научился классно дрыгаться под любые треки.       С прыжка падает на пол, дергается грудью несколько раз и плавно поднимается вверх. Проворачивается на одной ноге вокруг себя, выгибается до хруста в позвоночнике назад, выходит из положения и снова прыгает вверх.       Мокрые волосы липнут к лицу, движения вразброс и как попало, но ведь Куроо танцует сейчас не для кого-то и даже не для себя. Как бы так сказать, наверное, он танцует в себя. Куроо улыбается самому себе и с силой отшагивает ногами по воде.       Он чувствует себя оголенным проводом, потому что знает — в нем видят человека без маскировочной оболочки. И это пугает до одури, до дрожи в запястьях. Кейджи прекрасно знает, что не умеет быть беззащитным даже с самим собой, так какого хрена его видит именно таким Куроо чертов Тетсуро?       Куроо ведь сразу понял, с первой секунды, еще тогда, когда весело размахивал пачкой чипсов и торопился домой на его любимое вечернее пятничное шоу с лысым ведущим, но просмотру шоу было не суждено состояться, потому что он уловил взглядом Акааши ебаного Кейджи.       Падает на колени, опускается на руки, закидывает правую ногу назад, плавно выпрыгивает все так же на руках, замедляет движения и встает прямо. Взмывает руки к потолку и поднимает вслед за ними ногу.       Заворачивает руки над головой, будто показывает ими какие-то несуразные образы. Резко вскидывает коленями, отбивая поочередно по ним ладонями. Куроо дергает плечами вперед-назад, продолжает то же самое локтями.       Куроо всегда смотрит так, словно видит больше, чем сам Акааши хочет показать. Это же такой бред на самом деле, почему же ему хочется говорить всякие глупости в присутствии Куроо? Почему же он замечает, как в уголках его глаз собираются маленькие морщинки, когда тот смеется? Почему же Кейджи помнит его запах после дружеских объятий? Почему же когда он рядом, Кейджи теряет контроль?       Он ведь весь из себя такой холодный, неприступный, скрывается в какой-то дурацкой скорлупе, лишь бы никто не дотронулся до самой сути. А Куроо не просто влюбился. Он хочет именно достучаться. Показать, что настоящий Акааши Кейджи без всяких нелепых масок — это самое ценное, что есть у самого Акааши Кейджи. Куроо просто уверен на все сто процентов, что когда до Кейджи дойдет понимание своего же внутреннего мира, то он определенно станет самым счастливым человеком. Иначе и быть не может, он действительно прекрасный человек, и ему нужно научиться не зажимать себя из-за плохого прошлого.       Акааши откидывается назад, делая высокий шаг вперед, мелкий прыжок, разводит руки в стороны, начинает от чего-то резко отмахиваться. Подскакивает с носков, падая на колени, зарываясь лицом в пол. Перекатывается на спину, потом снова на колени. Композиция заканчивается, Кейджи медленно встает с пола и смотрит прямо себе в глаза через зеркало. Он почти не дышит, потому что с накрывает безумное осознание всей ситуации. Это даже не шок, это простое тихое принятие.       Тетсуро проворачивается последний раз и резко останавливается, подняв очередной вихрь с лужи. Тяжело дышит, смотрит на это беспокойное небо и прикрывает глаза, позволяя дождю полностью смыть с него мысленную загруженность. Расслабляется. А через пару секунд бросается в сторону зала. Добегает быстро, дергает за ручку двери, даже не достав ключа. Хоть в окнах свет и не горит, но будто чувствует, что там стоит он. И дверь поддается.       — Почему ты весь мокрый? — Акааши даже не поворачивает голову, смотрит через зеркало.       — А ты почему в темноте?       — Так чувствуется.       — А я сюда шел.       Куроо стягивает с себя мокрую рубашку, кидает на пол и садится на диван. Рядом присаживается Акааши. Оба откидываются на спинку дивана. Сидят на достаточном расстоянии друг от друга, поворачиваются лицом друг к другу и просто молчат. Спустя пару минут Акааши вздыхает, переводит взгляд на потрескавшийся потолок и говорит:       — Я всегда чужой. Меня никогда не поймут.       — Ты можешь не говорить, просто танцуй со мной. Я пойму.       — Правда?       — Для меня танец как язык, через который люди лечат душу, сближаются и принимают себя. Так давай использовать этот язык на все сто?       Акааши молча тянет руку к мокрым волосам Куроо и убирает их со лба. Откидывается обратно на свое место, вновь смотрит на потолок и улыбается. Впервые за долгое время искренне и так широко.       — Давай.

***

      — Эй, это же они!       — Куроо и Акааши! И Суга! Бля… Это Ойкава что ли?       — Очуметь, и Бокуто, ебать, вот это туса!       — Это же они разъебывают на Юнион Сквер практически каждую субботу, я их видел на прошлой неделе, там было мясо!       Куроо смотрит туда, откуда раздаются восторженные выкрики. Сперва все просто — они пересекаются взглядами, усмехаются, кивают друг другу головами. Кто-то кидает магнитофон на батарейках на тротуар. Ну и начинается.       Ойкава зачитывает какой-то свой недавний трек, вроде ничего не понятно, а вроде похуй, качает. Суга проходится по кругу походкой от бедра, останавливается около Тоору, тянет его за цепочку, оставляет поцелуй в щеку, а потом падает и ебашит брейк. Бокуто подхватывает, швыряет себя на голову рядом и закручивается.       После того как они заканчивают свой брейкданс-дуэт, Ойкава переключает биты и читает другой текст. Выходит Яку и вновь демонстрирует всем, кто тут истинный король крампа. Толпа оглушительно свистит, потому что Яку попал во все ноты Тоору. Следом выходят Куроо с Акааши и вызывают еще больше визгов, у них удивительный талант на месте придумывать сюжет сценки для танца.       Магнитофон начинает пищать и похрипывать, вырубаясь без возможности включить обратно. Ойкава разочарованно трясет его рукой, но ничего не помогает, потому что от тряски магнитофона батарейки не восстановятся. Бокуто кивает Льву:       — Твой выход, бро.       Лев делает глубокий вдох, прижимает руку ко рту и первые пару тактов действительно бодрые, Тоору только-только настраивается под этот бит, но Лев вдруг теряет тон и начинает сбиваться, уводя такт вниз. Звуки, которые издает Лев, напоминают перфоратор в бурлящем джакузи — шум вроде есть, ритм на грани наркотических галюнов, а еще почему-то хочется помолиться. Из толпы слышатся недовольные возгласы.       — Врубите обратно музон, он убил наши уши!       — Господи, что это?!       — Он звучал, как будто кто-то накричал в пакет, а потом пытался впихнуть это в дорожку и сэмплить с драм-н-бейсом, отстой.       Лев останавливается и поникший выходит из круга. Даже не спорит, и сам знает, что это было максимально дерьмово. Куроо с Ойкавой благодарят ребят, которые поставили магнитофон, прощаются и они всей компашкой идут в гости к Суге, куда изначально и собирались.       Суга живет вместе с Ойкавой. Дом у них абсолютный дизайнерский казус. Что-то вроде миксованного хаоса в стиле со стилем хаоса. Только такой тавтологией можно объяснить в двух словах, что же скрывается за их дверью.       Гостиная даже не пытается показаться уютной. Она просто дышит, живет и хохочет вместе со своими хозяевами. Обои совершенно не совпадают с мебелью, но все равно каким-то магическим образом выглядят, как арт-объект. Суга всегда тащит домой кого угодно, друзья, знакомые, какие-то прикольные подростки с толпы, потерявшиеся туристы, доставщики еды. Каждого гостя он просит расписаться на стене в прихожке.       На кухне пахнет сразу всем одновременно, и очень поразительно, что запахи можно разобрать. Мятный чай, пряные специи, благовония, которые Суга зачем-то поджигает, объясняя это тем, что хочет очистить ауру холодильника. Но чисто здесь абсолютно всегда, Суга внимательно следит за этим. На полках баночки, каждая подписана: «магия завтрака», «смерть от корицы», «тоору, не трогай этот рис!». Чайник, который Ойкава уже трижды пытался выкинуть, но Суга не давал ему это сделать, потому что по его мнению в нем и заключен дух дома.       В комнате большой диван, обтянутый кожей с каким-то уму невообразимым узором. Ойкава с Сугой его разрисовывали специальными красками вместе. Рядом стоит кресло-мешок, в котором по их рассказам однажды потерялся Лев и нашелся только спустя час с буритто в руке. На стенах висят полароиды, черно-белые постеры с рок-группами, наброски Куроо и листок с надписью «не забудь помыть кружку, говнюк!». Под листком около шести грязных чашек.       Лев останавливается возле граммофона в гостиной и проводит по нему пальцем. Сзади подходит Яку.       — Ты когда-нибудь слышал, как поют летучие мыши?       — Что? — Лев моргает глазами и ничего не понимает.       — Ты вышел на улицу с живым звуком в толпу. Битбокс у тебя, вот честно, сегодня особенно хуевый, — Яку усмехается и отводит взгляд. — Но ты ни разу не сломался за все время, что занимаешься этим делом. Делом, которое тебе пиздец как нравится.       У Льва будто начинают светиться глаза, а улыбка расползается до ушей. Он кидается обнять Яку, который только для виду сопротивляется, но все же обнимает в ответ.       — Это ты меня поддержал что ли сейчас?       — Не привыкай, шпала.       В гостиную заходит Суга и облокачивается в проходе, мягко посмеиваясь:       — Мори добрый сегодня, надо этот день в календаре красным маркером отметить и выпить.

***

      Суга включает кассету и садится на подоконник, свешивая ноги. Наблюдает со стороны, вроде как Куроо и Акааши уже решили, что будут исполнять на конкурсе. Суга думает, что они очень много тренируются и действительно вкладывают всю свою душу в этот номер, поэтому они просто обязаны выиграть. Но сегодня что-то идет не так.       Зал гулко отдает удары кросс по линолеуму. Куроо повторяет их связку в третий раз и все никак не получается. Они пробуют снова и снова. Суга видит — Куроо делает все правильно, все выглядит так, как и должно быть. Но у него выходит какая-то механика, словно тело онемевшее и он его не чувствует даже через боль.       — Стоп, — резко говорит Кейджи.       Куроо останавливается, нагибается вперед, оперевшись ладонями на колени. С висков стекают капли пота, майка наполовину промокшая, он тяжело дышит и поднимает голову к Акааши.       — Ну что?       — Ты не здесь, — пристально смотрит Акааши. — Где ты, Тетсуро?       Куроо вздрагивает от своего имени. Акааши вообще редко обращается к нему, называя его как-то. Обычно это просто фразы, адресованные ему, но без обращения. Значит сегодня и вправду что-то не так. Суга отворачивается к окну, будто пытаясь избежать подслушивания чужого разговора.       — Не знаю.       — Ты не спасешь выступление механическим шоу, — Кейджи вздыхает, но продолжает, — недавно ты сам меня корил за это, а сейчас что?       У Куроо в глазах пустота смешивается с бессилием, и он совсем не хочет показывать свои искренние эмоции сегодня. Поэтому он просто берет свои вещи и выходит из зала. Кейджи прикладывает руку ко лбу и беспомощно поворачивается к Суге с немым вопросом, что же сейчас нужно делать. За ним побежать? Или что? Суга спрыгивает с подоконника и садится на диван, хлопая по месту рядом с собой. Кейджи располагается рядом.       — Понимаешь, Куроо не из тех, кто садится к терапевту, заваривает ромашку и терпеливо разбирает свои чувства, — начинает Суга. — Он сначала выгорит и не заметит, затем оглянется, дальше сдохнет на сцене, — он прерывается на смешок, — ну, в переносном смысле, и только потом поймет, что все это время сам себя тащил за волосы из болота.       Акааши молча кивает и переваривает информацию в голове. В целом, Куроо реально не похож на человека, который грузит своими проблемами окружающих его людей. И то, что говорит Суга — очень похоже на правду.       — У него отец рано ушел, а мать постоянно на работах разных вкалывала и тоже довела себя. Куроо сам по себе с детства был, на улице вот насмотрелся на кого-то, его же даже не учил никто танцевать, он сам.       Суга прерывается, делает глоток из бутылки, чуть сжимая ее. По залу раздается звук продавливающегося пластика.       — Он такой одинокий на самом деле, все вот эти вот улыбки, харизма, наглость, шутки, да ведь Куроо живет по принципу посмейся над собой раньше, чем это сделает кто-то другой. Он знает, как завести толпу, но боится показать, что под этим фасадом кроется лишь пустота и страх быть ненужным.       Суга замолкает на минуту, задумывается о чем-то. Акааши терпеливо ждет, внимательно поглядывая на него. Затем тот вновь продолжает:       — У него жесткая потребность быть признанным, замеченным кем-то, ему пиздецки страшно, если его кто-то отвергнет. Отвернется от него, и все. Куроо абсолютно всегда со всеми нами поддерживает чуть ли не круглосуточную связь, потому что думает, если он хотя бы на пару часов исчезнет, то мы просто кинем его нахуй, хотя это вообще не так. И если он остановится в своем бесконечном движении, то упадет в бездну своей потерянности.       Суга смотрит прямо в глаза Кейджи, прогоняет в голове мысль, которая крутится там давно.       — Вот у тебя, Акааши, есть какая-то неуловимая глубина. Хуй знает, как поточнее сказать, может ты и так понимаешь. В тебе есть все, чего нет в Куроо. Дисциплина, порядок, профессионализм. Но вместе с этим и внутренняя борьба, он же ее сразу почувствовал.       — Сразу?       — Это такое родное для него, он просто не мог не. Может, у него синдром спасателя, раз он на себя хер положил, а тебя выдернуть из этого говна захотел. И вот он уже тогда знал, что ты сможешь понять его без слов.       Кейджи распахивает широко глаза. Больше всего удивляет не то, что конкретно Суга говорит. А то, что Суга это все знает, и знает не потому, что Куроо рассказал. А потому что Суга невероятно наблюдательный. И этот факт убивает. Акааши всегда восхищался проницательным людям. Они всегда со стороны смотрят, никак не вскрываются, и знают про всех вокруг больше, чем кто-либо.       — Ну и добило его, конечно же, предательство близкого человека.       — Тот самый с закрашенным лицом на фотке? — спрашивает Акааши.       — Видел уже, да? — Суга хмыкает и встает с дивана, отходя обратно к окну.       — Да. Кто это?       — Это был его лучший друг из команды, Куроо ему доверял даже больше, чем Бокуто. А потом тот чувак слил его и команду ради победы на каком-то баттле. Ну, типа, бабки, признание, все дела. С тех пор он не прощает пиздеж за маской холода.       Суга поворачивается и смотрит в глаза Акааши.       — У тебя тоже холод, но ты хотя бы честный. Это я так, просто.       — И что, он всегда так все на себе молча тащит?       — И не только тащит, а еще и другим разгрести помогает. Золотой человек, — усмехается Суга. — Только такие светят недолго.

***

      Тетсуро наконец-то остается наедине с собой. Без друзей, толпы, и маски. И он впервые реально слышит тишину. В голове — ничего. Пустота. И понимает, что вся его ебаная жизнь была бегством от какой-то хуйни.       У него немало амбиций, нет страха перед неудачами, он дохуя уверен в себе и все прочее. Но единственное, чего он действительно боится — это запереться один на один со своей башкой. Ну, потому что хрен знает, что в ней, блять, может всплыть. Всегда какая-то загадка черной дыры.       Но все, что действительно нужно было ему все это время, наступает именно сейчас. И он знает, что ему надо перестать делать вид, что у него нет проблем. Потому что у всех людей в этом мире есть проблемы, и это нормально. И все может развернуться гораздо хуже, если он будет хавать их в себе. Это неправильно.       У него же столько классных друзей, которые выслушают любую хуйню, которую им рассказать, потому что сам больше не можешь это вывозить в одиночку. И не только выслушают, но еще и поддержат, подскажут какой-нибудь дельный совет, а может, даже и два совета. Они любят Куроо, а Куроо любит их. Они не бросят его, что бы ни случилось. И нет ничего стремного в этом.       Потому что сильный герой не тот, кто вечно держит лицо. А тот, кто может открыться и не рассыпаться. Куроо не излечивается, он учится жить, зная про свою дыру. Он учится принимать ее и понимать, что его любят не за его старательно выращенную в себе харизму, не за клоунаду, которую он устраивает каждый раз, когда всем тоскливо, и даже не за его удивительную безбашенность в некоторых ситуациях. А просто так. Просто потому что он есть.       И Куроо приходит в зал. Тихо, по-человечески, не с возгласом «я теперь другой». И впервые честно говорит Акааши про себя:       — Мне страшно, Кейджи. Я всю жизнь считал, что если остановлюсь — меня не станет. Но блять, я просто больше не могу бежать.       И Акааши все прекрасно понимает. Он лишь аккуратно касается его плеча, слегка сжимает, почти шепотом отвечает:       — Я знаю, Тетсу, тебе не нужно бежать. Остановись и отдохни.