27/34

За окном было до боли в сердце солнечно и тепло. В такие дни в голову не приходят мысли о смерти. Хочется наслаждаться жизнью, бежать босиком по влажной от росы траве, взобраться на коня и поскакать во весь опор. Иронично, что Жатва всегда выпадает как раз на такие погожие летние деньки. Рейн кое-как отмыл руки от въевшейся в поры и под ногти крови. Ему было восемнадцать лет, он уже окончил школу и работал на скотобойне. Завтрашняя Жатва должна стать для него последней… в любом случае последней, вне зависимости от того, выберут его или нет. Руки выглядели относительно чистыми, но запах крови будто бы всё ещё оставался на коже. Рейн ненавидел это, не хотел пахнуть кровью, но мыла в их с матерью крошечном домике как назло не было. Он полез в шкаф матери, надеясь, что там есть хотя бы крошечный обмылок, сохраненный для стирки или других хозяйственных нужд, и внезапно увидел её старый рисунок. Рейн достал пожелтевший лист, бережно разгладил пальцами помятые углы. На рисунке — двое миротворцев, прикрывающих детей от обстрела. Мать нарисовала это давно, лет десять назад, после того, как отец погиб во время того самого бунта. Номера на броне миротворцев — 27 и 34 — были выведены с особой тщательностью. Он провел пальцем по линиям, оставленным карандашом. Эти люди спасли кого-то. Возможно, даже его самого. А потом их убили свои же. Рейн сжал бумагу, но затем ослабил хватку, испугался, что порвёт листок. За окном заржал конь — миротворцы объезжали округ перед Жатвой. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь занавеску, вдруг показался Рейну насмешкой. Как можно думать о жизни, о повседневных делах, когда завтра кто-то умрет? Он сунул рисунок в карман. Этот образ — мужчина и женщина в броне, закрывающие детей своими телами — не выходил у него из головы. Возможно, завтра он увидит тех, кто носит теперь эти номера вместо них. Или тех, кто их убил. Рейн вышел во двор, где мать доила козу. Она даже не подняла головы. В её молчании было больше боли, чем во всех криках мира. — Сколько… Сколько раз твоё имя вписано? — вдруг подала голос она. Рейн вздрогнул от неожиданности. Он давно уже не слышал её голоса. Нахмурившись, он попытался вспомнить число взятых тессеров, но не смог. — Не знаю, — ответил он. Сжал в руке рисунок. Он хотел попросить мать опять рассказать эту историю, но не решился. Тессеры он начал брать уже с первой свой Жатвы. То был холодный и неурожайный год, продовольствия не хватало, скот погибал от истощения, не говоря уже о людях. Рейн брал талоны на еду взамен на дополнительные бумажки со своим именем в урне для жатвы. Затем его младшие братья, девятилетние двойняшки Тео и Лео, заболели, и пришлось взять ещё тессеры на лекарства. Дети болели долго, мать выхаживала их год, но в итоге ничего не помогло — они умерли один за другим. А Рейн уже в тринадцать лет едва ли приблизительно мог сказать, сколько раз его имя брошено в урну для жеребьевки. Рейн стоял, сжимая в руке пожелтевший рисунок. Солнечный луч, пробившийся сквозь листву, освещал пылинки, кружащиеся в воздухе. — Ты ведь знаешь, что это… — мать оборвала себя на полуслове, её пальцы судорожно сжали подойник. Молоко пролилось на землю белыми каплями. Непозволительное расточительство. Он видел, как дрожит её спина под поношенной кофтой. Всю жизнь она молчала, а теперь, накануне Жатвы, вдруг заговорила. — Знаю, — коротко бросил Рейн. Он знал, что шансы растут с каждым тессером. Может, завтра его имя вытянут. Или не вытянут. Мать резко встала, чуть не опрокинув ведро. Молоко выплеснулось, впитываясь в сухую почву. — Отдай, — её голос вдруг стал чужим, хриплым. Она протянула руку к рисунку. Рейн разжал пальцы. Бумага была мятой, с потёртыми краями. Но номера 27 и 34 просматривались чётко. Мать повернулась и ушла в дом, оставив его стоять под слепящим солнцем. В воздухе пахло молоком и пылью. И кровью, всегда кровью. — Они ведь не все такие. Те, которые на рисунке… Расскажи о них. Ты говорила, что они отказались стрелять в детей участников бунта, — сказал он ей в спину. Мать застыла на месте. — Они все такие, — сказала она. — Те, кто не был такими, уже давно мертвы. Рейн почувствовал, как в груди закипает что-то тёмное и горькое. Он шагнул вперёд, хватая мать за плечо. — Ты же сама говорила! Они спасли детей! Они… Мать резко обернулась. В её глазах, обычно потухших, горел странный огонь. — И что? — прошипела она. — Их расстреляли свои же. На глазах у всех. Без раздумий. — Она судорожно сглотнула. — Твой отец был там, и его тоже убили. Рейн опустил руку. Солнце внезапно стало казаться ему слишком ярким, слишком жгучим. — Тогда зачем ты хранишь… — он кивнул на рисунок, спрятанный у неё на груди. Мать медленно провела ладонью по глазам. — Чтобы помнить. Что даже в самом аду могут найтись люди. Но это не значит, что ад от этого перестаёт быть адом.

***

В день Жатвы был выходной. Рейн снова попытался отмыться от запаха крови. Он подогрел воду в чане и принялся тщательно намыливать тело всё-таки раздобытыми обмылками. Затем взял подготовленные матерью отцовские штаны и рубашку. Рубашка была широкой в плечах — Рейн хоть и не был слабаком, но рельефными мускулами и высоким ростом не отличался. Он завязал в хвост свои тёмные волосы, машинально тронул пальцем уродливый рваный шрам от бычьего рога на скуле. Мать молча сидела за столом и мешала ложкой чай из собранных ею же трав. Рейн остановился в нескольких шагах. Думал, она скажет что-нибудь. Но она не сказала. После смерти отца она держалась, но после смерти двоих детей её душа как будто умерла вместе с ними. Она словно уже мысленно попрощалась и со старшим сыном. Рейн вздохнул и отправился на Жатву. Вышел на пыльную улицу, и солнце ударило ему в глаза. Дистрикт 10 выглядел вымирающим городком. Рейн шагал по пыльной дороге, ведущей в центр дистрикта. По обе стороны тянулись бесконечные пастбища — серо-зелёные поля, огороженные колючей проволокой, где паслись тощие коровы и овцы. Вдалеке дымили трубы мясокомбината — огромного бетонного монстра, где перерабатывали всё, что давали пастбища. Воздух был густой, пропитанный запахом навоза, крови и жжёной плоти. Иногда ветер доносил с птицефабрики едкий запах аммиака, от которого слезились глаза. Их Дистрикт представлял собой хаотичное скопление поселений вокруг центрального городка. Здесь, в «столице», находились мэрия, школы и больницы. На окраинах располагались те самые фабрики и комбинаты, которые кормили Капитолий. В стороне от города и фабрик дома становились меньше, а дороги — хуже, пока совсем не превращались в грунтовые тропы, ведущие к одиноким фермам и загонам. Сегодня со всех уголков дистрикта люди направлялись к главной площади — кто-то пешком, кто-то на раздолбанных телегах. Даже пастухи с дальних пастбищ пригнали свои стада поближе, чтобы успеть к церемонии. Рейн перешёл через высохший ручей, где когда-то была река. Теперь это была лишь зловонная канава, куда сливали отходы с комбината. На другом берегу начинался сам городок. Всё здесь говорило о бедности и запустении, но сегодня, в день Жатвы, улицы казались почти ожившими — везде толпился народ, слышались разговоры, смешки маленьких детей, ещё не понимающих, что происходит. Только взрослые молчали, зная цену этому «празднику». Навстречу шли двое парней — бывшие одноклассники Рейна. Они пинали пустую консервную банку. — Ларк! Готов к празднику? — крикнул один из них, рыжий, оскаливаясь. Рейн лишь мотнул головой, не удостоив ответом. Он знал — к полудню эти ухмылки сойдут с их лиц. Площадь перед мэрией постепенно заполнялась народом. Женщины в выцветших платьях держали за руки перепуганных детей. Старики перешептывались в сторонке. Рейн заметил соседку миссис Грей — она судорожно сжимала в руках фотографию сына, погибшего в прошлых Играх. — В этом году точно не вытянут… Не может же так два раза подряд… — пробормотала она, не замечая, как снимок мнётся в ее дрожащих пальцах. Её взгляд был направлен на стоявшую среди других детей двенадцатилетнюю дочь. Рейн отвернулся. Его взгляд упал на стройный ряд миротворцев. Он машинально пробежался взглядом по номерам на броне и заметил их — мужчину и женщину с черными надписями на груди: 27 и 34. Но это не те самые миротворцы. Эти наверняка хладнокровно расстреляют любого, кого им прикажут. — Ну что, мясник, — раздался за спиной хриплый голос. — Готов к своему звездному часу? Рейн обернулся. Перед ним стоял Торан, старший сын владельца фермы с северного поселения. — Слышал, ты уже лет пять подряд берёшь дополнительные тессеры. Надоело жить? — А тебе не надоело высираться ртом? — равнодушно ответил Рейн. Торан фыркнул, но не стал продолжать. В воздухе повисло напряжение — все ждали начала церемонии. Где-то в толпе заплакал ребенок. — Скорее всего, тебя сегодня вытянут, — бросил Торан, уже отходя. — С такими-то шансами… Рейн не ответил. Его взгляд скользнул по площади, отмечая знакомые лица. Старик Дэрри с птицефермы, его пальцы нервно перебирали тессеры. Девчонки из школы, сбившиеся в кучку, как испуганные овечки. Мясники с комбината в засаленных фартуках. Все они — часть механизма, который перемалывает жизни ради Капитолия. Где-то заскрипели микрофоны. На трибуне появился мэр — пузатый мужчина в слишком дорогом для Дистрикта 10 костюме. Рядом с ним замер эскорт из миротворцев, их броня блестела под солнцем. — Граждане Дистрикта 10! — голос мэра прозвучал фальшиво-торжественно. — Сегодня мы… Рейн перестал слушать. Он смотрел на ту самую пару миротворцев — 27 и 34. Женщина что-то шептала на ухо своему напарнику, и Рейн вдруг представил, как его мать рисует людей в точно такое же броне много лет назад. — …и пусть удача будет на вашей стороне! — закончил мэр свою речь. Две урны выкатили на середину площади. Рейн почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Взгляд упал на заплаканную миссис Грей. — Девочки! — крикнул мэр, запуская руку в первую урну. На площади воцарилась мёртвая тишина. Бумажка развернулась с сухим шелестом. — Мира Теннант! Толпа зашевелилась. Из первых рядов вышла высокая девушка с тёмными, туго заплетенными косами. Её лицо было бледным, но шаг — твердым. Слёзы блестели в глазах, но не катились по щекам. Рейн узнал ее — она помогала своей матери на птицефабрике, часто проходила мимо скотобойни с тележкой, гружённой перьями. В школе её, кажется, считали красоткой, но, честно говоря, Рейн никогда не задумывался о женской красоте. — Ну давай, малышка, — кто-то крикнул из толпы, но тут же замолк под тяжёлыми взглядами. Мира взошла на помост, подняв подбородок. Ее пальцы сжались в кулаки, когда мэр схватил ее за запястье и поднял руку вверх, как трофей. — Вот она, наша храбрая трибутка! — провозгласил он, но в его голосе не было радости. Рейн наблюдал, как она неотрывно смотрит куда-то вдаль — мимо толпы, мимо мэра, будто уже видит перед собой не площадь, а арену. Он не знал её, но вдруг подумал, что, возможно, она давно готовилась к этому дню. Не к Жатве — нет. К тому, чтобы не заплакать, когда её имя выкрикнули на весь дистрикт. По площади сновали операторы с камерами, словно стервятники. Между ними даже возникла небольшая потасовка за право взять крупным планом лицо Миры. Рейн сжал зубы, наблюдая за ними. Раньше такого не было — в первые годы после восстания трибутов просто срывали с места и грузили в поезда, как скот на убой. Никаких репортажей, никаких крупных планов. Один из операторов, толстый мужчина в нелепом фиолетовом костюме, наступил на ногу старухе из толпы. — Эй, морда! Сюда смотри! — крикнул он Мире, размахивая рукой перед её лицом. Рейн почувствовал, как по спине пробежала холодная волна. Теперь Игры становились чем-то вроде праздника для Капитолия. Не просто наказанием — развлечением. — Раньше это хотя бы не было шоу, — пробормотал кто-то за его спиной. Мира стояла неподвижно, но её глаза метались, будто искали хоть каплю понимания в этом безумии. — Прекрасный кадр! — визгливо воскликнула женщина-оператор, когда Мира наконец повернула голову к камере. — Вот это лицо! Настоящая борьба эмоций! Рейн сглотнул ком в горле. Теперь их смерть должна была быть не просто назиданием. Она должна была быть красивой. — Ну-с, теперь юноши, — сказал мэр и бросил быстрый взгляд в толпу детей. Рейн знал, что у него есть двое сыновей, и они тоже сейчас стоят где-то на площади. Рейн сжал кулаки. Сколько же там бумажек с его именем? Точно не меньше тридцати. Вдруг подумалось о том, что даже чертовы запахи навоза и аммиака — это что-то родное, что-то, от чего он не хочет уезжать. А как славно помогать в конюшне их соседу Девону Кларку! Взамен он иногда позволяет Рейну по выходным кататься верхом. — Рейн Ларк! — голос мэра гулко разнесся по площади. На мгновение воцарилась тишина. Даже операторы перестали толкаться. Рейн почувствовал, как десятки, сотни людей уставились на него. Где-то в толпе ахнула женщина — возможно, мать кого-то из его одноклассников. Он сделал шаг вперед. Ноги будто сами несли его к помосту, мимо знакомых лиц. Старик Кларк отвернулся. Торан скривил губы в подобии ухмылки. А Мира… Мира смотрела на него прямо и с пониманием. — Ну что, мясник, — прошипел кто-то из толпы, но голос звучал беззлобно — почти с сочувствием. Рейн поднялся на ступени, чувствуя, как дрожат колени. В последний раз окинул взглядом пыльную убогую площадь. Ненавистную и родную одновременно. Где-то там, за домами, остались кони Девона. Теперь они будут ждать его зря. Мэр схватил его руку и поднял вверх. Камеры защелкали. — Встречайте нашего второго трибута! — крикнул он, и в его голосе слышалось облегчение. Рейн стоял рядом с Мирой, чувствуя, как солнце печёт спину. Она не плакала. И он не собирался. Они оба знали — слёзы здесь ничего не изменят. Где-то в стороне мелькнула серая броня. Миротворец номер 27 смотрела на них без выражения. — Прощание с семьями! Пять минут! — сказал мэр. Операторы ринулись вперед, толкаясь локтями. Один споткнулся о камень, едва не уронив камеру. — Эй, парень! — кричала женщина в розовом парике, тыча объективом в лицо Рейну. — Скажи пару слов для Капитолия! Ты рад? Боишься? Он отвернулся, взглянул на мать. Она пробралась к нему сквозь толпу, сжав в руках его старую рубаху. — Ты… — она замолчала, глядя куда-то за его плечо. Оператор наступил ей на ногу, пытаясь поймать «трогательный кадр». — Мам, — Рейн резко развернулся, заслонив ее от камер. Она обняла его, впервые за много лет. — О, отлично! Настоящие эмоции! Ловите крупным планом! Мира тем временем стояла, обняв младшую сестру. Девочка всхлипывала, уткнувшись ей в грудь. — Не реви, — Мира гладила ее по голове, глядя куда-то поверх толпы. — Присмотри за курами. Один из операторов упал на колени перед ними, стараясь поймать драматичный ракурс. Его колени мгновенно покрылись пылью. — Время! — крикнул мэр. Миротворцы начали расталкивать толпу. Рейн в последний раз взглянул на мать — она уже отвернулась, уходя. Мира первой залезла в грузовик. Рейн последовал за ней. Дверь захлопнулась, отрезая назойливые крики операторов. Двигатель взревел. Их везли на вокзал.

***

Из дневника первого заместителя главного сценариста 13-х Голодных Игр Кориолана Сноу.

Жатва завершена. Операторы работали отвратительно — пропустили момент, когда трибут из 5-го дистрикта упал в обморок. Предложу Галл создать при Академии школу телевизионного мастерства — если мы делаем шоу, оно должно быть безупречным. Полный список трибутов: Дистрикт 1: Маркус Вейн — самовлюбленный болван Кларисса Флинт — слишком старается понравиться Оба из Первого — добровольцы. Как и в прошлом году. Вообще интересная тенденция. Возможно, стоит поощрять её в лояльных дистриктах. Дистрикт 2: Кас Дейрин — интересный экземпляр. Отказался смотреть на Жатву, наблюдал за миротворцами. Возможный бунтарь. Лиана Кроу — стандартный продукт академии миротворцев Дистрикт 3: Терренс Чипс — нервный, но умный Нора Вирс — технарь, бесполезна вне лаборатории Дистрикт 4: Дейн Тайд — слишком уверен в себе Марина Шелл — обычная рыбачка Дистрикт 5: Элвис Ватт — обморок при жатве. Слабак. Грета Ампер — безликая Дистрикт 6: Роджер Карго — туповат Лили Транзит — дрожит как осиновый лист Дистрикт 7: Оливер Барк — агрессивный Вайола Три — ничем не примечательна Дистрикт 8: Сэм Твид — заикается Элла Стеж — шьет даже сейчас Дистрикт 9: Харлан Грейн — пустой взгляд Милли Флаур — плакала всю церемонию Дистрикт 10: Рейн Ларк — типичный скотовод Мира Теннант — упрямая, но без перспектив Дистрикт 11: Чейз Хей — злится, но боится Зои Орчард — слишком худая Дистрикт 12: Томми Коул — пьян Дейзи Мейт — паникерша Особое внимание — Касу Дейрину из 2-го. Если выживет в первые дни, может стать интересным элементом. Пока что поставил бы на него. Остальные — расходный материал. Завтра начнём подготовку к презентации. Нужно продумать, как обыграть его нестандартное поведение.